Помоги проекту - поделись книгой:
— Самую малость. Читал какую-то книгу.
— Ну ничего, я, признаюсь, тоже в этом деле слаб… А сейчас отправляйтесь туда и выясните все что можно об этом Божкове. В Катуары я отправил Мишина.
— Слушаюсь.
Через двое суток Фомин чуть ли не наизусть знал биографию Божкова. Отзывы о нем были только положительные, более того, самые прекрасные.
Ничего, кроме того свертка, не обнаружил Фомин в сейфе Божкова. Осмотр содержимого стола тоже ничего не дал. Удивил майора только конверт, в котором лежали триста рублей и несколько визитных карточек представителей каких-то иностранных фирм. Удивило это прежде всего потому, что, уходя, отпускник не взял их с собой и даже не спрятал в сейф. На этом, собственно говоря, его исследования и кончались.
Кончились они еще и потому, что срочно позвонили от Михайлова, и совсем другие события заслонили собой все, что было связано с Божковым.
— Сегодня, через час-другой, будет арестован некий Кисляк, — сказал Михайлов. — В колумбарии того самого Донского монастыря у него ниша. Жена захоронена. В этой нише тайник…
— Готье?
— Да, представьте себе, Сергей Евгеньевич. Супруга Готье днем побывала там, открыла дверцу своим ключом и оставила букетик цветов и вот эту бумажку-фантик. Что в ней, мы еще не можем сказать. Пара каких-то условных фраз. Мы успели сделать для себя фотокопию. А бумажку ту Кисляк забрал. Идет с ней домой. Его «подберут» по дороге осторожно, без шума. А за квартирой будем наблюдать. А поскольку серый «фольксваген» ваша находка, займетесь сразу же Кисляком. Бумажка эта — веский аргумент, она будет при нем. Так что, я думаю, дальше вы сумеете правильно повести разговор. Идите к себе и готовьтесь. «Бой» ему дадите завтра. Пусть у него будет впереди ночь. Скорее всего, он проведет ее без сна. А к утру вы постарайтесь узнать все возможное об этом человеке. Анкетные данные на работе, характеристика и прочее. А дом, окружение не трогать.
Глава IX
На новую квартиру Юрьев отправился сразу же, как только «дядюшка» дал адрес. По дороге зашел в парикмахерскую, постригся и сбрил усы. Клава Дронова встретила его приветливо и без долгих разговоров выделила девятиметровую комнату, хоть и примитивно обставленную, но чистенькую. Юрьев не сказал, сколько будет тут жить, но заплатил за месяц вперед, причем вместо тридцати рублей, что она запросила, дал пятьдесят, да еще десятку на продукты: если, мол, захочет утром завтракать. При этом попросил, чтобы хозяйка не говорила соседям, что пустила жильца.
— Да упаси бог, — замахала рукой Клава. — Я вообще стараюсь с ними поменьше. И деток в строгости держу. Хочу вот их в деревню к родне ненадолго отправить. Так что беспокойства вам не будет.
День был воскресный, и Юрьев сразу ушел из дома. Позвонил Ольге из автомата.
— Я готов. Заехать к тебе или ждать, где прикажешь?
— Павлик, милый, я тут наготовила всякой всячины целый рюкзак.
— Тогда я примчусь за тобой на такси.
Два дня назад они договорились, если будет хороший день, вместе отправиться на канал и провести воскресенье где-нибудь в тихой бухте. Все эти дни он не мог подавить в себе чувства тревоги и забыть то, что произошло. Оборвалась такая важная для него связь для получения посылок, и он не имел пока других вариантов. Правда, Браун обещал позаботиться об этом, чтобы полностью не зависеть от Божкова. Но теперь Божкова не было, и Павел, подав сигнал, ждал. Он надеялся, что эта загородная прогулка, присутствие Ольги, которая с каждой встречей занимала все большее место в его жизни, снимут напряжение, дадут возможность забыться. Он даже поймал себя однажды на мысли, что зашел слишком далеко и что порой просто тоскует без нее. И это в его-то положении…
Он с трудом привыкал, особенно в первые дни, к тому, что в этой чужой для него стране все нужно делать самому, что далеко не все можно сделать за деньги. Он привыкал к общему среднему достатку, в котором жили люди. Разные люди. Но эти люди, некоторые из которых ворчали на бытовые неурядицы, в то же время были горячими патриотами своей страны. Удивительными оптимистами, верящими, что если не сегодня, то завтра все будет налажено. Эти люди не боялись за свою судьбу и судьбы ближних. Никто никогда не говорил о безработице, о падении курса акций. Люди верили в то, что они делали сообща. И у этих «инопланетных» людей были свои личные планы и интересы. Они ждали новые квартиры, ехали отдыхать к Черному морю и в Прибалтику.
С Ольгой он как-то переставал думать о всех этих внешних для него приметах страны и удивлялся духовной наполненности людей, их интересу к новым фильмам, книгам, спектаклям, картинам, их жажде знаний…
Он поднялся к Ольге. Открыв дверь, она повела его в комнату, залитую солнцем.
— Батюшки мои, сбрил свои усики! Ты мне так даже больше нравишься. — Она погладила его по щеке.
Он стоял и испытывал удивительное, давно замурованное где-то чувство стыда, стыда за то, что он лжет этой молодой женщине, которая стала такой близкой, такой необходимой ему.
— Я готова. Бери рюкзак. — Ольга улыбалась и была так хороша, что он долго молча смотрел на нее, не решаясь разрушить эту высветленную солнцем картину. — Поехали, Павлик…
— То, что вы, Вадим Петрович, являетесь агентом иностранной разведки, не вызывает у нас никаких сомнений, — сказал Фомин. — Доказательств больше чем достаточно. Некоторые я уже назвал.
За показавшуюся бесконечно длинной ночь Кисляк прокрутил в голове всю свою жизнь, стараясь найти лазейку, как-то смягчающую вину, и пришел к облегчившему душу выводу: будь что будет.
— А я и не намерен запираться, гражданин следователь, — с убийственным спокойствием сказал Кисляк. — Что я должен делать? Если нужно говорить, буду говорить. Если писать — буду писать.
— Сначала послушаем, что вы будете говорить, а там видно будет, — сказал Фомин.
— Пожалуй, сегодня впервые за свою жизнь я сам услышу о себе всю правду. То, что вам обо мне известно, не соответствует истине. В моих документах только возраст мой. Все остальное чужое. Итак, родился я…
— Минуточку, Вадим Петрович, прежде всего назовите ваших сообщников. Где они в настоящее время находятся?
— Вас интересует, не спугнет ли кого-нибудь мой арест? Нет, не спугнет. Моим сообщником всегда и везде был, собственно говоря, я сам. Хозяином, и то с недавнего времени, является некто Антон Васильевич. Иностранец. Национальную принадлежность определить затрудняюсь. Он хорошо, почти чисто говорит по-русски. Думается мне, что он из дипломатов. Еще не сомневаюсь, что это профессиональный разведчик. По характеру вроде бы мягкий, но хватка железная, скрутил он меня быстро. Тут и завертелся я юлой. Он и поставил мне на жительство человека.
— Что это за человек?
— Было это месяца два, два с половиной тому назад. После того как Антон Васильевич установил со мной связь, он предложил под видом племянника принять и временно прописать к себе Павла Юрьевича Юрьева. Отказать я не смог. Появился Юрьев в июне. Пожил около месяца, а недавно съехал. Почему, не знаю.
— Как же вдруг ни с того ни с сего взял и съехал? Без причин?
— И не знаю куда. Сказал, что навещать будет. Звонить, если надо. Да и совать нос в его дела он мне не велел.
— Хорошо. Постарайтесь как можно подробнее описать приметы Юрьева.
Кисляк ненадолго задумался. Большой рукой с коротко стриженными ногтями тер морщины на лбу. С явным сожалением заключил: «Черт те что, гражданин майор, прожили бок о бок больше месяца, а сказать что-нибудь путное о нем не могу. Парень как парень, русский, по паспорту ему тридцать два. Да больше и не дашь. Роста выше среднего, вроде бы светлый шатен. Первое время ходил с усиками, а недавно сбрил их. Внешне симпатичный, складный по фигуре, хорошо одевался. Не больно разговорчивый. Так вроде парень грамотный. Газеты и журналы читал. Но каких-то мелочей не знает. Ну, из жизни из нашей.
— Что он тут делал, в Москве? Как строил свой день?
— Точно не скажу. Я раньше него вставал и уезжал на работу. Отлучался он как-то на несколько дней. Случалось, не ночевал дома. В общем-то дело молодое. Но это уже перед тем, как от меня съехать.
— Припомните, Вадим Петрович, может быть, ваш жилец все же имел какие-нибудь особые приметы.
— Нет, гражданин следователь, не припоминаю. Симпатичный парень. Глаза нормальные. Хороший, видать, спортсмен. На третий день, как у меня поселился, купил себе эспандер. Спиртным не увлекался. Курил. Да, вот — упустил один момент. Встретил я его однажды с девушкой, он выходил из двора дома на Ленинском проспекте. Он меня не видел, а я даже поближе подошел, чтобы убедиться.
— Хорошо, продолжайте.
— Теперь я должен рассказать вам о Попове.
— О Попове? — Фомин даже пожалел, что у него вырвался этот вопрос. Но Кисляк продолжал:
— Это человек, с которого в общем-то началась моя одиссея. Сейчас он находится в Приморске и о моем аресте знать не может. Между нами существует только письменная связь. Приезжать сюда, насколько мне известно, он не собирался. Если не считать Антона Васильевича, то, — Кисляк на какое-то мгновение запнулся, затем раздельно произнес, — это единственная моя шпионская связь. Хотите верьте, хотите нет. Но я все обдумал, взвесил и твердо решил говорить только правду.
— Вот и хорошо, если так, — отозвался Фомин. — Можете начинать свою одиссею.
— Спасибо, гражданин майор. Родился я в 1922 году в местечке Ольшиевичи, неподалеку от Барановичей, в семье мельника Степана Петровича Меленхевича. В честь деда дали мне имя Петр, так что на самом деле я Меленхевич Петр Степанович. В 1939 году пришла Красная Армия. Ну и «освободила» нас от мельницы и хлебных амбаров. Отец был в общем мужик зажиточный, учил меня в гимназии. После того раскулачивания перебрались мы в Барановичи. Отец стал где-то работать по коммерческой части. В конце сорокового года заболел и умер. Я как парень грамотный поступил работать на склады при железной дороге. Там все больше по-русски говорили, ну я тоже быстро научился. А до этого знал белорусский и польский, немного немецкий. Потом, значит, война началась… Как немцы пришли — мать занялась торговлей. Я помогал ей. Да вот дернула меня нелегкая повздорить с немецким офицером. Прицепился тот к моей девушке. Избили. Оказался в полевой жандармерии. Оттуда меня — в лагерь. Мать хлопотала, только напрасно. Вместе с другими отправили меня в лагерь под Тарту, работали на ремонте железной дороги. Вот здесь меня и нашел Николай Горбачев. Он теперь и есть Попов Николай Васильевич, проживает в городе Приморске, Нагорная улица, дом семь.
— Вы с ним встречались после войны? — спросил Фомин.
— Только один раз. И совсем недавно.
— Хорошо. Продолжайте.
— Так вот этот Горбачев и уговорил меня идти в разведывательно-диверсионную школу. Честно признаюсь, уговаривал он недолго. Так я оказался в местечке Тапа в Эстонии в специальной школе. Там готовили разведчиков-радистов. У меня нашли способности к радиотехнике. Пригодились знания немецкого и польского языков. Из курсантов перевели в помощники инструктора. Потому избежал я переброски в тыл Красной Армии…
— Кем и как было оформлено ваше сотрудничество с немецкой разведкой? — спросил Фомин.
— Оно было оформлено Горбачевым сразу же по прибытии на место. Взяли с меня подписку. В ней говорилось, что я добровольно обязуюсь служить немецкой военной разведке. И кличка была дана — «Купец». Больше Горбачева я не встречал. После разгрома фашистов под Ленинградом нас перевели в Нойгоф, под Кенигсбергом. В конце сорок четвертого меня вдруг срочно начали готовить для переброски на длительное оседание в один из городов Урала. Не знаю, по каким причинам, но начальство мое от этого намерения отказалось. Отправили меня в рабочий лагерь на станцию Магдебург — Букау, где я стал значиться Кисляком Вадимом Петровичем, уроженцем города Киева, все родственники которого погибли. В начале 1945 года перевели на сельскохозяйственные работы к бауэру. Капитан Редер, мой шеф, приказал во что бы то ни стало после «освобождения из плена» обосноваться в Москве. Там, мол, меня обязательно найдут. По правде говоря, я тогда думал уехать куда-нибудь подальше, чтобы не нашли. Но так случилось, что у бауэра познакомился со своей будущей женой. Она была москвичкой.
— Достаточно об этом, Меленхевич. Остальное, о том, как осели в Москве, напишите. Вам дадут бумагу, — сказал Фомин.
— Все точно напишу, можете не сомневаться. Но у меня к вам, гражданин следователь, одна просьба. Зовите меня, если можно, Вадимом Петровичем. Привык я уже к этому. И чувствую себя проще.
— Хорошо, — улыбнулся Фомин. — Это можно. И еще один вопрос: до появления Антона Васильевича вас кто-нибудь беспокоил… оттуда?
— Нет, гражданин майор, ничего подобного не было.
— Ну ладно, Вадим Петрович, на сегодня все, — сказал Фомин.
Когда увели арестованного, он вынул из магнитофона пленку и позвонил Михайлову.
— Юрий Михайлович, разрешите к вам…
Когда Фомин вошел к Михайлову, тот кивнул ему и молча показал на стул. Мишин докладывал о работе, проделанной им в Катуарах…
— …И вот когда я уже отчаялся найти что-нибудь еще, кроме того несчастного окурка и мальчишек, вдруг появилась эта бумажка. Мы с женой Божкова нашли ее в его портфеле. Две рукописные странички. В них причина его гибели. И я уверен: это стресс. Он был в страшном нервном напряжении. И финал — сердечный приступ в лесу… В них, в этих страничках, все…
Михайлов развернул сложенные вчетверо стандартные странички и начал читать. Фомин слушал, весь подавшись вперед, сжав зубы так, что на скулах выступили желваки. Это была разгадка того, над чем он бился несколько дней. Божков писал о том, что произошло с ним в последней зарубежной командировке, он писал о мучительных днях, последовавших затем, о появлении в Москве человека по имени Павел и заданиях, которые он ему дал, о своей слабости и нерешительности, о роковой ошибке, которую он совершил, не рассказав сразу о том, что с ним случилось…
Когда Михайлов закончил читать, в кабинете на некоторое время воцарилась тишина. Фомин сидел, наклонив голову, и вдруг тихо произнес:
— «Свет»?! Там «Свет», здесь «Свет».
Мишин недоумевающе посмотрел на майора, а Михайлов спокойно заметил:
— Вот-вот, Сергей, «Свет», Евангелие… Помните, я спрашивал о «Славянской миссии»? Здесь в самом деле должна существовать какая-то связь. И я сомневаюсь, что Божков умер своей смертью. Врачи пока не сумели все установить. Ведь после того как сердце его остановилось, прошли почти сутки.
— Ты упоминал какой-то окурок, — сказал Фомин Мишину. — Окурки — такая вещь, что без них детективы не обходятся ни в одной книге.
— Это мелочь. Я уже докладывал Юрию Михайловичу. Нашел в кустах недокуренную сигарету «Ява». Эксперты утверждают, что по времени ее курили примерно тогда, когда погиб Божков. Чего-то там исследовали: пепел или прикус. Сигарета не принадлежала Божкову. В кармане его была начатая пачка «Опала».
— Но, может быть, ее выбросил один из тех, кто наткнулся на труп? — спросил Фомин.
— Может быть… А впрочем, не может. Окурок подсырел, утром была обильная роса. Значит, он пролежал ночь.
— А как же Божкова не нашли раньше? Ведь рядом дачный поселок.
— С просеки и с тропинки его не сразу можно было заметить. И сидел он, словно задремал. Если кто и увидел, мог подумать: отдыхает человек.
— Про мальчишек еще раз расскажите, — попросил Михайлов, — чтобы Сергей Евгеньевич был в курсе. Вам это дело дальше придется сообща раскручивать.
— Если идти от дачи Божкова к этой просеке, то справа есть полянка, ребята там устроили футбольное поле с одними воротами. Божков завернул на ту полянку, когда уходил в лес. Даже по мячу ударил. Ребята хорошо его запомнили. У него яркий спортивный костюм, и внешность его мне они очень точно описали. А еще двое мальчишек тогда же встретили в лесу дяденьку с маленькими рыжими усиками. Тот им прикурить не дал и спешил в ту же сторону, куда ушел Божков. Даже видели, что он побежал за ним.
— А еще какие-нибудь приметы они запомнили?
— Серый костюм, усики. Ну, рост пониже меня, и все.
— Маловато, — сказал Михайлов. — Костюм можно сменить, усики сбрить… Так что пока давайте займемся «Светом». А тут уже может быть цепочка Готье — Кисляк — Божков. И прежде всего надо разыскивать «племянника» Кисляка, может быть, он и есть тот «Пророк», который представляет «миссию». Теперь я хочу сделать вам замечание, Сергей Евгеньевич. Прослушал я еще раз пленку допроса Кисляка. И вот что обнаружил: увлекшись его прошлым и Поповым, которого, кстати, сегодня должны арестовать, вы сами увели его от «племянника». Не спросили, где именно Кисляк видел его с какой-то девушкой на Ленинском проспекте. Уточните, пожалуйста, еще раз этот вопрос. И попробуйте повозить по тем местам. Не исключено, что он найдет тот дом.
Фомин даже побледнел, выслушав этот упрек начальника.
— Сейчас же займусь, товарищ полковник. Это я точно дал маху.
— Время упущено. И этот «Пророк», настороженный арестом Кисляка, мог уже умышленно «потерять» девушку. И снова «съехать» в неизвестном направлении. Кстати, заметьте, он тоже отращивал усики…
В понедельник Юрьев встал чуть свет вместе с хозяйкой, уходящей на работу, и сразу направился звонить Кисляку. Но его уже не застал. Купил газеты и вернулся, твердо решив весь день отсидеться дома. Но в полдень ощутил голод и пошел обедать. Район этот был ему уже хорошо знаком, потому что поблизости жил Божков. У Моссовета по подземному туннелю вышел к ресторану «Русская кухня». В зале было прохладно и немноголюдно. Заказал окрошку и мясо в горшочке.
Наблюдая за компанией молодых людей, среди которых была девушка, чем-то похожая на Ольгу, стал вспоминать вчерашнюю поездку за город. Свежий ветер и теплое солнце. И веселый смех Ольги. И ее печальные глаза, когда она рассказывала о своей неудачной судьбе, о бывшем муже. А ему казалось, что с ней бы мог идти легко и просто, слушал ее голос, радуясь ее непосредственности и доверчивости.
После обеда бродил по улице Горького, на улице Чехова долго стоял у старой, чистенькой, недавно отреставрированной церкви. В голубое небо упирались купола. Церковь не работала. Это был просто памятник прошлого. А люди шли в кинотеатр, построенный уже теперь. Но ведь православная религия когда-то была могучей властью над душами в этой стране, стране его предков. Даже цари и те трепетали перед главами церкви. Но вот она утратила свою власть под силой новых идей. Дети здесь знали, кто такие Маркс и Энгельс, но вряд ли сумели бы объяснить, что такое Иисус Христос.
Юрьев вдруг почувствовал, насколько мелка и неперспективна миссия, с которой его сюда направлял Хаас. Браун — другое дело.
Вера… Она давно пошатнулась в нем самом. А здесь рушились последние мосты, связывавшие его с ней. «Царство сатаны», в которое он попал теперь, действовало на него отрезвляюще. И злило, что столько лет он наивно готовил себя к борьбе с этим «царством», причем с помощью божьего слова.
Что им руководило сейчас? Пожалуй, одно — программа, заданная Брауном. Хаас давно отодвинулся на задний план. Понимал его только Браун. Павел не думал уже о деньгах, которые регулярно перечислялись на его счет, не думал он о безоблачном будущем, которое ему сулили после возвращения. Он был рабом этой программы и должен был, как робот, четко выполнять ее.
Дождался вечера, позвонил Кисляку. Тот упорно не снимал трубку. Ни в восемь, ни в девять, ни в десять. Он было даже решился съездить туда сам, но потом передумал и устало отправился на новую квартиру.
Рано утром в пятницу Кисляк опять не ответил. Тогда, незадолго перед обедом, Павел решил позвонить ему на работу. Набрал номер. Когда на другом конце провода ответил женский голос, попросил Вадима Петровича.
— Мария Ивановна, тут Кисляком интересуются, — услышал Павел. — Что ответить-то?
Через некоторое время в трубке прозвучал другой голос, видимо принадлежавший Марии Ивановне, которая спросила, кому требуется Вадим Петрович.
— Это племянник, — после некоторого колебания ответил Павел. — Вы же ему, я знаю, наряды выдаете. Он сам телефон давал.
— Вы что же, ничего не знаете?
— Нет. А что случилось? Я звонил ему домой вечером, он не отвечал. Вот позвонил вам.
— Не знаю, голубчик. Вчера сюда позвонил сосед Вадима Петровича и предупредил, что того забрала «скорая помощь» с острым приступом аппендицита. Мы еще не уточнили, в какую больницу. Поезжайте к соседу, голубчик, он, наверное, знает, куда положили дядю. И нам скажете, навестим его.
— Большое спасибо. — Павел повесил трубку.
Поделиться книгой: