Помоги проекту - поделись книгой:
Литературное приложение «МФ» №05, июнь 2011
Предисловие
Cегодня в выпуске «Литературного приложения» вашему вниманию предлагаются рассказы о том страшном, непознаваемом и не принимаемом во внимание современной наукой, что находится рядом и иногда вмешивается в жизнь обычных людей (то есть и нас с вами). Зачастую с трагическими последствиями. Можно ли их избежать? Либо да, либо нет — тут уж как повезёт и как поведёт себя человек перед лицом серьёзных испытаний. Существует ли вообще эта опасность объективно, или же она только в наших головах? Оказавшись в любой из описанных ситуаций, вы будете почти наверняка уверены, что это правда. Стоит ли вести себя достойно? Да, хотя это не всегда спасает. Но всё равно — да.
Артём Статин toronya@yandex.ru
Продавец кукол
От редакции: Жаловаться на судьбу — не самый лучший способ обеспечить себе долгую и счастливую жизнь. Даже при более благоприятных обстоятельствах, чем те, в которые попал герой этого рассказа.
Ночью холодно. Особенно зимой. Простая истина, известная всем и каждому. Такая ночь и такая погода созданы для семейного ужина, сказок и горячего шоколада. Или для кружки пива в дружеской компании — это уж кому что больше нравится. И уж конечно, в такой холод не стоит торчать несколько часов на улице, но несчастному Ховарду Эйбсу предстояло именно это. Если бы на центральной улице Плейсинга (впрочем, улиц в городке было всего три) был кто-то ещё, его весьма развеселили бы прыжки и приплясывания, которые Ховард совершал, пытаясь согреться.
«Элли, будь ты проклята… выгнала меня на такой мороз. Будь я проклят за то, что женился на тебе, польстившись на смазливую мордашку. Подумаешь, выпил немного с Филом за компанию!»
Учитывая то, как сильно мужчина увлёкся своими мыслями, неудивительно, что он поскользнулся и рухнул на землю. И тогда из тени появился он. Вампир. Впрочем, не вампир, конечно, но Ховард, с детства любивший леденящие кровь истории, подумал именно об этом. Вторая мысль была о мертвеце с местного кладбища. Но человек заговорил, а мертвецы, как известно, не разговаривают.
— Разрешите помочь, сэр. — Незнакомец протянул руку в чёрной перчатке. Он, похоже, питал слабость к этому цвету, потому что всё — плащ , шляпа, туфли — всё, что на нём было, было чёрным. Даже чемодан в его левой руке.
— Спасибо, вамп… э-э, да, вам. — Мужчина с лёгкой опаской ухватился за протянутую руку и поднялся.
— Позвольте представиться. Френсис Грумм, кукольных дел мастер.
Ховард опешил.
— Вы куклы делаете?!
— Вас это удивляет?
— Нет. То есть, да. Вы выглядите, как бродячий зубной врач-убийца из страшных баек. Простите.
— Ничего страшного, мне такое уже говорили. — Мистер Грумм засмеялся. —
Я открываю здесь магазин кукол, уже и дом нашёл подходящий… хотите взглянуть?
Честно говоря, Ховард не хотел. Что может быть хуже, чем ночью идти в незнакомый дом с незнакомым человеком, одетым во всё чёрное? Но нужда пересилила желание. Было очень холодно, а замерзать очень неприятно. Так что Эйбс пошёл.
— Ну, если это удобно…
— Вполне. Я, признаться, заметил, что вы долго не уходили, и… знаете, одному бывает грустно, вот и пригласил вас. — Кукольник остановился у одноэтажного дома, напротив ратуши. Это был один из немногих каменных домов в городке, что, несомненно, повышало его стоимость.
Ховард был внутри пару раз. Этот дом принадлежал местному судье, и вчера в баре говорили, что он уехал на пару недель, по важному делу.
Мистер Грумм уверенно вошёл внутрь, и зажёг свечи. С усталой улыбкой он уселся в кресло, стоящее возле окна, и вытянул ноги.
— Хорошо-то как. Путешествовать так утомительно, знали бы вы… не стойте на пороге, проходите, мистер Эйбс. Чувствуйте себя, как дома. Я затоплю камин, вы сможете отогреться.
Ховард неуверенно сел перед камином, наблюдая, как кукольник снимает верхнюю одежду. Похоже, страсть к чёрному не была абсолютной, потому что он оказался одет в белую рубашку, поверх которой красовался ярко-оранжевый жилет. Через четверть часа два человека сидели возле камина, постепенно разжимая ночные объятия зимы.
— Я никогда раньше не был в вашем городе, Ховард. Расскажите мне о нём.
— Никогда не были? А как же вы нас нашли?
Мистер Грумм улыбнулся и подтянул чемодан ближе к огню.
— Я направлялся в столицу, но вчера мне повстречался экипаж вашего многоуважаемого судьи, и он любезно согласился предоставить мне свой дом для временной торговли. Кстати, у вас в городе много детей?
— Около двадцати наберётся, мистер Грумм. Нас тут всего-то сотни полторы живёт. Плейсинг — горок маленький, уж не знаю, как вы тут собираетесь заработать денег. Мы не очень-то богаты. Живём, в основном, за счёт огородов. Зимой иногда отправляемся в большой город, на заработки…
Ещё через полчаса Ховард, сам того не заметив, рассказал мужчине обо всех своих знакомых, и о знакомых своих знакомых, а потом приступил к своему излюбленному занятию — жалобам на жизнь. Справедливости ради надо заметить, что Эйбс не был болтуном, но очень уж плохой выдался день. К тому же этого торговца куклами здесь никто не знал, так что можно было с чистой совестью говорить гадости, не думая, что назавтра Френсис побежит сплетничать.
— Представляете, выгнала на мороз, зная, что мне некуда идти! И всего-то за что?! Немного выпил. Что за баба! Ходить трезвенником, что ли? Да меня друзья засмеют, мол, у жены под каблуком. Чёрт меня дёрнул на ней жениться. Да ещё и с работой беда…
— А что с ней? — Участливо поинтересовался мистер Грумм, раскладывая на полу перед камином кукол, что хранились в чемодане.
— Да нет её, вот и вся беда. Ой, какие куклы красивые, прям как живые! Мистер, вы точно мастер. Хотя я ничего в этом не понимаю…
— Это не страшно, ведь вы способны всё же оценить красоту. Как думаете, найдётся у вас покупатель на мой товар? — Торговец хитро подмигнул.
— Ага. Так вот, — Ховард явно не собирался менять тему разговора, — работы нет, а денег от продажи овощей получилось немного, вот жена и трясётся над каждой монеткой. И пилит меня постоянно, только тем и занимается…
Мужчина говорил с каждым словом всё тише и тише, пока не замолчал вовсе, печально уставившись в огонь.
— Никчёмная у меня жизнь, мистер Грумм.
— О, просто Френсис, прошу.
— Да, мистер… Френсис. Вот что это за жизнь?! Злая жена, маленький город, дождливое лето и холодная зима. Никакого счастья. Пустышка…
— Ну-ну, дорогой Ховард, не стоит так печалиться, всегда есть выход.
— И какой? Прыгнуть с моста? — Эйбс покачал головой.
— Зачем же? Это вам не поможет. И никому не поможет. Поверьте, вы можете приносить людям радость и счастье, надо только захотеть.
— Ага, захотеть дарить всем радость и любовь… легко сказать, я ведь не такой. Чтобы стать другим, я заново должен родиться, не меньше.
— Вовсе не обязательно. — Мистер Грумм уже стоял возле камина, задумчиво вертя в руках иголки. — Ничего такого не надо. Всего одно-единственное изменение… всего лишь… Ой! Я вас уколол? Простите, пожалуйста!
— Ничего страшного, Френсис. C кем не бывает. — Ховард махнул рукой. Он чувствовал: тоска и отчаяние окутывают его, как одеяло. Так приятно, наверное, погрузиться в них, отвернувшись от этой жалкой и беспросветной жизни…
…ближе к полудню в доме судьи, над которым теперь красовалась вывеска
«Кукольная лавка Френсиса Грумма», было не протолкнуться от толпы людей, с интересом разглядывающих куклы, разложенные на столе. Пока покупали мало, больше смотрели. Но печалиться по этому поводу не стоило. Так всегда бывает.
— Ой, мамочка, смотри, кукла — совсем как наш судья! — Девочка лет семи радостно схватила фигурку за ногу. — Такой же толстый и злой!
— Лиза, не говори глупостей. — Женщина смущённо улыбнулась торговцу. — Мы её возьмём, пожалуй.
— Конечно. Рад, что вам понравилось. Обязательно заходите ещё. — Кукольник покосился на девочку. — Береги эту куклу, девочка. Она живая.
Лиза засмеялась, теребя игрушку за волосы.
— Мама, это не я говорю глупости, а дяденька продавец! Дяденька, игрушки не живые!
— Мои игрушки живые. — Кукольник лучезарно улыбнулся. — Я бы даже сказал, что они всё чувствуют.
— Как это?
— А ты заходи как-нибудь в гости. Я тебе расскажу…
Татьяна Доброносова tatyana_dobronosova@mail.ru
Ядвиги
От редакции: В ужастиках зачастую умирают несимпатичные эпизодические персонажи и выживают герои. Однако в реальности корыстные, умеющие выгребать жар чужими руками, трусливые из эгоизма, самовлюблённые, не страдающие от своей ограниченности, заложившие совесть за абонемент в спасалон, — о, они имеют куда больше шансов выжить, даже если попали в самый неописуемый кошмар…
Солнце жарило так, что жалкие остатки асфальта плавились под каблуками, и вместо лёгкого медного загара дарило сверлящую боль в висках. Из-за духоты накатывала усталость от собственного существования, а вышагивание на шпильках по колдобинам трущобного района превращалось в адский труд. Поэтому красотка Дашка, ухоженная избалованная девица, сквозь зубы не подамски материла свой дурацкий прожект.
У Дарьи разразилась катастрофа в единственной занимавшей её сфере деятельности — на любовном фронте. Богатый, поэтому нежно любимый парень отказал в какой-то прихоти, взаимные упрёки перетекли в скандал, Дашке достались эпитеты «содержанка», «нахлебница», «меркантильная дрянь» и ушат большей частью справедливых обвинений. Экспрессивная, а проще сказать, истеричная девица с визгами «я тебе докажу» собрала вещи и демонстративно отправилась влачить нищенское существование к приятельнице-студентке, заучившейся серой мышке, которая подрабатывала, где только могла, а Дашке за жалкие гроши когда-то писала диплом.
В розовых мечтах Дарьи она героично жила недельку в съёмной подругиной комнате, а горе-возлюбленный, проникнувшись такой непритязательностью, приползал на коленях с букетом в зубах и билетом на Мальдивы, чтобы солнышко быстрее отошла от облезлых обоев и пропахшего кошками подъезда.
На деле же всё случалось не как мечталось. План не задался ещё до его воплощения. Даша позвонила приятельнице — та спешно уезжала на какую-то очень срочную краткосрочную работу, комнату пересдала с радостью, просила подъехать на вокзал, у гулко газующего автобуса ткнула Дарье в руку ключи, чмокнула в щёку, нацарапала адрес, наказала не сердить хозяйку и неуклюже, нагруженная сумками, втиснулась в салон. Дашка, кашляя от дыма, осталась разбирать каракули на мятом листе.
Гордые нищенки на такси не разъезжают, поэтому девушка, вживаясь в образ, полезла с чемоданами в метро, потом пересела на маршрутку, а теперь брала штурмом лабиринт одинаково убогих, задыхающихся в пыли и отбросах, прожаренных беспощадным солнцем дворов. Скоро Дашка окончательно заблудилась, некоторое время бесцельно ковыляла на высоченных шпильках одной ей понятными зигзагами, сдалась, достала мобильник, натыкала номер студентки, и пошла дальше уже по невнятным голосовым инструкциям, перебиваемым шумом автобуса. Не сказать, что стало легче. Диалог: «Где ты находишься? — Не знаю. — Что перед собой видишь? — Забор и дерево…» продолжался добрых полчаса. Когда наконец девушка нашла вроде бы нужный двор, она была зла, испачкана, разочарована в жизни и хромала, как издыхающая кляча. Дарья тяжело рухнула на скамейку; та опасно прогнулась, скрипя прогнившими досками. Блистательная красавица трогательно прикрыла глаза руками, впервые за долгое время почувствовала себя не блистательной, а потасканной, припорошенной пылью, закопчённой солнцем, жалкой и беспомощной. Девушка со стоном стащила босоножки, закинула ноги на чемодан и почувствовала, что заползти на второй этаж чернеющего неподалёку подъезда сейчас не в состоянии. Она откинулась на ветхую, сомнительной чистоты спинку скамейки и попыталась отдышаться. Небо над редкими ветками деревьев с порыжевшими от жары листьями оказалось грязным, вязким от духоты и смога. Отяжелевшие веки загородили серую завесу небес, и Дашка провалилась в глубокую усталую дремоту.
— …На зелёной на травице сидит мёртвая девица.
Гнилью съедена краса, ворон выклевал глаза…
Невнятное частушечное бормотание, которое Дарья поначалу приняла за естественное сопровождение рваного, бессюжетно тревожного сна, неожиданно сложилось в мерзкий стишок-страшилку. Вместе со словами в мозг ворвались мерное постукивание отпадающей латкифанеры на подъездной двери, тяжесть прокалённого солнцем воздуха, человеческая запыханная возня неподалёку. Дашка резко проснулась, вскинулась, как от удара током, перевернула чемодан, неприятно проехалась босой пяткой по шершавому асфальту и испуганно заозиралась. В глаза со сна словно насыпали песку, и со сна же напала полная дезориентация. Девушка несколько мучительных секунд не понимала, почему вокруг до карикатурности запущенный двор, а на бетонном крыльце подъезда, как венец композиции — отталкивающего вида бомжиха. Двор Даша вспомнила почти сразу, а вот почухивающаяся, со злым хихиканьем что-то бормочущая бабка в стёганом тулупе явно была новым элементом декора. Дашка опасливо подцепила носком ноги чемодан, ненавязчиво притянула его поближе и, для уверенности скрестив на груди руки, хмуро уставилась на эту, с позволения сказать, женщину.
Тётка имела вид неописуемый: немытое, изъеденное липкой грязью лицо, торчащая пакля волос неопределённого цвета, потемневшие ногти, заусененные пальцы, тулуп и ватные сапоги по невозможной жаре, какие-то шнурки с барахлом на шее, проклюнувшееся из кармана горлышко бутылки. Чёрт с внешним видом, гораздо больше девушку испугали повадки неожиданной встречной. Та бормотала полусумасшедшие некротические стишки, пьяно хихикала, откусывала заусенцы, подёргивала волосы, с сальной улыбочкой подмигивала Дашке и, что немаловажно, загораживала вход в подъезд. Дарье даже пройти мимо стало мерзко. Алкоголичка, наркоманка и шизофреничка в одном флаконе — вынесла девушка мысленный вердикт. Она медленно, как будто имела дело со злой собакой, готовой в любой момент укусить, нагнулась за босоножками, не сводя глаз с бомжихи, кое-как их застегнула, резво схватилась за чемодан и вскочила, собираясь трусливо где-нибудь переждать, пока ЭТО не уйдёт.
Тут тётка заговорила.
— Молодая и красивая, да, вся такая свежая, яркая, бабочка залётная, — а во взгляде не было и намёка на доброжелательность. Зло и сварливо смотрела бабка, речитативом перечисляя Дашкины достоинства. — Что ж ты так быстро уходишь, лапочка? А ты же часто ходишь, лапочка, в это самое, кино?
Дашка, проникшись бредовостью ассоциативного ряда, отошла на безопасное расстояние и встала, нервно подёргивая чемодан. Немного поколебалась, но всётаки процедила сквозь зубы:
— Ну. Вроде того, — и скучающе побарабанила длиннющими нарощенными ногтями по чемодану.
Тётка хрюкнула и даже довольно потёрла руки.
— Что, солнца лучик, нравятся там тебе ужасы, триллеры и такое разное, какое для экстрима стоит посмотреть?
Молодёжные термины в сочетании с дурацким обращением звучали неуклюже. У Дашки руки зачесались покрутить пальцем у виска. А насчёт кино — девушка предпочитала карамельно-вязкую любовную тягомотину. Ужастиков она боялась, но регулярно на них ходила, чтоб, трогательно дрожа и закатывая глазки, уткнуться в плечо очередного спутника.
— Ну, — снова утвердительно промычала Даша.
— Хи, — умилилась бабка и застыла, вроде залюбовавшись собеседницей. — Золотце ты моё! Жалко тебе, наверное, что всё это выдумки компьютерные? Конечно, хотелось бы по-настоящему попасть в такой фильм? Вот тогда были бы острые ощущения, честно скажу тебе, лапочка, ножом до крови, до сердца острые! — она качнулась к девушке, взволнованно хрустнув костяшками пальцев и сверкая глазами.
Дашка шарахнулась ещё на несколько шагов.
— Нет, тёть, ты чего? — повернулась к бомжихе, споткнулась о её взгляд, и решила зачем-то, прежде чем сделать ноги, высказать возникшую из этого диалога мысль. — Да бред, на самом деле, что все люди в фильмах бегают с топорами и мочат зомби, или хотя бы там более-менее организованно пытаются спастись.
По-моему, у них бы в реале, ну или у меня там, психика бы не выдержала и всё такое. То есть вот я, если б попала к каким-нибудь зомби или призракам, или кто там ещё, меня бы схватила такая паника… — девушка зябко обняла себя руками, пытаясь осознать подобную жуть, — …я бы забилась в угол, схватилась за голову, зажмурилась, и визжала бы, визжала и визжала, пока меня кто-нибудь не съел, и даже бы не сопротивлялась, невозможно сопротивляться таким кошмарам, на них даже невозможно смотреть, если между вами не будет экрана телевизора… — и она, запыхавшись, умолкла, удивляясь собственному красноречию.
Тётка тоже выглядела удивлённой. Она перестала подёргиваться и сидела, якобы восхищённо, но с плохо скрытой издёвкой распахнув рот.
— Вот же браво! — единожды хлопнула в ладоши, так звонко, что Дашка подпрыгнула. — А я думала, ты только названия модных брендов перечислять умеешь. Нет, неинтересно, если сойдёшь с ума. Моему больному сознанию интересно сознание здоровое, объективно всё воспринимающее и объективно до усрачки испуганное, — тёткина речь пестрела такой разномастностью стилей, что Дарья никак не могла определить, что же та собой представляет, помимо несомненной шизофренички и наркоманки.
— Вот иди-ка, иди-ка сюда! Я тебе на ушко что-то скажу, сразу на мир подругому посмотришь, только наклонись к бедной женщине, подставь ушко, — когда бабка начала подниматься с насиженного крыльца, Дашка перехватила чемодан поудобнее и бодро рванула прочь, без сожаления пресекая этот непонятно зачем начатый разговор.
— Ну куда же ты, голубушка! — бомжиха заковыляла было следом и вдруг как взвизгнет: — Ах, жжётся!
Дашка автоматически оглянулась и обомлела. Тетка трясла рукой, а из её кармана тяжело звякнул на асфальт огромный, тонкой роботы, несомненно антикварный и дорогой, из старого тёмного золота кулон с кровавым рубином в сердцевине.
— Тё-тя-а, — заворожённо протянула падкая на побрякушки Дарья, — миленькая, ты мне его показать хотела? — и сделала два робких шажка навстречу.
Тётка прижала кулон носком сапога к земле, как будто тот мог ускакать, но наклоняться за ним не спешила, и теперь зыркала исподлобья: то на украшение — с отвращением, то на бочком подбирающуюся Дашку — настороженно-хищно. Ещё раз посмотрела на кулон, таким взглядом, как Дарья обычно смотрела на полоски для депиляции: «Будет больно, но сделать надо», протянула было руку, но, внезапно передумав, отфутболила его девушке.
— Валяй, бери. Очень подойдёт к твоим бижутерным колечкам, — сказано было без малейшего юродства, напряжённым, выжидающим тоном.
Дашку испугал тёткин, совершенно нечеловеческий — девушка не могла описать по-другому, — взгляд, но тусклый блеск золота напрочь усыпил здравый смысл и осторожность. Не веря своей удаче, Даша наклонилась за кулоном. Её пальцы легли на витую прохладу металла, и в это же мгновение ей на шею легла горячая шершавая рука. Девушка инстинктивно завизжала, вскинулась — и оказалась нос к носу с бомжихой. Подсознательно успела удивиться ядовито-зелёному цвету глаз — и тут тётка её укусила! Натурально, как в вампирских ужастиках, которых эта сумасшедшая наверняка пересмотрела, пребольно вгрызлась в шею своими мерзкими гнилыми зубами. Не было, естественно, никакого фонтана крови — не вампир же она, на самом деле! — и Дашка даже не то чтобы очень испугалась; просто стало до тошноты противно, что эта старая, немытая, наверняка заразная маньячка к ней не только прикасается, а ещё и кусает в идиотском всплеске своей шизофрении. А в следующий момент девушку нагнала паника: во-первых, болезного вида тётка оказалась на удивление сильной, и Дашка никак не могла вырваться, а во-вторых, в голове заела предыдущая мысль — ведь действительно, наверняка заразная, может, специально и кидается, чтоб заразить, и в лучшем случае беспечная дура-Дашка отделается сорока уколами в живот.
Она так и продолжала визжать и трепыхаться, бесполезно топтать напавшей ноги острыми шпильками, и тут крик застрял в лёгких, а горло перехватило, как от укола лидокаина в больнице. Даша почувствовала себя невозможно плохо — реальность поплыла, тело налилось всезаполняющей тяжестью, голова гирей опустилась тётке на плечо, каблуки под ногами, качнувшись, растворились, и она неуклюже обмякла в руках сумасшедшей. Над ухом раздался довольный смешок.
Из глубины саднящего горла вырвался стон. Дарье понадобилось несколько мучительных секунд, чтоб осознать, что это её горло и её стон. Веки были тяжелее железных створок, потому и оставались закрытыми. По всему телу разлился свинец. Нет, не свинец — вязкая болотная жижа, противная, затхлая, смердящая, связавшая кровь, облепившая нервы, комом ставшая в желудке. Когда через долгое, долгое время, помимо чувства гадливой наполненности, Даша смогла почувствовать холод бетона под спиной, то с усилием открыла глаза. Она лежала в подъезде — неуклюже и изломанно, растопырив отёкшие ноги.
Одежда измялась и местами порвалась, ступня вывернулась из босоножки, теперь та болталась на кончиках пальцев. Перед глазами качался белый прямоугольник входа. Когда солнце перестало слепить, Дашка рассмотрела пыльный двор, ту самую скамейку, на которой сидела она, то самое крыльцо, на котором сидела… Что называется, «вспомнив всё», Дарья заставила себя приподняться и опереться спиной о стену. Если б не проклятая слабость, девушка бы сейчас вскочила и бегала по подъезду, панически кусая ногти. Да, на неё же действительно напала какая-то больная психопатка, и больная не только на голову — хворающая чем-то, что моментально передалось через укус и свалило здоровую двадцатилетнюю девицу. Надо срочно скорую, срочно милицию… Дашка сжимала что-то в руке и машинально поднесла его к уху, решив, что держит мобильный. Щеки коснулся металл украшения. Даша отняла от лица руку и несколько секунд тупо смотрела на зажатый в кулаке кулон. Потом пару раз моргнула. Невозможно: чокнутая тётка оставила драгоценность у неё? Ладно. Логика психов необъяснима. По крайней мере, — девушка криво улыбнулась, — будет, чем оплатить лечение.
Кряхтя и стеная, как старуха, придерживаясь за стеночку, Дарья поднялась на ноги. Раздражающе медлительно порылась в сумочке, но телефона не нашла. Потрясающе — баба бросила кулон и польстилась на мобильный. Даша поковыляла к выходу, посматривая на украшение. Может, это никакая не ценность? Ну что она понимает в ювелирных изделиях? Уровень фанатичного потребителя, сметающего с прилавков всё, что заманчиво блестит. Кулон выглядел дорого. И приятно оттягивал руку, претендуя на натуральность металла. Дашка передёрнула плечами, решив разобраться позже, а пока спасаться из этой дыры.
Поделиться книгой: