Литературное приложение «МФ» №05, июнь 2011

А потом пронаблюдаешь, как безболезненно пройдёт через этот огонь ядвига и цапнет тебя за шейку. Может, тогда поверишь, — процедил кулон ледяным тоном и очень вовремя замолчал. Никакие слова не подействовали бы на девушку так, как постепенно проваливающееся за горизонт солнце.

Дарья поднялась мучительно медленно — ноги подгибались от страха и слабости. Прошаркала на кухню, подобрала нож, оставленный ядвигой, — на всякий случай и для пущей уверенности, а на самом деле — чтоб хоть на минутку отойти подальше от огня, оттянуть принятие решения. Стиснула ручку ножа, оценила, как нелепо он выглядит: затупившийся, короткий, с пёстрой кухонной ручкой. Нервно фыркнула и вернулась в прихожую. Постояла, прислушиваясь к ощущениям в теле, поняла, что быстро проскочить огонь, как хотелось бы, она физически не в состоянии. Придётся шагать медленно, и, если безделушка соврала, если пламя жжётся, — это мучительный конец, страшнее и больнее, чем от зубов ядвиги. Дашка судорожно вздохнула. Жить хотелось. Дико, страстно, до одури, любой ценой. Если есть хоть малейший шанс — она пойдёт в огонь, а когда жар охватит обессилевшее тело, — Даша будет знать: она пыталась, не сидела, сложа руки, всё возможное сделала. Когда девушке угрожала опасность, просыпался почти звериный инстинкт самосохранения, готовность хоть глотки грызть ради спасения себя любимой.

Дарья нервно оправила волосы, ощутила их ломкую сетку под пальцами, вспомнила, что стало с внешностью, — в груди вспыхнула ярость, сжирая остатки страха, и девушка тяжело шагнула в огонь.

Ни-че-го. Никакой боли, никаких препятствий, только лёгкое потрескивание там, где тело прорывало ткань пламени. Девушка прошла несколько огненных стен, повторяющих запутанный узор на полу, ноющий узел в желудке взорвался, заставив мучительно согнуться, а потом накатила одуряющая лёгкость и ощущение свободы. Нет, тело по-прежнему было тяжёлым и неуклюжим, но исчезла скованность, необходимость подчиняться, весь день прессовавшая сознание. Дашка, не веря своей удаче, толкнула дверь и ввалилась в пустой подъезд. За спиной с тихим шелестом гас огонь. Девушка оглянулась и успела ещё увидеть, как языки пламени втянулись в обуглившиеся полосы чертежа. Придерживаясь за перила, стиснув зубы, Дарья с трудом одолела лестницу. На первом этаже тяжело отдышалась, привалившись к стене и разглядывая сквозь дверной проём проклятый двор, где всё началось. Во дворе между тем опасно потемнело, и уже зажёгся единственный тусклый фонарь. Кулон озабоченно засопел. Даша поняла его без слов, заставила себя оторваться от стенки и на максимальной скорости, какую можно было выжать из одряхлевшего тела, поковыляла прочь. Она вышла из подъезда, пересекла сонный двор, увидела возле мусорных бачков свой — кто бы сомневался! — выпотрошенный чемодан, споткнулась пару раз на выбоинах, добралась до следующего дома и начала уже с приливом радости соображать, как бы выбраться на трассу или связаться со знакомыми. Из-за не ровного ряда гаражей вынырнула парочка. Парень с пивом в руке и звонко хохочущая, легкомысленного вида девица. Молодой человек пошатывался, девушка, наоборот, почти порхала, легко кружась на шпильках и пребывая, видимо, в пьяной эйфории.

Дашка, которая тащилась босиком, потому что в собственные босоножки не влезли раздувшиеся ноги, испытала лёгкий укол зависти. Её вообще теперь раздражали молодые и красивые. А девушка несомненно была красивая и по-кошачьи гибкая, красота угадывалась уже по пластике и летящей походке, хоть Даша не видела её лица. Дарья заставила себя одолеть неприязнь, смириться, что выглядит дряхлой старухой, и идти спросить маршрут или мобильный. Молодые люди, выйдя на пешеходную дорожку, зигзагами приближались к Дашке.

Парень поймал юркую девицу за талию, обильно расплескав пиво. Та снова заливисто расхохоталась мелодичным и каким-то знакомым смехом. Даша остановилась, неприятно поражённая. Нахмурилась, не понимая… В этот момент двое заметили её, тоже остановились, развесёлая девушка откинула волосы с лица, резко перестала смеяться и, внезапно подтянувшись, встретилась с Дашкой взглядом. Дарья прижала ладонь к лицу, силясь сдержать вопль.

Невозможно красивая, белокурая, необъяснимо юная, полная грации и силы, на неё горящими глазами смотрела ядвига.

Даша попятилась. Медленно-медленно, всё ещё не веря, что она так глупо попалась. Взбешённый взгляд чудовища жёг даже на расстоянии. Ядвига оскалилась и вкрадчиво потекла грациозной походкой к добыче. Её ничего не понимающий спутник только глупо и пьяно вертел головой. Сфокусировал взгляд, на лице отразилось недовольство, что подружка куда-то убегает, засопел, выбросил пиво, засунул руки в карманы и пошёл следом.

Даша перехватила в руке нож и завизжала. Ядвига перешла на бег, Дашка попыталась сделать то же, но совершенно ватные ноги передвигались еле-еле. Девушка видела только горящие страшным торжеством глаза ядвиги. Тут раздражённый до крайности парень догнал наконец подружку, поймал под локоть и одёрнул. Контакт взглядов прервался. Парализующий ужас отступил, Дашка припустила со всех ног (то есть достаточно медленно), но, оглядываясь всё время через плечо, увидела последующее с тошнотворной чёткостью.

Парень начал было диалог с пьяными претензиями: «Я платил за тебя весь вечер, а ты меня решила кинуть». Странности жизни, вроде истошного Дашкиного визга, его совершенно не задели. Похоже, как то часто бывает на пьяную голову, пацана зациклило на единственной мысли — будто закадрённая на вечер красотка собралась сбежать.

Ядвига, взбешённо раздувая ноздри и дёргая головой в сторону Даши, не стала его даже слушать. Вначале выдернула руку, досадливо оттолкнула, а когда не помогло, и парень полез чуть не драться — девушкамонстр так же небрежно и досадливо схватила кавалера за горло, подставила подножку и уронила на землю, расчётливо, невероятно сильно приложив виском o бордюру. Дашка видела это снова и снова: стройная девушка одним махом, словно тряпичную куклу, впечатывает здорового парня головой в белый бетонный обод.

Мерзко хрустнула кость. От этого в сущности безобидного звука Дарью сложила напополам тошнота. Та тварь убила, наверняка убила, взяла и убила ни к чему не причастного, вполне симпатичного, просто порядком надравшегося юношу.

Ядвига выпустила горло парня, небрежно отряхнула руки, глянула на Дашку, улыбнулась, облизнулась, подмигнула — и с неуловимой глазом скоростью метнулась к ней. Дарья не успела даже вздохнуть, сгруппироваться — тварь сбила её с ног, выдрала клок седеющих волос, пытаясь откинуть их с шеи, и впилась зубами в горло. Даша захрипела, беспомощно трепыхаясь.

Сейчас она не отключилась — в сознании огнём пылала мысль, что третий укус смертелен, не позволяя нырнуть в приятный туман беспамятства. Девушка замахнулась ножом, который все ещё сжимала в кулаке, но ядвига, даже не оторвавшись от горла, перехватила руку. Даша лежала, тряслась, слышала над ухом булькающие звуки, задыхалась под весом чудовища, чувствовала, как обжигающей струёй проникает в тело отрава, и осознавала, осознавала, что это конец. Рука с ножом, перехваченная ядвигой, судорожно дёргалась, но хватка твари была железной. Через долгое, долгое время ядвига её отпустила, удовлетворённо сглотнула и приподнялась на локтях, разглядывая жалкую жертву. Даша уже в голос рыдала, захлёбываясь соплями и слезами. Это невыносимо, невозможно — быть ещё живой, до последнего нерва живой, и знать, что она покойница. От слез не полегчало, а перед глазами млела в злорадной улыбке ядвига. Девушка снова отчаянно забилась, повизгивая от ярости, за которой пыталась спрятаться от непоборимого животного страха. Ядвига расхохоталась и, играючи, принялась отпускать и ловить Дашину руку с ножом, не позволяя нанести удар. И Дашка, не вынеся издёвки, уже собиралась выронить нож. Забыться в полной апатии на холодном клочке асфальта. Тварь её уже убила, пусть теперь. Пусть убирается, а не хихикает мерзким, прекрасным, полным жизни смехом.

Когда девушка почти разжала пальцы, потеплел вдруг кулон на груди и магнитом прыгнул в лицо ядвиге. Чудовище взвизгнуло. Кулон прилип к её щеке, оставляя глубокий, запахший палёным мясом ожог. Ядвига, забыв обо всём, схватилась за лицо. А Дашка, прежде чем тварь успела вскочить с неё, вогнала той нож в шею — туда же, где ядвига трижды прокусила шею ей. Тупой нож вошёл в плоть наполовину — вбить его оказалось гораздо сложнее, чем резать на кухне скользкое размороженное мясо. Даша, вопя от ужаса, столкнула с себя бьющуюся в конвульсиях ядвигу, приподнялась и всем весом навалилась на рукоять ножа. Было мерзко и тяжело — нож не слушался, края рваной раны тут же начали затягиваться. Глаза чудовища закатились, в горле булькало, руки скребли по асфальту, но ядвига не сопротивлялась — просто дёргалось тело, никак уже не управляемое разумом. Это были самые кошмарные минуты в Дашкиной жизни — она с ног до головы измазалась кровью, ярко-алой, — не чета её собственной, отравленной, — она пилила и терзала шею, но не могла допилить даже до кости, а рана то и дело зарастала болезненно-розовой кожей.

— Ничего ты там не отпилишь, кухонным ножом, — пропыхтел отпавший от твари, но ещё дымящийся кулон. — Сожги её. Видишь костёр? Только не вынимай нож из раны, а то регенерирует и очнётся.

Дашка измученно покосилась на мусорные бачки. Там тлел сваленный в кучу и подожжённый кем-то хлам. До кучи было мучительно далеко. Не больше десяти метров, но для ослабленной Дашки, да ещё если волочь ядвигу, — невозможно далеко. Только что снова располосованная ножом рана заросла на пару сантиметров. Дарья схватила ядвигу за голову, удерживая в горле нож, и тяжело поволокла, в душе надеясь, что голова вот-вот оторвётся сама. Она тащила тело долго, вначале на полусогнутых, потом ползя на коленках. За ядвигой тянулся широкий кровавый след. Кое-где остались и чёрные бусинки Дашкиной крови, сочащейся из содранных коленей.

Когда девушка тяжело втащила ядвигу головой в костёр, почти потухшее пламя вспыхнуло ярко и весело, опалив Дашке руки и волосы. Дарья с визгом откатилась, дуя на ладони. Но тут же, забыв о боли, изумлённо уставилась на жарко трещащий огонь. Плоть ядвиги горела лучше нефти.

Пламя лизало мраморную кожу и пышные волосы, бежало ручейком по пятнам запёкшейся крови. Тело ёжилось и чуть не плавилось воском. Дашка поползла задом от опасно расходившегося огня, но до последнего видела остекленевшие глаза ядвиги за горячей красной стеной. Потом огонь пожрал и глаза, оставив пустые провалы черепа, а ещё через несколько мгновений и череп рассыпался чёрными струйками пепла. Огонь, не желая успокаиваться, так же жадно затанцевал на мусорной куче, превратив в горячий горн место, где не осталось и памяти о том, что недавно было ядвигой.

Даша уткнулась лбом в коленки и разревелась.

***

— Рассказать тебе сказку?

Вокруг царила непроглядная душная ночь. Дарья лежала в скудном палисаднике за домом. Земля с каждым часом становилась всё холоднее, и девушку трясло в ознобе. Ей было удивительно плевать. Может, это вообще не озноб, а первые признаки агонии. Идти никуда не хотелось. Хотелось просто лежать, обняв себя руками, дрожать, всхлипывать, чувствовать спиной холодную землю, жить и дышать.

А вот кулон уже не единожды пытался её растормошить и дурацкими репликами портил всю прелесть последних минут бытия.

— Не надо. Расскажи, кто ты такой. Не юли. Я всё равно умру скоро, — раз уж безделушка не затыкалась, Даша решила проявить вялое любопытство.

— О, я… да, ядвига, на попечение которой я был оставлен, скоропостижно скончалась… так что стоит, наверное, с кем-то поделиться. Я — заточённый в ювелирное, кхм, изделие вампир.

— Вампиров же не существует, — Даша безразлично фыркнула. Кулон опять врёт и недоговаривает. А небо начинает сереть у горизонта. Может, ей ещё суждено увидеть последний в жизни рассвет.

— Не существует в фольклорном смысле, как мелких кровопивцев, страшилки для детей, — безделушка запиналась, то ли подбирая слова, то ли сомневаясь, стоит ли рассказывать. — Я — один глобальный, единственно возможный вампир. Такая с трудом измеримая сущность, вампир энергетический, бедствие и паразит для всего мира. Все эти поверья про вампиров пошли, должно быть, от меня. Так же, как одна из ипостасей дьявола и демона трансформировалась когда-то в фольклоре во вредного рогатого чертёнка. Я нематериален и нетелесен. Но когда получаю свободу и вхожу в силу, в мире начинают свирепствовать войны, болезни, бушевать катаклизмы… И если меня не остановить, принесу полный хаос и разрушения. Но меня всегда останавливают. Существа потусторонние, знающие о моём существовании, среди каких те же ядвиги. Полностью изжить меня нельзя. Но с каждым разом… лучше изучив мою природу, враги изобретают всё более сильные оковы. Вот сейчас… Ты не заметила, что я мил, любезен, пушист и положителен?

— Ты сварливая, ворчливая, колючая железка, по-моему, — криво усмехнулась Дашка. История походила на склеенный по швам бред.

— Хмм… Значит, моё активное сопротивление что-то да даёт. В общем, сейчас оковы не только держат в кулоне, но и полностью подавляют характер, трансформируя жажду злобы и разрушений в прямо противоположные чувства. Я должен бы мечтать освободиться, а вместо этого за тебя тревожусь и пытаюсь развлечь. Дрянное заклятьице. Ещё вдобавок вверен ядвиге для пущего контроля. Только тут неувязочка вышла. У неё неожиданно и очень резко проявились признаки помешательства, характерные для ядвигов в куда более позднем возрасте. Стукнуло милочку что-то в голову, она и сбежала.

Со мной. От многочисленного комитета по моей нейтрализации. Совершенно не отдавая себе отчёта в том, что творит. А теперь вообще почила с миром. Так что я близок к свободе, как никогда. Дьявол, и даже не могу ощутить торжества по этому поводу.

— Что, ты говоришь, будет, если тебя освободить? — Дашка перекатилась на живот, неожиданно заинтересовавшись и испытав прилив бессильной ненависти ко всему миру.

— О, я начну сосать из мира разумное, доброе, вечное. Положительную энергию. Оставаться, соответственно, будет отрицательная. Мир сам себя изничтожит. Скорее всего, состоится не то чтобы глобальный армагеддон, а медленное угасание, погрязание в зверстве и жестокости, нищета, войны, общество покатится по наклонной… Как-то так. Конечного результата даже я не знаю. Не проверял. Вернее, мне не давали проверить.

Последняя фраза растворилась в Дашкином мозгу неразборчивым гулом. Зашумело в ушах, картинка перед глазами утратила чёткость. На перекатывание, казалось, ушли все силы, тело обмякло и девушка бесславно ткнулась лицом в грязь. Несколько минут она лежала, судорожно дыша.

Потом полегчало, так что Даша смогла растянуться на земле, снять с шеи кулон и положить его у лица, в поле зрения. Её качало, даже несмотря на лежачее положение. Стало страшно, тошно не только физически, но и морально, а главное — обидно до злых бессильных слёз.

— И как же тебя освободить? — выдавила девушка жалким, тонким голосом.

— О, сущие пустяки. Всего-то разбить камень, в котором я заточён.

— Разбить вот этот вот… — Дашка погадала над названием камня и решила не заморачиваться, — …рубин? Не смешно. Раз так, я тебя сейчас здесь закопаю, — напоследок хотелось сделать гадость хоть кому-то, и Дарья начала целенаправленно ввинчивать украшение в землю.

— Разбить вот эту вот видимость рубина, — поправил кулон, сильно занервничав. — Символическим является сам акт разбиения… разбивания… да хватит мною грязь ковырять!

— Ну ладно, — Даша с трудом поднесла кулон к глазам, всмотрелась в огромный, местами залепленный грязью кровавый камень. — Сейчас попробую разбить.

— Чего-о-о?!! — голос завопил так, что у Дашки чуть не взорвались барабанные перепонки. — У тебя от ядвигового яда крыша поехала? Не смей!

Даша сухо, без какого-либо выражения засмеялась. Потом из последних сил села и из последних же сил заорала в ответ:

— То есть я умру?! Я?! Я! Просто так возьму и умру? Вот тут, в грязи, вся мерзкая, раздувшаяся, дряхлая? А они будут жить все? Сотни и тысячи лет, когда для меня уже ничего не будет, не будет вечно и бесконечно, они будут жить?! Любить, радоваться, смеяться… воровать, обманывать, напиваться и драться, в конце концов, но жить?! Конечно, я разобью этот чёртов камень, и пусть они все сдохнут! Пусть всему миру будет так же погано, как мне! — и Даша громко, обиженно завыла, бессмысленно стукая кулоном по коленке в такт рыданий.

— Знаешь, ты вполне дитя своего времени, девушка, — задумчиво-печально, с претензией на философию протянул голос. — После нас хоть потоп, и своё бесценное «я» на первом месте. Ты — квинтэссенция индивидуализма. То, что только и могло вырасти в поколении потребительства, виртуального общения, оцифрованных мозгов и установок «купи-продай-предай». Ради света, дева младая, где ваша мягкость? Ты кого-нибудь любишь? Тебе кого-нибудь жаль?

— Я себя люблю! — рявкнула Дашка. — И мне себя ещё как жаль! Ну придумай, придумай, как мне выжить, придумай! Или, я клянусь, со мной умрут все! Я не видела ещё этого мира, не сделала и десятой части того, о чем мечтала, так почему я должна оставлять все им?!

— Фантастическая сучка. Навязанную мне ипостась от тебя просто воротит. Зато истинный вампир, который освободится, будет в восторге. Но тебя это уже не спасёт. Обещаю за разбитый кулон самую жаркую сковородку в аду, раз ты так о себе заботишься. Не освобождай его! — кулон убеждал так жарко и убедительно, что Дарья нутром чувствовала фальшь. Она хотела ответить, презрительно и насмешливо, как и должно погубительнице мира, но воздух застрял в лёгких. Девушка схватилась за горло, захрипела. Сердце забилось мучительно, ускоренно, больно и везде — в ушах, в голове, в кончиках пальцев. Глаза заволокло кровью.

А Даша до последнего момента не верила в смерть. Она боялась, грозилась, обижалась и горела местью, понимала смысл обещаний скорой кончины, хотела спастись или забрать с собой весь мир, но сполна так и не поверила. До этой вот минуты, когда сердце пустилось вскачь, а лёгкие обжигало невозможностью вдоха. Девушка почувствовала, что заваливается на бок. Девушка почувствовала, что всё ещё не верит. Девушка почувствовала под пальцами холод кулона и из последних сил сковырнула длиннющим наращённым ногтём гранёную поверхность рубина. Камень легко и звонко треснул. В груди что-то взорвалось — долго, сильно, обжигающе больно. И наступила темнота.

***

В лицо подуло ветром так яростно и внезапно, что девушка заморгала и сощурилась от яркого света. Она, несомненно, где-то летела, потому что внизу просматривались пейзажи пыльного летнего города.

Неужели ад и сковородка всё-таки будут? Несмотря на это, Даша ощутила прилив иррациональной радости, обнаружив, что здесь не вечный сон и не вечная тьма.

— О, очнулась наконец, — лениво растягивая слова, промурлыкал в голове сытый довольный голос. — А я уж думал, буду обитать в этом теле в одиночестве. Ты, деточка, полдня где-то на задворках сознания валялась.

Даша постепенно, словно отходя от наркоза, начала ощущать прочие части тела. Ладони холодил металл… поручней, как она обнаружила, опустив взгляд. Узкие, элегантные ладони с тонкими наманикюренными пальчиками. Девушка стояла на крыше какой-то высотки, вцепившись в металлическое ограждение.

— Это… это был сон? — спросила она пустоту сиплым, будто и правда ото сна, голосом.

— Только что — скорее длительная отключка. А до этого ты убивала ядвигу, маялась от жалости к себе и освобождала меня, — пустота с готовностью откликнулась. Пустота, кажется, поселилась в её голове.

Дарья бездумно зажмурилась. В теле ощущалась лёгкость, энергия и небывалая сила. Казалось, она, если захочет, сможет летать.

— Моя ипостась умолчала, — продолжил голос в голове, — что я не так уж нематериален. Мне нужно тело. Он и не мог этого сказать — слишком большой соблазн для людей. Ведь это почти всесилие и бессмертие. Слышишь меня, крошка? Понимаешь меня?

Даша, кажется, понимала. По крайней мере, знала, кто это. Тот самый вампир. В её теле. В её голове. А тело и голова при ней.

Ай, значит, плевать. Голос мягко рассмеялся.

— Приятный подход. Ты мне нравишься с каждой минутой всё больше и больше.

Я вот поднялся посмотреть на этот город. Вообще на этот мир. Он будет наш, моя эгоистичная прелесть.

— А я-то думала, — Даша запнулась, поразившись мелодичности собственного голоса. — Я думала, что умерла.

— Ну что ты, — вампир фыркнул всё с той же приятной смешинкой. — Такие, как ты, не умирают. Умирают герои, умирают гении, умирают сорвиголовы или опускающие руки слабаки. А корыстные, умеющие выгребать жар чужими руками, трусливые из эгоизма, самовлюблённые, не страдающие от своей ограниченности, заложившие совесть за абонемент в спа-салон, — такие удивительно живучи, как сосущие соки мира паразиты, как… вампиры, какой ты теперь, уже не только образно, стала.

Даша поёжилась. Она понимала, что голос наговорил про неё кучу нелестных гадостей, но в общем-то не возражала. Зачем возражать, если правда? Да и потом, гадостями подобные качества Дашка считала только в других личностях, когда личности направляли оные против неё.

— А если серьёзно, — поубавил патоки в голосе новый сожитель тела, — ты не умерла, потому что я, освобождённый из камня, в тебя вселился. Яд ядвиги ничто по сравнению с моей силой. Так что ты снова молода и прекрасна, даже прекраснее, чем была. И на восстановление ушло каких-то полчаса. Ну что, о прекраснейшая, поищем зеркало?

— И мы будем пить кровь из людей? — беспечно хихикнула Дашка, потягиваясь всем телом. Ей было так хорошо, что она выпила бы что угодно и свернула сколько угодно шей, чтоб продлить это блаженное состояние.

— Нет, говорил же, я не питаюсь этой гадостью. Мы будем пить счастье мира. И жить, и цвести, и играть: людьми, событиями или чувствами. Ты сполна увидишь этот мир, как и хотела, деточка, и исполнишь всё желаемое. Мы выжмем этот мир, как тряпку.

Они в унисон торжествующе рассмеялись.

Ветер трепал золотистые волосы девушки невообразимой красоты. Она стояла на крыше, восхищённо зажмурившись, глубоко дыша и подставив лицо солнцу. Она осторожно приоткрыла глаза, затрепетав пушистыми ресницами. В глазах горели восторг, алчность, злая радость и власть.

Вадим Ечеистов [e-mail]

Последние прятки

Настаёт день, когда всё живое охватывает неодолимый страх. Люди, звери, птицы стараются спрятаться. Никто не может знать причин этого явления. Никто не знает, но некоторые догадываются, что эти прятки уже ничего не изменят.

От редакции: Когда пугает что-то материальное и осознаваемое, легче понять причину и противостоять страху. Но что делать, когда перед тобой ― чистый, незамутнённый страх?

Пётр отодвинул край шторы. Совсем чуть-чуть, только чтобы краем глаза увидеть пустынную улицу. Тут же раздался обеспокоенный шёпот:

— Немедленно закрой, Петька. Чего ты туда полез?

Свет с улицы, проходя сквозь плотную ткань штор, приобретал ядовито-жёлтый оттенок. В этом желтушном сумраке у дальней стены сидела жена, с выражением неодолимого страха на лице, и прижимала к себе детей. Сын и дочь испуганно смотрели на отца и плакали, но не так, как обычно плачут дети — с рёвом и всхлипами, — а совершенно беззвучно. Слёзы прочертили глянцевые дорожки на их лицах.

Пётр шагнул к двери:

— Успокойтесь, там пока ничего нет. Тихо. И потом, мы ведь почти на последнем этаже. Не плачьте. А я скоро приду. Ещё кое-что проверю и приду.

Он быстро открыл дверь и выскользнул в тёмный коридор. Не стоит его семье видеть, что он тоже до смерти напуган. Ещё одну комнату он отдал семье с третьего этажа. Все жители нижних четырёх этажей были временно расселены по другим квартирам. Никто не спорил, не возмущался, несмотря на то, что друзей и даже просто знакомых среди соседей было немного. Он прислушался у дверей — тишина. Это хорошо — понимают необходимость безмолвия. Страх сделал всех понятливыми.

Его кухня стала временным штабом для жителей их высотки. Четверо мужчин разного возраста сидели у стола и вполголоса переговаривались. Пётр склонился над столом и прошептал:

— А на десятом этаже дверь кто-нибудь проверил? Меня сейчас как кольнуло чтото. Я ведь не был на десятом, а вы?

Мужики переглянулись, глазами перебрасывая этот вопрос друг-другу, и пожали плечами, подтвердив опасения Петра. Он схватил с полки молоток, коробку гвоздей, и мужчины, стараясь не шуметь, бросились из квартиры.

Лифт не работал, а лифтовая служ ба, конечно, не подъедет. Единственная связь между этажами — лестница. Шесть сумеречных пролётов соседи преодолели быстрым шагом, перепрыгивая по две ступеньки сразу. Вот и десятый этаж. Так и есть — дверь открыта. Мало того, она ещё и тихо поскрипывала на сквозняке.

Пётр заглянул на площадку и с досадой выдохнул сквозь зубы:

— Там стекло выбито. Надо окно сначала заделать, а потом заколотим дверь.

— Слышь, Петруха, а чем заделаем? На этом этаже ничего подходящего не видно. А дверь сейчас никто не откроет — все полумёртвые от страха, ― резонно заметил Николай Семёнович, отставной военный из шестьдесят четвёртой квартиры.

Пётр повернулся к Олегу и Лёхе, двум одинаково крепким молодым ребятам. Оба только пять лет назад демобилизовались после срочной службы, и Лёха приехал к армейскому другу в гости. Кто же мог знать, что время он выбрал самое неудачное для поездки.

— Парни, у вас здоровья побольше, сбегайте до моей квартиры — оторвите от шкафа в прихожей заднюю стенку и тащите сюда. Этим оргалитом окно и забьём.

Друзья переглянулись и, коротко кивнув, выбежали на лестницу. Семёныч и профессор из семьдесят восьмой закурили, пряча огоньки сигарет в кулаках, а Петя боязливо приблизился к окну.

Улицы будто вымерли. Ни человека, ни птиц, ни животных не было видно. Стояла гнетущая тишина, не нарушаемая ни малейшим скрипом, свистом или шорохом. Даже листья на деревьях не шевелились.

Вид за окном напоминал старинный дагерротип — искусный, но безжизненнонедвижимый слепок с окружающего мира, отлитый из света и тени.

Николай Семёнович раздавил окурок об исписанную чёрным маркером стену, и, тихо откашлявшись, спросил:

— Эта паника началась дня три назад, а с чего? Никто не помнит? Я припоминаю, что стал внезапно наваливаться беспричинный страх, какого я раньше никогда не испытывал. Ещё помню, что первая мысль — спрятаться, забраться подальше от земли и внешних стен, и надеяться, что всё пройдёт мимо, и никто меня не заметит. Но не заметит что или кто? И откуда я это знаю? Откуда все это знают? Ведь и телевидение, и радио перестали работать. Связи нет. Кто-то сказал, что, увидев ЭТО, человек мгновенно погибает в жутких мучениях.

Но тогда откуда об этом узнал сам сказавший, если он ещё жив?

Пётр поднёс палец к губам, призывая Семёныча замолчать. Ему казалось, что, рассуждая вслух о неведомой опасности, они включают маяк, указывающий путь к их убежищу. Он был уверен, что одно упоминание об этой угрозе способно привлечь её.

Раздался тихий голос профессора:

— Знаете, Николай Семёнович, я всегда был уверен, что человек получает информацию не только посредством шести чувств, но и по другим, малоизученным каналам. За эти пути передачи информации ответственны настолько древние участки мозга, что они не способны оперировать привычными для нас образами и понятиями. Им подвластен лишь язык первобытных эмоций. Вот и идёт мощнейший сигнал в форме наполняющего каждую клеточку страха, который гонит нас в укрытие. Значит, нас ожидает что-то действительно ужасное, чего до сего момента человечество не знало.

Профессор прикурил от закончившейся сигареты новую, затянулся, выдохнул в пол облако прозрачного дыма, и продолжил: