Камрань, или Последний «Фокстрот»

Конечно, такого начальника нельзя было не уважать. Багаж знаний был не ограничен! Но его также невозможно было и любить. В службе он руководствовался принципом «если подчинённые в течение дня хотя бы раз не называют командира мудаком, то его пора снимать с должности».

Оставаясь верным себе, командир в итоге назвал меня лентяем и задал выучить наизусть несколько объемных глав Корабельного устава. Со сдачей непосредственно ему. Пока не выучу — на берег ни шагу! С тоской глядя на пухлую синенькую книжицу, я понимаю, что неделей тут явно не отделаешься. А с другой стороны, получить взыскание от такого человека — хоть и неприятно, но совсем не обидно…

Во втором отсеке светло и по-домашнему уютно. В аппендиксе за кондиционером на койке помощника командира спит доктор Ломов и трогательно, совсем по-детски сопит. Бедный Сёма, нелегко ему приходится! Нам хоть вахты вносят в жизнь какое-то разнообразие, а ему только и остаётся, что спать сутки напролёт. Иногда он достает свой операционный инструментарий, раскладывает блестящие скальпели, трубочки, ножницы и щипцы. С тоской смотрит то на моряков, проходящих мимо, то на свой устрашающий арсенал. Видно, что ему очень хочется кому-нибудь что-нибудь отрезать. Но все вокруг — здоровые, как кони, и Сёма, тяжело вздохнув, медленно складывает инструменты назад в чемоданчик.

Из-за дверей кают-компании временами раздаётся приглушённый шелест перелистываемых газет. Несколько свободных от вахты офицеров изучают прессу. Они стараются не шуметь. Переворачивая страницы, делают это сосредоточенно и аккуратно, словно находятся в чужом туалете и стесняются лишний раз прошелестеть. Шутник-старпом всех озаботил заявлением о том, что газетный шелест распространяется под водой на три с половиной мили и что, листая газеты, они демаскируют нас перед вероятным противником. А у нас, как-никак, объявлен режим тишины!

Сам старпом также расположился в кают-компании, но он, как всегда, занят делом — что-то безостановочно пишет в засаленный и взлохмаченный журнал. Планы мероприятий, надо полагать. Должность старшего помощника — самая беспокойная и неблагодарная на корабле: даже в свободное время — не до отдыха. Скорее всего, режим тишины понадобился лично ему, чтоб не мешали работать.

Но вот, пройдя всю подводную лодку из кормы в нос, я оказываюсь в первом отсеке. Дальше идти некуда. Если не нагулялся, можно ещё раз сходить в седьмой и снова вернуться обратно. Аккуратно, без стука прикрываю за собой железный блин переборочной двери, плотно прижимаю-задраиваю её рукояткой кремальерного запора и прохожу в отсек. Здесь гораздо темнее, чем во втором и на первый взгляд не так уютно. Хотя данное помещение не очень приспособлено для проживания, однако не менее двадцати человек личного состава постоянно обитают тут. Честно говоря, это сразу ощущается. Запах пота, стоячих носков и несвежего белья смешивается с запахом хлеба, воблы, квашеной капусты и, кажется, резины.

Вдоль бортов отсека тянутся торпедные стеллажи. Длинные тёмно-зеленые сигары лежат на них попарно в три яруса на специальных ложементах. Винты хищно поблескивают изогнутыми, до остроты ножа отточенными лопастями. Во избежание неприятностей в случае самозапуска лопасти зажаты специальными ярко-красными стопорами. На головные части торпед натянуты стеганые дерматиновые чехлы. Больше трехсот килограммов взрывчатого вещества скрывает каждая из них. Но никто об этом не задумывается. Прямо на чехлах, на прохладных трубах торпед и в ложбинах между ними оборудованы импровизированные лежанки: засаленные матрасы, вытертые одеяла, асфальтового цвета подушки и желтоватые одноразовые простыни покрывают практически все поверхности стеллажного боезапаса.

На уровне второго яруса между торпедами имеется узкий проход — съемные мостки из пайол. По этой узкой дорожке и перемещается вдоль отсека личный состав. С прохода можно без труда попасть как на второй ярус, располагающийся чуть ниже уровня ног, так и на престижный третий — на уровне груди. На торпедах же первого яруса, находящихся в самом низу, под скрипучим настилом, обитает молодёжь — «черпаки», «ду́хи» и «караси». Всё свободное пространство заполнено продовольствием: буханками заспиртованного хлеба в пакетах, коробками с консервами, мешками с сушеной картошкой, крупами и т. п.

В отличие от второго отсека, режимом тишины здесь никто особо не озабочен. На небольшой площадке перед торпедными аппаратами в окружении фанатов сидит местная знаменитость — матрос Бараков, наш Ричи Блэкмор и Владимир Высоцкий в одном лице. Злостно нарушая режим тишины, он нещадно молотит по струнам гитары и надрывно хрипит: «Спасите наши души, мы бредим от удушья…» Песня исполняется с такой экспрессией, что в наступившей вслед за ней тишине мне действительно стало трудно дышать. Я тут же попросил Баракова исполнить что-нибудь лёгкое и жизнеутверждающее. Поломавшись для порядка, как и положено звезде, он вновь запел, на этот раз что-то из Антонова.

Должен сказать, что Бараков был действительно неординарной личностью, хотя петь не умел совсем. Вернее, не умел петь своим голосом. Его у Баракова не было совершенно. Что бы он ни исполнял, делал это голосом того артиста, чью песню в данный момент представлял. И это была совсем не пародия, просто по-другому у него не получалось. Помнится, услышав Баракова в первый раз со стороны, я, будучи уверенным, что это кто-то включил на полную громкость магнитофон, недолго думая, потребовал сделать звук потише.

Посидев в первом с полчаса, прослушав «вживую» Розенбаума, Новикова и Кузьмина, я пошёл домой — в свой седьмой отсек — готовиться к заступлению. Через полчаса наступит моя очередь сидеть в центральном посту вахтенным офицером. До этого надо ещё успеть собрать личный состав своей боевой смены, проверить его и проинструктировать.

Глава 4

Мичман Гаврилко

После сложного букета миазмов, которые, находясь в первом отсеке, я практически перестал ощущать, во втором дышится необычайно легко. Сёма продолжает сопеть за кондиционером, не удосужившись за это время перевернуться на другой бок. Спорщики из центрального поста перебазировались в кают-компанию и всё ещё пытаются поломать штурмана. Но это бесполезно. Борисыч стойко держит оборону и с жаром доказывает, что насаждаемые в стране гласность и демократизация ничего хорошего не принесут.

Проходя мимо поста гидроакустика, я заглянул и туда. В тесном, похожем на усечённый пенал помещении рубки, до предела заполненном различной аппаратурой, сидит, обратив взгляд на мерцающий экран, старший мичман Гаврилко. Это самый старый и заслуженный член нашего экипажа. К моменту описываемых событий возраст его уже хорошо перевалил за полтинник, и за плечами Павла Ивановича имелись не менее двух десятков полноценных автономок и длительных боевых служб. Он застал ещё те давние времена, когда наши лодки отправлялись на боевую службу в Индийский океан, заходили в порты Йемена, Сомали, Эфиопии и Чили.

Самый первый свой дальний поход Пал Иваныч совершил вообще в доисторические времена, будучи ещё матросом срочной службы. В пятьдесят восьмом году дизельная подводная лодка 611-го проекта, на которой матрос Гаврилко исполнял обязанности рядового гидроакустика, за четыре месяца прошла 20 000 морских миль! Вдоль побережья Северной и Южной Америки она спустилась до шестидесятого градуса южной широты, то есть почти до Антарктиды, и, выполнив все поставленные задачи, благополучно вернулась на Камчатку.

Поход был организован как научная экспедиция. После запуска первого спутника учёным потребовалось уточнить кое-какие параметры гравитационного поля Земли и произвести необходимые измерения. Надводный корабль для этой цели не годился, так как из-за качки получалась большая погрешность. Было решено отправить подводную лодку с представителями науки на борту — с тем, чтобы, пройдя по заданному маршруту, они замерили и уточнили всё что надо. Подводники и наука с честью выполнили возложенное на них задание партии и правительства. Для этого на протяжении всего пути следования пришлось через каждые 90 миль останавливаться, погружаться на глубину 100 метров и находиться там до окончания замеров. В итоге ко времени возвращения на базу общее количество погружений и всплытий достигло 232! На широте Панамского канала пополнились запасами топлива, воды и продовольствия с поджидавшего в заданной точке танкера. Сменяя друг друга в течение недели, личный состав имел возможность несколько дней отдохнуть на его борту. Не покидали лодку только командир и механик.

Павел Иванович частенько делился с нами, молодыми, своими воспоминаниями об этом походе. Очевидно, потому, что был он для него первым и столь необычным, впечатления оставил самые яркие. Например, именно от Пал Иваныча я с удивлением узнал, что бывают такой силы шторма в Тихом океане во время которых качка в два-три градуса ощущается даже на стометровой глубине. На тридцати же метрах лодку валяет практически так же, как и на поверхности.

Бывали тогда и казусы. На обратном пути, следуя вдоль гряды Алеутских островов, неожиданно обнаружилась работа чужого гидролокатора. Времена были трудные — холодная война и всё такое. Сыграли срочное погружение и приготовили торпедные аппараты к бою. Но вражеская субмарина повела себя как-то странно. На огромной скорости она стала носиться вокруг нашей подводной лодки, оказываясь то с правого борта, то с левого, а то и вообще проплывая над палубой. Почуяв неладное, всплыли. Открыв люк и оказавшись на мостике, командир тут же понял, в чем дело. Фырча и разражаясь звуками, поразительно напоминающими работу гидролокатора ПЛ, средних размеров кит любовно обнюхивал борт подводной лодки — приняв её, очевидно, за весьма привлекательную и интересную во всех отношениях самку. Только незамедлительно запустив дизеля и, что называется, дав газу, подводная лодка благополучно избежала изнасилования.

Прослужив матросом положенные тогда на флоте четыре года, Пал Иваныч остался на сверхсрочную и получил звание старшины. В шестидесятых-семидесятых годах дальние походы посыпались на него как из рога изобилия. Советский военно-морской флот уже представлял собой грозную силу, и наши подводные лодки действительно бороздили просторы Мирового океана. Длительность боевых служб порой доходила до пятнадцати месяцев, а их, как мы помним, у старшего мичмана Гаврилко было не менее двадцати!

Только за один такой поход на не приспособленных к плаванию в тропиках дизелюхах всем членам экипажа надо было давать персональную пенсию и звание Героя Советского Союза в придачу… Ничего подобного, как вы понимаете, Павел Иванович не имел. Единственное, чем облагодетельствовало его государство за многолетнюю и многотрудную службу, — выделило двухкомнатную квартиру со смежными комнатами в панельной пятиэтажке. Это случилось не так давно, лет пять тому назад. А до того времени всё его семейство — жена, тёща и школьница-дочь — проживали на 18 квадратных метрах образцовой коммуналки.

Въехав в новую квартиру и наконец-то получив в свое распоряжение отдельную комнату, Пал Иваныч хотел было уйти на пенсию, выслуга лет давно позволяла, но незаметно подросшая дочь неожиданно вышла замуж и привела домой худосочного, прыщавого одноклассника-мужа. А через пару месяцев вообще разродилась голосистым наследником-внуком. Облюбованная Павлом Ивановичем отдельная комната, как вы понимаете, тут же была отдана молодым, а сам Пал Иваныч вместе с пока ещё любимой женой перебрался в проходную комнату, где вновь оказался в теснейшем огневом контакте с давно уже ненавистной ему тёщей.

Видя такое дело, старший мичман Гаврилко резко передумал выходить на пенсию. Вновь вставший с необычайной остротой жилищный вопрос решать никто уже не собирался. Записавшись в очередь на расширение, Пал Иваныч сделал то единственно возможное, что было в его силах. Оставалось только покорно ждать, не очень, кстати, и долго: лет пять, ну, в крайнем случае, десять. В этот период единственной отдушиной в жизни Пал Иваныча оставалась служба.

Только здесь, в привычной обстановке, в прочном корпусе подводной лодки он мог отдохнуть от детского крика, от выяснения отношений с женой, у которой на старости лет стал портиться характер, и от позиционной вяло текущей войны с тещей. Кому-то может показаться несколько странным словосочетание «отдохнуть в прочном корпусе подводной лодки», но относительно старшего мичмана Гаврилко ничего странного тут нет. Это был железный человек, настоящий моряк и подводник. Я думаю, что именно про таких людей написал в свое время поэт: «Гвозди бы делать из этих людей, крепче бы не было в мире гвоздей!».

Служить Пал Иваныч решил до тех пор, пока не выгонят, героически не погибнет на боевом посту или не умрет своей смертью. Узнав, какая подводная лодка в ближайшее время должна уходить на боевую службу, он сам напросился к нам в экипаж и был сейчас несказанно рад полученной возможности на полгода оторваться от опостылевшего ему быта и обожаемых родственников.

Перекинувшись с Павлом Ивановичем парой дежурных фраз, я попросил его дать мне послушать шумы моря. Отнёсшись к моей просьбе с отеческой благосклонностью, Пал Иваныч протянул наушники и стал терпеливо объяснять, какие звуки к чему относятся. Затем он включил катушечный магнитофон и продемонстрировал различные шумы в записи. В итоге через десять минут я уже знал, какой звук должны издавать винты противолодочного корабля, атомной подводной лодки, авианосца и даже низколетящего вертолета. Надев наушники и вновь погрузившись в шумы моря, я ничего похожего в оригинале не обнаружил. Война, таким образом, затягивалась на неопределённый срок. На этот же неопределённый срок откладывалось и наше возвращение в базу…

В центральном посту, куда мне скоро предстоит водворяться вахтенным офицером, всё как обычно — тишина и покой. На глубиномере — те же самые пятьдесят метров. Рулевой, время от времени покручивая штурвалом в ту или иную строну, удерживает стрелку репитера гирокомпаса на заданном делении. Боцман делает приблизительно то же самое, но только удерживает стрелку по глубине. При деле и штурман — остро отточенным карандашом делает очередную запись в навигационном журнале. Старпом и приготовившийся уже к сдаче вахты помощник командира контролируют этот нехитрый процесс управления подводной лодкой и вяло переговариваются между собой на отвлечённые темы.

Глава 5

Наши достижения

За час, в течение которого я отсутствовал дома, ничего экстраординарного не произошло. Никто не сбежал в самоволку, не напился и даже по морде не получил. Из двадцати человек постоянных обитателей седьмого отсека бо́льшая часть оказалась на месте, остальные разбрелись по кораблю: кто-то пошёл в гости, кто-то по делам, кто-то, как я, решил прогуляться. Оставшиеся восседали на койках, почтительно полуобернувшись в сторону матроса Самокатова — лидера местной шайки «годков», и с упоением занимались флотской травлей. В ситуации, когда с пользой для души необходимо убить время, занятие это весьма достойное и традиционно вызывающее интерес у всех категорий военнослужащих. На этот раз трёп шёл о разных невероятных достижениях и героических поступках, которые кто-либо из них совершал.

Позволю себе выделить несколько строк для характеристики столь замечательной человеческой особи, коей являлся Самокатов. В первой книге я его уже представлял, но для читателей, которые начали со второй, повторюсь. Не знаю, удалось ли в своё время Феде хлебнуть тюремной баланды, но он изо всех сил старался соответствовать избранному образу авторитетного блатаря. День и ночь он ломал комедию, стараясь во всём походить то ли на американских гангстеров, то ли на родных наших урок. Для этого он хитро щурил глаза, презрительно кривил губы, говорил сиплым придушенным голосом и где надо и не надо вставлял старательно заученные лагерные обороты. Кличка «Камаз» весьма соответствовала его неординарной наружности. Чем-то неуловимым: грубыми чертами лица, габаритами, сверкающей фиксой во рту, манерой шумно передвигаться, кряжистостью и коренастостью, а также своей неподражаемой стоеросовостью — Самокатов очень напоминал сего достойного представителя отечественного автопрома.

К моменту моего возвращения в отсек Самокатов уже успел выступить и показать себя, как водится, во всей красе. Отмечу, что рассказы его разнообразием сюжетов не отличались: всё предсказуемо крутилось вокруг того, как он кому-то «дал по морде» или «вырубил с одного удара». Вот и на этот раз Федя предстал перед аудиторией в обычном своём амплуа — непобедимого героя и сокрушителя челюстей.

— Ха! Ша! Хрясь! — эффектно завершил он очередной спич. И даже не слыша его полностью, мне этого оказалось вполне достаточно, чтобы понять, о чем шла речь. Получив причитающуюся дозу подобострастных восторгов, Федя вынужден был уступить трибуну очередному рассказчику и снизойти до роли рядового слушателя. Чужие достижения и подвиги мало его интересовали, Федя предпочитал красоваться сам, но, сообразив, очевидно, что и в собственных восхвалениях надо иметь чувство меры, решил сделать перерыв.

Сменивший на трибуне Самокатова матрос Ашот Саакян — маленький, кривоногий армянин родом из Москвы, у которого волосы росли даже из ушей — поведал, как соблазнил свою школьную учительницу английского языка. Он её, оказывается, не просто соблазнил, а сделал это прямо на улице, среди зимы, при двадцатиградусном морозе! Перед этим недели две он её старательно охмурял: выучил наизусть стихотворение Бернса и пару сонетов Шекспира в оригинале. А в один прекрасный день набрался наглости и предложил проводить домой. Молодая учительница проявила недопустимую легкомысленность. До дома, где её ждал любимый муж (философ или ботаник из этой же школы), они не скоро дошли, страсть взыграла прямо по дороге. Со слов Саакяна, обе стороны при этом остались друг другом очень довольны, испытали чувство самого глубокого удовлетворения и даже ничего почти не отморозили.

Единственной неприятностью в этом случае было то, что учительница безумно влюбилась, потеряла голову и обо всём рассказала мужу. Муж её, конечно, простил (философ всё-таки оказался!), но под угрозой преследования на выпускном экзамене потребовал от Саакяна оставить в покое его жену и никогда не попадаться ей на глаза. В итоге, чтобы не разбивать молодую семью и не получить в аттестат двойку, Ашот вынужден был поменять школу.

После Саакяна эстафету принял казах Бахытов. Он завел повествование о своих спортивных достижениях: о том, как в составе сборной Семипалатинской области по футболу объехал весь Казахстан, Узбекистан, Туркмению и пол-России. Нетрудно было догадаться, что его сборная безжалостно крушила все остальные сборные и делала это практически всухую. Понятно, что и голы при этом забивал исключительно один Бахытов. Он так подробно принялся живописать свои триумфы, что рассказ обещал затянуться часа на три. После пятнадцатой или шестнадцатой победы Бахытова беспардонно прервал одессит Макс Кумпельбакский (по отчеству, кстати, Жоржевич). Чтобы при выговаривании этого кошмара не сломать язык, старпом несколько упростил произношение, и с его легкой руки Кумпельбакского все стали именовать сокращённо: Эм Жо.

Достижениям Эм Жо также не было конца. Он оказался и лучший пловец — один раз до Крыма чуть не доплыл (встречный ветер помешал), и лучший рыбак — рыба, которую Эм Жо выловил, оказалась такой невообразимой длины, что не хватило рук показать! Одних только приводов в милицию у него было не менее двадцати, и не менее двадцати раз менты его просто не догнали. Когда же Кумпельбакский принялся живописать свои криминальные подвиги — как гонял наперстки на Привозе, как на Дерибасовской разводил лохов, сколько фраеров при этом опустил и какой он тогда был богатый — его решительно оборвал грузин Дато Гогианишвили.

Бросив на Эм Жо пренебрежительный взгляд, каким воспитанники подготовительной группы детского сада удостаивают сопливых малолеток из младшей группы, Дато принялся рассказывать о настоящем богатстве: какой у него под Батуми двухэтажный особняк, сколько на каждом этаже комнат, какая чёрная «Волга» стоит в гараже, и какую вишнёвую девятку подарит ему отец после возвращения со службы.

Торжество Дато обещало быть абсолютным и бесспорным. Все с завистью смотрели на него. Даже Эм Жо не нашёлся что ответить. Кто-то, правда, поинтересовался истоками такого богатства. В ответ на вражескую вылазку Дато пояснил, что его семья занимается цветами, что у них два гектара теплиц, и денег столько, что их не то что куры не клюют, а просто класть некуда. Полный триумф Дато был уже обеспечен, но тут в разговор включился азербайджанец Али Мамедов и вероломно перехватил пальму первенства.

Али заявил, что у него дом вообще в три этажа, а у отца аж две чёрные «Волги» и каждая из них гораздо чернее, чем та, которая стоит в гараже у отца Дато. А лично у него, у Али, девятка, которую Дато только обещают купить, давно уже есть и вот уже два года терпеливо ждёт возвращения хозяина со службы. И цвет у неё не какой-то там паршивый вишнёвый, а самый наимоднейший металлик. Что же касается денег, то их у отца Али так много, что в доме некуда класть уже не деньги, а сберегательные книжки!

Тут же возник жаркий спор, готовый перерасти в драку. Горячие восточные парни наскакивали друг на друга, вопили на весь отсек и брызгали по сторонам слюной. Дато кричал, что дом у него хоть и в два этажа, но в подвале имеется двадцатиметровый бассейн, тренажерный зал и сауна. Что, продав все цветы, выращенные за один только месяц, его отец на вырученные деньги запросто может построить третий этаж и даже четвертый. Мамедов, перебивая, доказывал, что цветочный бизнес — это детский сад, а вот чёрная икра — это настоящий высший класс, что у него в доме тоже есть подвал, и в нем тоже бассейн, только длиной не двадцать метров, а все пятьдесят…

Без сомнения, продлись этот спор ещё пару минут — дело бы кончилось кровавой поножовщиной, но тут подал голос Самокатов. Ему, впрочем, было совершенно наплевать, кто из спорящих джигитов богаче и влиятельнее и кто из них одержит верх в результате грядущего мордобоя. Федю волновало только одно: уже минут двадцать, как он не ощущал себя центром внимания, а находиться в таком положении Самокатов не привык. Решив, что пришла пора вновь заявить о себе, Федя грубо оборвал спорящих. И тут же наступила мертвая тишина! Вот что значит собственноручно заработанный авторитет! Все обречённо приготовились слушать очередную байку Камаза про то, как он кого-то урыл, но, к всеобщему удивлению, на этот раз Федя изменил своему амплуа. Как вы думаете, чем ещё, если не мордобоем, мог похвастаться истинно русский человек? Правильно — сколько он выпил водки!

Здесь Камазу также не оказалось равных. Куда там до него какому-то Гиннесу с его паршивой книжонкой! Мировой рекорд — три бутылки водки на брата, затем «на посошок» ещё по бутылке, потом на дискотеку и плясать там до утра — никто поставить под сомнение не осмелился. Таким образом, в споре за первенство в номинации «Наши достижения» убедительную победу вновь одержал Самокатов. Все остальные соискатели вынуждены были признать свое поражение и благоразумно заткнуться.

А тут как раз и время вахты подошло. Прозвучала команда очередной боевой смене построиться в коридоре четвертого отсека на инструктаж, и половина аудитории спешно покинула помещение. Приведя в порядок форму одежды, поправив на поясе красную коробочку ПДУ, я также проследовал в четвертый отсек. В ставшем непривычно пустым седьмом остались лишь трое свободных от вахты: Саакян, Кумпельбакский и Паша Великов. Вахтенный седьмого отсека, матрос Бахытов, готовясь к смене, принялся подметать средний проход. Чтобы не мешать ему, Эм Жо запрыгнул на свою койку на втором ярусе, немного повозился, и скоро оттуда послышалось его размеренное сопение.

Саакян, с тоской оглядевшись по сторонам и не найдя, чем ещё можно заняться, последовал примеру товарища.

Глава 6

Письмо любимой

Оставшийся в одиночестве Паша Великов, недавний «карась», а ныне полноценный «полторашник», продолжающий тем не менее по старой, вероятно, привычке, ходить с синяком под правым глазом, решил заняться делом.

Он подвинул к койке обеденный стол-раскладушку, достал из-под матраца пухлую тетрадь конспектов политзанятий, полистал её и, найдя нужную страницу, углубился в чтение. Тут же лицо его приняло выражение крайней степени сладости и умиления. Окажись рядом замполит или кто-нибудь ещё из высокопоставленных политрабочих, отпуск с выездом на родину недели на две был бы ему гарантирован. Такое усердие в изучении наследия классиков марксизма-ленинизма, несомненно, нуждалось в высокой оценке. Но не оказалось рядом ни замполита, ни начальника политотдела, ни даже какого-нибудь завалящего политработника. Именно поэтому и не удалось нашим идейным вождям испытать экстаз от вида простого матроса, в свободное от службы время добровольно и с упоением читающего конспект первоисточников.

Честно говоря, то, что так увлечённо читал Великов, мало походило на конспект статьи Ленина «Задачи союзов молодёжи», по которой на следующей неделе зам собирался принимать у личного состава корабля Ленинский зачёт. Перед Пашиным взором пробегали следующие строки:

«…Шлю тебе свой привет, о прекраснейшая из прекрасных, с берегов тёплого Южно-Китайского моря, которое, подобно глазам твоим, сравнимо только с голубизной неба по силе притяжения к себе. Я пишу эти строки, о великолепнейшая из великолепнейших, находясь глубоко под водой, во чреве железного монстра, именуемого подводной лодкой. Думы о тебе, о отрада души моей, пронзают мой мозг и терзают без того беспокойную душу мою. Мука разлуки с тобой, о богиня любви, невыносима для моего пламенеющего любовью сердца. Целую вечность я не слышал твоего чарующего голоса, который сравним лишь с перезвоном горного хрусталя в Райском саду. Мои воспалённые мысли снова и снова возвращают меня в тот незабываемый миг твоих объятий, крепче которых нет. И я снова ощущаю твои сладостные уста, подобные лепесткам розы в предрассветный час. Волосы твои — как шум дождя, и глубже бездны — очи твои. Поднимись! Включи магнитофон и поставь нашу любимую кассету! Помнишь? „Если ты хочешь слушать, я буду петь для тебя, и если ты хочешь пить, я буду водой для тебя… если бы ты захотела стать морем, я стал бы ветром, ласкающим волны…“ Разлука с тобой, о цветок ночи, невыносима для меня! Прочитав эти строки, о ангел мой, вспомни меня, преклоняющего пред тобой голову и молящего у тебя прощения, стоя на коленях».

Паша оторвался от чтения, мечтательным бессмысленным взглядом окинул сумрачное помещение, потом вытянул перед собой руки и, хрустнув костями, сладко потянулся. Строки, написанные неделю назад, ещё на берегу, после принятия внутрь пары стаканов местной водки — «хунтотовки», нравились ему всё больше и больше. Достав из нагрудного кармана маленькую карточку с изображением цветущей пышногрудой девицы с томными роковыми глазами и взяв в правую руку шариковую ручку с обгрызенным колпачком, Паша на мгновение задумался. Бросив на карточку взгляд, исполненный неизъяснимой нежности и теплоты, он томно вздохнул и принялся писать быстро и размашисто:

«А ещё сообщаю тебе, моя радость, что корабль, на котором выпала мне нелегкая доля служить, полностью именуется так — атомный подводный ракетный крейсер стратегического назначения. Кроме меня, несет он в себе ещё 120 человек (большинство из которых, честно тебе скажу, типичные олени), а также 16 баллистических ракет дальнего радиуса действия. Дальность стрельбы — почти десять тысяч километров! Каждая такая ракета, ты только представь, имеет разделяющуюся боеголовку индивидуального наведения, которая в нужный момент распадается на 10 ядерных зарядов, и они самостоятельно летят куда надо. Скорость, которую способна развивать под водой наша субмарина, весьма внушительная — 35 узлов, это больше, чем 60 километров в час, а глубина, на которую может погружаться — 600 метров»…

Паша перестал писать, почесал ручкой затылок и вновь задумался. Ему показалось, что информация, которую он только что разгласил, может составлять государственную и военную тайну. Если это так, то соответствующим компетентным органам такая болтливость вряд ли понравится. Но существует ли ещё при этих органах какая-то военная цензура? На дворе-то — разгар перестройки! С другой стороны, всё вышенаписанное за исключением того, что приукрасил, он собственными глазами прочитал в журнале «Зарубежное военное обозрение» и почти слово в слово пересказал в письме любимой. Решив, что бояться особо нечего, и будучи уверенным, что девятнадцатилетней студентке индустриально-педагогического техникума из далёкого, затерявшегося в южнорусских степях небольшого городка будет весьма интересно и даже полезно узнать тактико-технические данные стратегического подводного ракетоносца, Паша оставил всё как есть и продолжил повествование:

«На службе у меня всё нормально. Поначалу, правда, было трудновато, разные кони пытались права качать, но я их быстро на место поставил. Есть у нас один такой — Самокатов. Неандерталец дремучий, к тому же контуженный, да ещё и с манией величия! Попытался как-то на меня наехать. „Я дембель, — говорит, — а ты карась, пока год не отслужишь, будешь за мной шустрить и всё, что я скажу, делать“. „Щас, — говорю я ему, — разбежался!“ И бац без разговоров — в морду! Ну, ты же знаешь меня! Со мной такие штучки не проходят. У меня разговор короткий. Где влезешь, там и слезешь! Пришлось популярно объяснить человеку, что он не прав. Самокатов второй месяц уже с синяком под правым глазом ходит (я ему регулярно его подновляю, чтобы не расслаблялся!)».

Паша снова оторвался от письма, потрогал свежую припухлость под правым глазом, и ему стало очень грустно. Он с тоской посмотрел на круг переборочной двери, за которой не так давно скрылся неандерталец-Самокатов, и глаза у него заблестели.

«С этим народом по-другому нельзя, — смахнув скупую мужскую слезу и не совсем по-мужски хлюпнув носом, продолжил Великов, — по-хорошему они не понимают. „С волками жить — по-волчьи выть“. Дашь в глаз, пошлёшь куда подальше — тогда другое дело.

Мне тут ещё командир задание дал. Личная просьба, говорит, за лейтенантом надо приглядывать. Молодой, мол, ещё неопытный, как бы чего не натворил. Так открытым текстом и сказал:

— Ты, Великов, наш проверенный кадр, подстрахуй, если что, лейтенанта, у тебя опыт и всё такое!

Вот и приходится нянчиться: за карасями смотри, Самокатова и всяких олухов в узде держи, а теперь ещё и за лейтенантом по пятам ходи, чтобы чего не натворил! Ну, ничего, привык уже, справляюсь. А что делать? Жить-то хочется! Вот и сейчас сижу в своем отсеке, контролирую обстановку. Хоть и не моя вахта, а вот смотрю, как бы эти бараны чего не учудили. Идём на глубине 50 метров…»

Великов на секунду задумался, глянул на глубиномер и, не удовлетворившись увиденным, аккуратно приписал ещё нолик. В таком виде значение глубины ему больше понравилось, и он продолжил:

«…сама понимаешь, на такой глубине ухо надо держать востро, если какой карась ошибётся, а лейтенант не уследит, то всё, пиши пропало. Загремим все на морское дно к дедушке Нептуну на презентацию. А вчера этот конь, Самокатов, это животное тупорылое, заснул на вахте. Представляешь! Я захожу в отсек, смотрю — спит! Аж слюни пустил. Ну, я ему устроил головомойку! Ох, он у меня и получил! И правильно!

Из-за такого разгильдяя все запросто погибнуть могли. Я уже потом, когда мордобой закончил, сказал ему:

— Ты, Самокатов, что творишь? Тебе если жить надоело, иди вон в трюм, там повешайся. Я сам, если надо, верёвку тебе принесу, а меня под монастырь подводить не надо, если ещё раз увижу, собственными ру…»

Тут неожиданно открылась переборочная дверь. Паша быстро закрыл тетрадку и рывком сунул её себе под зад. В отсек шумно ввалился Камаз-Самокатов. Плотоядная улыбочка, застывшая на его губах не предвещала ничего хорошего.

— Ну чо, Велик, сидим? По морде хочешь? — с порога заботливо поинтересовался он. И хотя Паша не хотел (в чем тут же чистосердечно признался), Самокатова это не смутило. Проходя мимо Великова, он влепил ему такую звонкую затрещину, что звук её уловили даже тугоухие гидроакустики на противолодочниках, вторую неделю безуспешно пытавшиеся нас обнаружить! А чем же ещё, как не этим, можно объяснить тот факт, что ровно через пять минут мы услышали пение их винтов прямо у себя над головами?

Но тревога оказалось ложной: оплеух больше не последовало и противолодочники несолоно хлебавши удалились. По тому, как скоро затихли их винты, и какая звенящая воцарилась тишина, было ясно, что они решили поискать нас где-нибудь в другом месте — вполне возможно, что на другом конце океана.

А письмо свое Паша Великов благополучно закончил, но уже на берегу, по возвращении на базу. Самокатову там досталось по первое число — в дополнение к правому у него оказался подбитым ещё и левый глаз.

Досталось и лейтенанту-несмышлёнышу, то есть мне: что-то я там опять накосорезил и не уследил, а Паше вновь пришлось за меня отдуваться.

«Ну а вообще, — в заключение сообщил Паша, — служить на подводном флоте мне очень нравится!»

Глава 7

Обязательный инструктаж и лирическое отступление

Ровно в двадцать ноль-ноль в полном соответствии с корабельным распорядком я заступаю вахтенным офицером в центральный пост. Отдохнувший перед этим, хорошо выспавшийся, с интересом прослушавший байки о наших достижениях и даже совершивший небольшой моцион по кораблю, я, честно говоря, уже не знал, чем ещё можно было заняться. Поэтому прозвучавшую команду «третьей боевой смене приготовиться к заступлению на вахту!» я выслушал с немалым удовольствием и был рад поменять поле деятельности на предстоящие четыре часа.

Перед тем, как заступить, я построил в четвертом отсеке личный состав новой смены и с выражением крайней озабоченности на суровом начальственном лице минут пятнадцать проводил инструктаж. На первый взгляд, занятие это совершенно бессмысленное. Действия, которые приходится выполнять морякам на вахте, повторяются изо дня в день и отработаны ими до автоматизма. Все отлично знают, что надо делать, а что нет и в чём состоит их основная задача. Но любой командир, имеющий опыт практического руководства хотя бы небольшим воинским коллективом, согласится с тем, что лишний раз посмотреть бойцам в глаза, напомнить обязанности и проверить знания инструкций никогда не помешает.

Для начала я проинформировал присутствующих, что вахту надо нести бдительно, со всей возможной ответственностью, ни на какие посторонние занятия не отвлекаясь. Что в то время, когда остальной экипаж корабля будет заслуженно отдыхать, именно на них, на вахтенных в отсеках, ложится обязанность по обеспечению жизнедеятельности и безопасности всей подводной лодки.

Поупражнявшись ещё немного в изречении банальностей, я перешёл к конкретике. Вахтенным концевых отсеков — первого и седьмого соответственно — я указал на необходимость постоянного слежения за показаниями глубиномеров, чтобы при изменении глубины больше чем на два метра тут же следовал доклад в центральный пост. Если этого не делать, напомнил я, могут произойти не совсем приятные вещи: в случае выхода из строя глубиномера центрального поста, на который ориентируется «сидящий» на горизонтальных рулях боцман, можно очень просто и вниз улететь. А под нами, между прочим, глубина больше километра! Тут для иллюстрации сказанного и усиления воздействия на психику я вкратце повторил историю, рассказанную мне как-то нашим заслуженным аксакалом, старшим мичманом Гаврилко. Вам, уважаемый читатель, перескажу своими словами, по возможности не сильно отклоняясь от оригинала.

Произошло это в далёкие семидесятые годы. Лодка, на которой служил Пал Иваныч, патрулировала в юго-восточной части Японского моря. Заканчивалась полуторамесячная автономка, через неделю по плану — возвращение на базу. Понятно, что все были уже изрядно уставшие и задёрганные. Почему уставшие — понятно и так, а почему задёрганные — объясню подробнее.

Основное отличие дизельной подводной лодки от атомной и главное её неудобство состоит в том, что после некоторого не очень продолжительного времени нахождения под водой (обычно это трое-четверо суток) обязательно приходится всплывать. И не потому, что дышать становится нечем (при наличии запаса регенерации проблем с этим обычно не возникает), а для зарядки аккумуляторной батареи. Чтобы обеспечить скрытность, всплывать, понятное дело, приходится ночью. И вот, как обычно бывает, только настроишься, только запустишь дизеля, только дашь нагрузку (подключишь электромотор в режиме генератора) — как следует доклад вахтенного радиометриста об обнаружении работы самолетной РЛС. И всё, конец зарядке. Опять надо погружаться! И как можно скорее. Если японский «Нептун» или американский «Орион» обнаружат подводную лодку, то через несколько часов в этом квадрате соберется едва ли не весь седьмой флот США. Случалось так, что за ночь нырять и всплывать приходилось по три-четыре раза! А любое погружение-всплытие — это обязательно тревога и подъем на ноги всего без исключения экипажа. Погрузились, самолет пролетел, всплыли, вновь настроили зарядку, а тут опять доклад радиометриста, и всё по новой! Вот именно такие рваные ночи и были причиной того, что к концу автономки весь экипаж был изрядно уставший и до крайней степени задёрганный.

На этот же раз всё было на удивление спокойно — ни одного самолёта за ночь! Для полного счастья — до конца «добить батарею» и пополнить запас ВВД — не хватило каких-нибудь полчаса. Доклад вахтенного радиометриста прозвучал, как всегда, не вовремя:

— Мостик! Обнаружен опасный сигнал самолетной РЛС! Право 130! Пеленг не меняется!

— Стоп зарядка! Все вниз! Срочное погружение! Боцман, нырять на глубину девяносто метров! — кричит вниз командир и скользит на руках по трапу в боевую рубку.

Задраен люк, принят главный балласт, электромоторы — полный ход, рули — на погружение. Лодка, по идее, камнем должна полететь вниз, но нет — не спеша погрузилась на десять метров (на такой глубине ещё верхушка рубки из воды торчит!) и дальше еле-еле, буквально по сантиметру набирает глубину! Что делать? Если вражеский самолет обнаружит подводную лодку в районе боевого патрулирования — это потеря скрытности и невыполнение боевой задачи со всеми вытекающими последствиями. Понабегут корабли вероятных противников, и до возвращения на базу от них не отвяжешься. Будут гонять, тренироваться, стегать по корпусу гидролокацией, акустиков своих на живце отрабатывать. В итоге сядет аккумуляторная батарея и хочешь не хочешь надо всплывать. Возможно даже, делать это придётся прямо посреди поискового ордера супостатов. Мало того, что производить подобный манёвр крайне рискованно, — существует реальная опасность попасть под таранный удар, так и командиру позора потом не оберешься!

Хороводом начнут кружить корабли, вертолёты… Ничего плохого, конечно, не сделают, но зубоскалить будут, фотографировать и всё такое. Им-то, конечно, есть от чего радоваться — обнаружили хомо советикуса, заставили всплыть, может быть, даже премию в свободно конвертируемой валюте заработали.

Понятно, что на борту подводной лодки такая перспектива мало кого устраивала. Поэтому для утяжеления корабля, чтобы хоть как-то загнать его на глубину, сделали то, что на удифферентованной лодке делать совсем не следовало — приняли дополнительный балласт в уравнительную цистерну. Всё равно не помогает! И тут из первого отсека приходит странный доклад:

— Первый отсек осмотрен, замечаний нет, глубина девяносто метров… сто… сто двадцать…

— Первый, проснитесь! — орёт не совсем ещё въехавший в обстановку командир (накопившаяся усталость сказывается!). Но тут следует не менее странный доклад, но уже из седьмого отсека:

— Глубина сто пятьдесят!

Ему вторит первый:

— Глубина сто восемьдесят… двести!

Все эти доклады следуют один за другим в течение буквально нескольких секунд!

Тут уже всем становится ясно, что дело дрянь! Ещё бы! Пока командир думал, как бы побыстрее загнать лодку на глубину, она сама обо всём позаботилась и сейчас камнем летит на морское дно! А глубиномер центрального поста в это время не спеша отрабатывает по сантиметру и только-только подползает к отметке в 30 метров!

— Три мотора полный вперед! — выходит из оцепенения командир.

— Пузырь в нос, рули на всплытие! Насос из уравнительной за борт! Первый, седьмой! Докладывать глубину!

Ориентируясь на показания приборов первого и седьмого отсеков, подвсплыли до ста метров. Стали разбираться. Как и следовало ожидать, проблема с глубиномером центрального поста. Приемный клапан открыт, забортное давление внутрь прибора должно поступать беспрепятственно, но стрелка как застыла на лукавых тридцати трёх метрах, так и стоит, не шелохнётся. Продули трубку воздухом наружу — безрезультатно. Тут уж стало ясно, что проблема не в подводящей трубе, а в самом приборе! Недолго думая, механик глубиномер снял, тут же его разобрал, собственноручно всё прочистил, продул и смазал. И заработал прибор! Даже ещё лучше, чем прежде — на пять, а то и на десять метров глубину больше стал выдавать.

— Вот из-за такой мелочи чуть было не случилось непоправимое! — подвел я черту. — А теперь представьте, что могло произойти, если бы в первом и седьмом вахтенные проспали и не обратили внимания на показания своих глубиномеров?

Убедившись по серьезным лицам присутствующих, что лирическое отступление достигло цели, продолжаю инструктаж.

Заступающему в седьмой отсек Самокатову я строго-настрого наказал тщательно контролировать давление в системе гидравлики и вовремя включать поддерживающий это давление насос. Иначе в самый ответственный момент его может не хватить для перекладывания рулей глубины. А это также чревато большими неприятностями, в том числе лично для Самокатова. Даже если в результате такого упущения все мы не окажемся на дне, то по возвращении на базу Самокатов однозначно окажется на киче, и десять суток за вопиющее головотяпство — это самый минимум, на который может расщедриться командир, — резюмировал я.

Вахтенному электрику шестого отсека, а им заступал второй после старшего мичмана Гаврилко аксакал нашего экипажа — мичман Шинков, я также посоветовал не расслабляться и быть готовым в случае чего дать электромоторами полный ход. Дальше распространяться и накручивать я не стал, потому как прекрасно понимал, что годящийся мне в отцы дядя Петя может сам меня проинструктировать, проэкзаменовать, а если надо, то и посадить в лужу.

Последними я инструктировал вахтенных двух аккумуляторных отсеков, куда заступали два смышленых «полторашника» — матросы Евдокимов и Подшивалов. Парни были грамотные, ответственные, и тут я особо не распространялся. Просто ещё раз напомнил о том, что выделяющийся из аккумуляторной батареи водород в смеси с воздухом образует так называемую гремучую смесь, которая в определённых условиях становится чрезвычайно взрывоопасной. Из чего следует, что главнейшей их задачей на предстоящие четыре часа является слежение за концентрацией водорода в атмосфере отсеков и принятие необходимых мер к её уменьшению.

— Если этого не делать, — продолжил я, — то водорода может накопиться столько, что даже маленькая искорка, пробежавшая между контактами выключателя, будет способна привести к объемному взрыву газа.

Надо ли говорить, чем это чревато? О том, как метан взрывается в шахтах, слышали? Так вот, гремучий газ — это то же самое!

Больше говорить было не о чем, да и время инструктажа подходило к концу. На обязательное «вопросы есть?», как обычно, вопросов не последовало. Самокатов открыл было рот, но, забыв, очевидно, о чём хотел спросить, звучно зевнул. Стрельнув на него неодобрительным взглядом, я вспомнил, что забыл сказать самое главное:

— Самокатов, на моей койке никому не валяться! Когда приду, чтоб свободна была!

Строго глянул на вахту и скомандовал долгожданное:

— Разойдись!