Камрань, или Последний «Фокстрот»

Юрий Крутских

Камрань, или Последний «Фокстрот»

Глава 1

Дорога в никуда, или последний шаг командира

Воскресенье, четыре утра. За окном густая угольная чернота и ни единого намёка на скорый восход. Но уже через полчаса мгла начнёт отступать, заиграют робкие предрассветные проблески, вспыхнет от первой искры розовеющая дуга горизонта. Спать бы и спать ещё в свой законный выходной день, но кому потребовалось звонить «большой сбор», да так громко и длинно, что, кажется, сейчас развалится голова!? Какой гад истошно кричит: «Команда, подъём!», да таким резким и мерзким голосом, что хочется оглохнуть и ничего уже не слышать никогда!? Какая тварь безжалостно врубает в казарме ослепительный свет, и несколько десятков сонных, полуголых парней начинают ворочаться и щуриться, как беспомощные котята!?

— Кто посмел? С какого перепуга?! — продирая слипшиеся глаза, командир в недоумении смотрит на часы. Он не может понять, кто кроме него мог решиться на такой беспредел. Мыслей никаких. Залитый вязкой патокой мозг буксует, скользит и никак не может за что-нибудь зацепиться.

Скрипнула панцирная сетка видавшей виды армейской кровати. Ноги нащупывают, пытаются попасть в тапочки на полу. Встал, тряхнул головой, прошел, покачиваясь, по каюте. Зажурчала, забилась в умывальнике тонкая струйка.

Растирая тёплую воду по лицу и шее, сморкаясь и фыркая, командир постепенно приходит в себя. Только сейчас он начинает осознавать, что надсадный вой и шум в ушах — это не полусонные галлюцинации, а звук сирены за окном и топот ног куда-то бегущих людей.

— Что такое? Тревога? По всей базе! Этого ещё не хватало… — бормочет под нос командир, быстро натягивая штаны и через пуговицу застёгивая рубашку.

В дверях уже топчется старпом, в глазах — немой вопрос и искреннее недоумение: все прежние «тревоги» были, как и положено на флоте, «неожиданными», о них за неделю знали все — от водителя комбриговского УАЗика до жены начальника продсклада базы мичмана Прушкина — и к ним готовились. Прушкин, например, в такие дни старался утащить домой по максимуму, чтоб, если враги вдруг захватят базу, им меньше досталось. А тут вот — непонятно что!

Из штаба прибежал запыхавшийся рассыльный, с таинственным видом вручил под роспись пакет с солидной красной полосой наискосок и, не пояснив ничего, тут же скрылся. В подобной форме передачи распоряжений тоже было что-то новенькое. В пакете — приказ: экстренно готовить корабль к «бою и походу» и в шесть ноль-ноль сниматься со швартовых. По прибытии в точку погружения вскрыть другой пакет, за номером 7Ф, хранящийся на корабле у командира в сейфе под кроватью. О том, что это могло означать, даже думать не хотелось…

— Серьёзно всё… однако… — командир хмурится, ещё раз перечитывает приказ и тянется к трубке телефонного аппарата. Но связи нет, телефон молчит, не издавая даже обычных гудков. Странно…

— Что произошло? Не в курсе? Новости вчера смотрел? — командир с надеждой глядит на старпома. Тот пожимает плечами и, наморщив лоб, начинает припоминать, о чём вчера говорили в программе «Время»:

— Прибалты хотят выйти из СССР, уже какие-то декларации о суверенитете понапринимали. Азеры с армянами опять режут друг друга в Нагорном Карабахе. Горбачёв в Америке снова каялся и ещё какую-то мирную инициативу предложил — Нобелевскую премию, видимо, уже конкретно пообещали… В общем, «процесс идёт»…

— И это всё? — командир разочарованно смотрит на старпома.

— Ну… Ельцин вышел из КПСС… — морщит лоб и припоминает тот из последних сил. — И с ним ещё два… или три… миллиона членов… в смысле… партии.

— Надо же, какие смелые люди! Ничего ведь, бл@дь, не боятся! На амбразуру прям… — восхищается героями командир. — Вот она — честь и совесть нашей эпохи!

Плюёт в сердцах. И вновь с надеждой:

— Ну, Сергей Горыныч… тьфу ты, Гариевич! И что… никакого обострения… международной обстановки? Никто никого не взорвал, не потопил, не сбил? Не захватил заложников? И даже просто никого не пристрелил?

Старпом беспомощно разводит руками, но при этом делает такое решительное и волевое лицо, что становится ясно: хоть и виноват, но готов исправить — взорвать, потопить, пристрелить…

— А это почему тогда? — командир словно не замечает рвения, выраженного на лице подчинённого, и кивает на окно, откуда ещё доносится надсадный вой. — А это знаешь, что означает? — трясёт он перед носом старпома злополучным пакетом с красной полосой.

Старпом знает… Проходили… Он с опаской глядит на пакет, судорожно сглатывает слюну и незаметно, где-то в районе пупка, крестится.

Но командиру уже не до сантиментов, взгляд его холоден и решителен:

— Экипаж на борт! Быстро! Начинай приготовление! Я в штаб, — и, давая понять, что разговор окончен, зарывается с головой в открытом сейфе, торопливо доставая и складывая в портфель личные вещи и документы. Через мгновение из-за двери доносится звериный рёв старпома, ленивое шарканье ног перерастает в частый топот, и не более чем через десять минут экипаж рысцой бежит по тёмным улочкам городка на подводную лодку.

Прихватив тревожный чемоданчик, командир последним покидает казарму. Проходя по коридору, заглядывает в спешно оставленные каюты и кубрики, глядит на непривычный раздрай, на брошенные в суете вещи. И как-то неспокойно становится у него на душе…

До штаба пара минут ходу. Наконец-то умолкла сирена, но в ушах ещё звучит её пронзительный тревожный вой. Людей на территории базы уже нет — тревога разогнала всех по местам. Группа морпехов из роты охраны в полной боевой выкладке, бряцая оружием, пробегает мимо. Командир сторонится, пропускает и печально смотрит им вслед. Он пытается припомнить, когда в последний раз происходило нечто подобное — за двадцать лет подводной службы вспоминаются лишь два случая. Первый — когда в феврале семьдесят девятого года китайцы напали на Вьетнам. Тогда прямо с автономки его лодку завернули на юг и месяц держали на входе в Тонкинский залив в полной боевой готовности. Второй раз — когда в восемьдесят третьем был сбит южно-корейский «Боинг». Тогда тоже, ничего не объясняя, среди ночи выгнали лодку из базы, и уже в море пришёл приказ следовать на перехват авианосно-ударной группы. И тоже был пакет с красной полосой наискосок… Вспомнилось, как своими руками с минёром и замполитом снимал шифр-замки с боевых клапанов третьего и четвёртого торпедных аппаратов, как делал запись в вахтенном журнале о разблокировке ядерного боеприпаса, как двое суток в ожидании роковой команды стояли наизготовку. Тогда не думал, не осознавал, лишь потом стало доходить, как всё было серьёзно. Тогда обошлось… И вот опять!

Когда командир вышел из штаба, было уже совсем светло. Едва оторвавшись от кромки горизонта, рыжий раскалённый шарик уже пылал, плавил под собой море, выжигая на глади ослепительную дорожку. Искрясь и переливаясь, дорожка бежала к берегу, разрезая розоватое полотно залива почти пополам. Низкие лучи — ещё деликатные, мягкие и совсем не жгучие — приятно припекали обращённое к солнцу лицо.

— Вот она, благодать-то! — блаженно жмурясь, командир глядит на раскинувшуюся перед ним бухту и всю эту идиллическую картину. — И чего людям надо? Созерцай, живи, радуйся…

Ветерок — мягкий, ещё не влажный и не удушливо липкий — доносит с моря запах йода и гниющих водорослей. Там, на берегу, поблёскивая из-под влажных черепичных крыш разноцветными квадратиками окон, в тёмной зелени елей и кокосовых пальм белеют хаотично разбросанные строения базы. Ещё дальше, у самого уреза воды, щерятся редким частоколом вынесенные в море пирсы. У одного из них сверкает глянцем округлых бортов его подводная лодка. С флагштоков, в готовности к погружению, уже сняты флаг и гюйс. На мостике, старпом с биноклем на шее, щурясь, переговаривается с замполитом. В носу и в корме, одетые в оранжевые спасательные жилеты, переминаются с ноги на ногу швартовые партии. Подводная лодка к выходу в море приготовлена и ожидает только прибытия командира.

Сколько раз вот так шёл он на свой корабль. Как радостно всякий раз билось сердце, как трудно было скрывать за напускной суровостью эту свою пацанячью радость. Радость от осознания того, что вот она — грозная махина, сотни тонн смертоносного железа — отдана в полное его распоряжение и беспрекословно послушна его воле. Радость от предвкушения, что вот сейчас он окажется в привычной своей стихии, займётся любимым делом… «В море — дома», — это как раз про него. Да, он был неисправимым романтиком, любил море, морскую службу и оставался верен им до конца. Безжалостно отклоняя поступающие порой предложения перейти на тёплое береговое местечко, он вновь выбирал тернистый путь моряка и ни разу о том не пожалел. Да, он любил свою нелёгкую работу, он ею жил и был, наверное, счастливым человеком.

Всякий раз, подходя к пирсу, командир непроизвольно ускорял шаг. Там, на последних метрах, он едва не бежал. Взлетая по трапу, ещё с палубы кричал старпому, чтобы тот командовал отход, карабкался на мостик и, пристроившись на откидном своём сидушке-насесте, наблюдал сверху за милой его сердцу палубной суетой.

И вот — всё как обычно: за спиной — опостылевший, суматошный берег, впереди — его родной корабль под парами и экипаж, застывший на боевых постах, готовый по мановению руки выполнить любой его приказ, размеренные подводные будни, привычная морская жизнь… Но почему на этот раз командир не спешит? Почему лезут в голову непрошеные мысли? До пирсов — меньше километра, десять минут спокойной ходьбы… Но почему командир непроизвольно замедляет шаг? Почему так стремительно бегут секунды? Скукоживается, неумолимо сокращается этот отпущенный лимит времени и пространства? О, как же хочется его растянуть!

— Родина вас учила, кормила, одевала, обувала — пора и долг отдавать! — ещё звучат в ушах произнесённые несколько минут назад слова адмирала.

Что тут можно возразить? Верно сказано. Святая обязанность всякого военного человека — получив приказ, идти его выполнять Воскресенье, четыре утра. За окном густая угольная чернота и ни единого намёка на скорый восход. Но уже через полчаса мгла начнёт отступать, заиграют робкие предрассветные проблески, вспыхнет от первой искры розовеющая дуга горизонта. Спать бы и спать ещё в свой законный выходной день, но кому потребовалось звонить «большой сбор», да так громко и длинно, что, кажется, сейчас развалится голова!? Какой гад истошно кричит: «Команда, подъём!», да таким резким и мерзким голосом, что хочется оглохнуть и ничего уже не слышать никогда!? Какая тварь безжалостно врубает в казарме ослепительный свет, и несколько десятков сонных, полуголых парней начинают ворочаться и щуриться, как беспомощные котята!?

Адмиралу это тоже хорошо известно. Прощаясь, по-отечески похлопав по спине, крепко сжав командиру руку, он неуклюже пытался шутить:

— До встречи, командир! Приказываю вернуться! Подводная лодка денег стоит… Да и ты со своими охламонами нам ещё очень можешь пригодиться.

Солнце начинает не на шутку припекать. Жар от раскалённого асфальта ощущается уже даже лицом. В голове гулким стуком отдаётся каждый шаг. Чёрное полотно дороги медленно движется навстречу, наползает и неумолимо съедается под ногами. Всё ближе и ближе пирсы. Утекают последние отпущенные мгновения, минуты и метры… Мысли — сумбурные, отрывочные — помимо воли возникают, роятся в голове:

— Но что это? Почему? Зачем? Чья-то ошибка или сбой системы? Или действительно что-то произошло? В любом случае — путь в один конец… Вот он, момент истины!

— А если всё же ошибка? Что, если какой-то долбо@б… Назад ведь потом не отыграешь… Ядерная торпеда — не воробей: «Пли! Ой, не пли, не пли…» Третья мировая, может, и не начнётся, но нас накроют однозначно…

Командир идёт, смотрит по сторонам, и цепкий взор его примечает всякую мелочь. Вот прямо перед ним, задрав хвост, часто-часто перебирая лапками по раскалённому асфальту, перебегает дорогу зелёная ящерка. Крикливые портовые чайки, наглые и грязные, дербанят какую-то тухлятину на берегу. Лениво колышется пожухшая на солнце трава, сухо шелестят обдуваемые лёгким ветерком ажурные листья пальм над головой. Море, словно присыпанное слюдяной крошкой, играет, искрится, слепит глаза… Всё вокруг — как всегда. Так же, как вчера, как неделю, год и столетия назад… Но возможно ли, что уже завтра этого ничего не будет? Исчезнет всё, растворится, сгинет без следа…

Оно, может, и останется, и будет существовать, но не для него, не для старпома, не для его парней…

Командир щурится, глядит на солнечную дорожку и грустно улыбается. Он отчётливо понимает, что, скорее всего, видит это всё в последний раз.

— Но что бы ни было… Ты — военный, ты присягу давал! Значит, никаких рассуждений! — гонит он от себя шкурные мысли. — А то что же получается? Если военный человек вместо того, чтобы выполнять боевой приказ, начнёт думать, митинговать… Нахрен он кому такой нужен? К стенке такого! Приказ есть приказ, и он должен быть выполнен! Беспрекословно, точно и в срок! Любой ценой! Иначе вакханалия и развал всего… Не нравится — иди на берег, в народное хозяйство, в демократы…

До пирса уже рукой подать. Со стороны моря доносится перекатистый шум прибоя. Вот белая будочка проходной, вахтенный матрос отдаёт честь. Последняя сотня метров…

— А деды наши как? На Курской дуге, под Сталинградом! — суровеет лицом командир. — А твой конкретно дед? В Маньчжурии за три дня до окончания войны погибший… «Последний бой — он трудный самый». Мог бы ведь и отсидеться. Три дня — и вся жизнь впереди. Но нет! Вряд ли в его голове могли зародиться такие мысли. А у меня вот зародились…

— Но тогда была война! Всё ясно, вот он — явный враг. Бей, круши, уничтожай! И сам, конечно, можешь погибнуть. Но — на войне как на войне! Не страшна смерть, когда лицом к лицу… Да и сейчас страха-то ведь никакого нет. Хочется просто понять — кто, почему, зачем? За какие идеалы, во имя какой такой высокой цели я должен идти на смерть… И вести за собой людей, вверивших мне свои жизни.

Командир глядит на часы. Пять минут до отдачи швартовых. Привычно бежит по кругу неутомимая секундная стрелка. Ещё целых пять минут! Нет, уже четыре…

— Да… На войне всё было ясно… А что сейчас? Ведь разрядка, перестройка, гласность… Войска из Германии вот выводят… Горбачёв взасос целуется с американцами и вообще находится сейчас вроде в Америке. Какая тут нахер война?

Бред какой-то…

И вновь продолжается внутренний диалог, лезут мысли, непрошенные и каверзные. Никуда от них не деться! Они рождаются и назойливо крутятся в голове. Разум, смирившись с неизбежным, требует хоть какого-то логического обоснования.

— Но почему, зачем? Что могло произойти? — опять мысли по кругу.

И вдруг спасительная:

— Может, переворот кто в Москве замутил, воспользовался случаем… Лысый хер в Америке… Ну и ясно тогда, к чему вся эта канитель — американцы решили вмешаться, наши погрозили пальцем и сказали: «Оставляйте Горбачёва себе, а к нам не лезьте!» И повысили на всякий случай боеготовность до высшего уровня. И силы на дальних рубежах стали разворачивать…

Догадка была здравая, и на душе у командира как будто полегчало. Но ненадолго. Вспыхнувшие было радужные надежды быстро сменились другими мыслями, ещё более тревожными:

— Какой нахрен переворот! Если и да, то он обречён… Кто возьмёт на себя ответственность? Кто гайки рискнёт закрутить и стадо в стойло опять загнать? А если этого не сделать, то всё развалится! Ещё хуже станет. Тогда и смысла никакого…

— Но… Есть приказ! Через час будем в точке погружения, вскроем пакет… — командир с тоской глядит на уже близкие пирсы, на готовые к отходу корабли, на свою подводную лодку.

— Может, закосить… протянуть время. Ну не могло ничего серьёзного произойти! Явно ведь какая-то ошибка. Выполнять ли в таких условиях приказ? Разберутся, потом окажется, что и не надо было. Молодец, скажут! На вот тебе вместе с Горбачёвым Нобелевскую премию мира! Такая вот проверка на вшивость…

— Тьфу! — плюёт в сердцах командир и мысленно одаривает себя испепеляющим взглядом.

Вспомнилось, как пару лет назад, по возвращении из автономки, он случайно узнал, что обе ядерные торпеды, с которыми ходил воевать, оказались неисправными. Что сходили они тогда на другой конец земли, по сути, с, бесполезными болванками — техник, готовивший торпеды на ЯТЧ, специально не присоединил к зарядам какой-то важный разъём, внеся таким образом и свой посильный вклад в дело борьбы за мир. Командиру тогда стало обидно — за себя, за свой экипаж, за ту автономку, которая оказалась по сути профанацией — и прежде чем пацифистом занялись соответствующие органы, собственноручно набил тому морду.

А вот сейчас его самого съедают шкурные мысли…

— Гнать, гнать, гнать!

Под ногами уже — горячее железо плавучего пирса, последние метры…

Командир подходит к трапу и останавливается. Лодка чуть заметно покачивается, натягивая и ослабляя изготовленные к отдаче концы. Взгляд скользит по дуге корпуса вниз, туда, где в промежутке между бортами журчит и колышется узкая полоска воды. Словно Рубикон, отделяет она свет от тьмы…

Командир делает шаг.

— По местам стоять, со швартовых сниматься! — кричит он на мостик и привычно взбегает по трапу…

Из всего экипажа только он один знает, что обратной дороги нет.

Командир всегда всё знает.

Глава 2

Война и Мир

Война так и не началась. В ожидании роковой команды мы двое суток провели без сна и отдыха, но в итоге всё как-то рассосалось само собой. До снятия блокировок с ядерного боезапаса и тем более до его боевого применения дело не дошло, но утро нового дня мы встретили, на дне моря. Не пугайтесь, уважаемые читатели, нас никто не потопил — на дне мы оказались исключительно по своей доброй воле. Предельное напряжение последних дней уже давало о себе знать, появились рассеянность, апатия (что на подводной лодке чревато большими неприятностями), людям требовался отдых. Поэтому, как только тревога была снята, командир приказал лечь на грунт.

Приняв в уравнительную цистерну дополнительный балласт, механик нежно, с ювелирной точностью посадил подводную лодку на песчаное дно, глубиномер застыл на отметке сто десять метров, и лишь по едва заметному толчку мы определили, что приземление состоялось. И вот уже толща воды над головой скрывает и надёжно защищает нас ото всех ветров, штормов и прочих неурядиц верхнего мира. Здесь, на глубине, по-домашнему тихо, спокойно, уютно, и — что немаловажно — не так жарко. А кроме того, вахта несётся в сокращённом составе, что позволяет выспаться и отдохнуть практически всему экипажу.

Но выспаться и полноценно отдохнуть так и не удалось. Рано утром над нами шумно прошёл противолодочный корабль. О том, что это именно он, мы догадались по ритмичной работе его гидролокатора. Резкие и звонкие, словно удары бича, звуки в течение нескольких минут безжалостно лупили по наружной обшивке нашего подводного дома. Они переполошили весь личный состав, потому как бо́льшая часть находящихся в отсеках моряков впервые слышала, как работает гидроакустическая станция надводного корабля в активном режиме прямо над головой. Потом звуки стали ослабевать, в посудном ящике прекратилось дребезжание, и в конце концов всё успокоилось.

— Не обнаружили! — удовлетворённо отмечаю я про себя и, стряхнув последние остатки сна, не разобравшись — выспался или нет, выскальзываю из-под влажной простыни. Ступив босиком на прохладную палубу, в полумраке осматриваюсь. За ночь вроде ничего не изменилось. Мерцающий фосфором глубиномер показывает всё те же сто десять метров. С разных концов отсека доносятся мерные всплески весенней капели — через изношенные сальники забортных отверстий в отсек неумолимо сочится морская вода. Из переполненных за ночь посудин она стекает на пайолы, и кое-где уже образовались тёмные лужицы. До подъёма достаточно времени, можно ещё потянуться, но скоро на вахту, и пока не прозвучала команда «подъём», лучше пойти спокойно умыться, без очереди и толкотни.

Пока я искал свои тапочки в куче разбросанной на полу обуви, бойцы, беспокойно ёрзавшие на скрипучих койках, последовали моему примеру — стали потихоньку вставать и одеваться. Все разговоры так или иначе крутятся вокруг недавнего происшествия. Было непонятно, кому в такую рань мы могли понадобиться, враг это или кто из наших, и почему, пройдя прямо над нами и буквально излупцевав корпус лодки своими акустическими посылками, противолодочный корабль нас так и не обнаружил. Объяснений данному факту немного: либо мы лежим в котловине, и отражённый сигнал оказался недостаточно мощным, либо нас приняли за естественный подводный объект — скалу, затонувшее судно и т. п. Есть ещё одно объяснение: акустики на эсминце толком не проснулись, что представляется наиболее вероятным.

Ночь на дне прошла относительно спокойно. Измотанный и умаявшийся, я едва дождался команды «отбой» и упал на ближайшую койку. Пришедший хозяин её немного повозмущался, но, осознавая тщетность попыток вернуть захваченную территорию, поступил так же — упал на соседнюю койку, переместив кого-то рангом пониже. Я этого ничего не слышал, так как уже глубоко спал. Мне даже, кажется, ничего и не снилось. Хотя нет, припоминаю… Снился гигантский спрут. Всеми своими восемью конечностями он облапил нашу усталую подлодку и принялся нагло её домогаться. Плотоядно облизываясь, он ползал по надстройке и, как в том анекдоте про слониху и муравья, то и дело восклицал: «Неужели это всё моё?» Я, конечно, переживая за целостность лёгкого и особенно прочного корпуса, порывался среди ночи встать и отвадить назойливого кавалера, но так и не проснулся.

Эти ночные домогательства хоть и вызвали определённое беспокойство, но никак не навредили нашей красавице. После малой приборки и сытного завтрака мы снялись с грунта и потихоньку подались наверх. На подходе к перископной глубине затормозились, выдвинули антенны и прямо из-под воды провели сеанс связи. Из полученной радиограммы следовало, что Третья мировая хоть и отменяется, но это не повод для скорого возвращения на базу. Раз уж мы и так находимся в море, то не грех ещё немножко поработать подводной лодкой, на этот раз — в качестве цели. Группа противолодочных кораблей тоже ведь не зря по тревоге вышла из базы. Теперь и им нашлось занятие — будут отрабатываться, искать нас в заданном районе, а как найдут — тут же безжалостно уничтожат. Условно, разумеется! И охота на нас уже началась — корабль, разбудивший всех рано утром, оказался не вражеский, а самый что ни на есть наш.

Сценарий в общем-то обычный. Нам не раз уже приходилось в виде живца помогать повышать мастерство братьям нашим, противолодочникам. Вот и на этот раз предстояло изображать из себя стратегический ракетоносец вероятного противника. Для этого и делать-то ничего особо не надо — ходи себе в заданном квадрате на пятидесятиметровой глубине и в случае чего заблаговременно выполняй манёвры уклонения. То есть делай так, чтобы тебя как можно дольше не обнаружили. Можно и самим выходить в атаку — разумеется, тоже условно. Главное, не нарываться и сильно не шуметь.

И вот вновь потянулись трудовые будни. На ходу пообедали, затем поужинали — никто нас так и не обнаружил. После вечернего чая подвсплыли на сеанс связи, получили приказ: продолжать барражирование. И всю ночь и весь последующий день ходили в заданном квадрате, наматывая бесконечные мили и часы.

Ещё день… второй, третий… Жизнь по заведённому распорядку: приборка, завтрак, ходовая вахта, обед, занятия по специальности, ужин, опять вахта, вечерний чай… И так — по кругу. Порой уже становится трудно разобрать: ночь наверху или день, завтрак на столе или ужин. Хорошо ещё, что в отсеках висят часы с двадцатичетырёхчасовым циферблатом — когда возникают сомнения, всегда можно посмотреть.

Ещё день на глубине… Тишина и покой. Ощущение, что про нас забыли. Акустик в свои наушники слышит всё что угодно: сухой треск креветок, щебетание дельфинов, тарахтение хунтотовских джонок, шныряющих туда-сюда у нас над головами, но только не шум винтов армады противолодочных кораблей.

Конечно, рано или поздно они нас обнаружат и, несомненно, уничтожат, но, честно говоря, хочется уже, чтобы побыстрее. Прошла только неделя, но мне вся эта канитель стала надоедать. Скука и никакого реального дела. Пару раз на кого-то выходили в атаку, даже вроде потопили, но опять-таки — условно! Штурман рассчитал дистанции, курсы, нарисовал торпедный треугольник — из всего следовало, что мы попали. Командир объявил благодарности отличившимся, приказал выдать по дополнительному стакану вина и по плитке шоколада. Вино выпили, шоколадками закусили, но веселее не стало. Что там творится наверху — неизвестно, ничего не видно и не слышно. В отсеках — духота, сырость и казематный полумрак. Вокруг — одни и те же физиономии, те же вымученные разговоры, предсказуемые вопросы и ответы. Возникает двоякое чувство: с одной стороны, как в прятки в детстве — спрятался, попробуй найди! Состязательный азарт — врёшь, не возьмёшь! И тут же — совсем противоположное: эх, скорей бы вся эта войнушка закончилась, да и на базу, домой, под освежающий душ, в чистую постель и прохладу кондиционера…

Я преклоняюсь перед братьями нашими атомоходчиками. Они таким вот образом, не всплывая, света белого не видя, по три месяца умудряются выживать! Конечно, там и условия соответствующие, но всё же…

Пробовал читать — не идет. То ли от пересыпу, то ли от недостатка кислорода. Мысль не может угнаться за словами, отстает, растекается и уходит куда-то в сторону. Читаю такие вот, например, достаточно актуальные строки Салтыкова-Щедрина: «Сон — великое дело… Сон и водка — вот истинные друзья человечества». Взгляд скользит по странице, в мозгу машинально проговариваются прочитанные, но не осмысленные фразы, выхватываются отдельные слова, а мысли витают где-то далеко:

— Ну да… водка… друг… — апатично соображаю я. — У штурмана через неделю день рождения… У друга… Вернёмся ли к сроку? Водки надо будет купить… А где деньги взять?

И вновь становится грустно — денег взять негде. Но тут же другая, спасительная идея, из известного мультика: «чтобы что-то купить, надо что-то продать». И мозг, оживившись, начинает работать уже на решение конкретной задачи:

— А что я могу ещё продать? Куда, кстати, девались мои шапка и шинель? Давно что-то на глаза не попадались… Шинель можно хорошо толкнуть… Хунтоты с удовольствием берут… Зачем им надо?

— Продать… А в чём потом ходить, когда домой вернёмся?

Мысли опять сталкиваются, натыкаются друг на друга, и нет конца этой круговерти. Я захлопываю книгу и, чтобы развеяться, решаю прогуляться по кораблю.

Глава 3

Прогулка по кораблю

Прогулка началась с шестого отсека. Честно говоря, находясь в седьмом, концевом, трудно было начать её как-то иначе.

Распахнув круглую переборочную дверь в соседний электромоторный отсек, я несколько переусердствовал и чуть было не зашиб ею несколько человек, столпившихся у кормовой переборки перед входом в душевую кабину. В надежде освежиться забортной водой у заветной двери образовалась небольшая очередь. Сквозь шум льющейся воды слышно, как там кто-то фыркает и время от времени по-звериному рычит. На пятидесятиметровой глубине вода за бортом не то чтобы очень прохладная, скорее даже наоборот, но после многочасовой парилки в душном отсеке её упругие струи пышущему жаром телу доставляют поистине неземное наслаждение, от которого не грех и зарычать. Испытать неземное блаженство я тоже никогда не против, поэтому занимаю очередь.

За конторкой у станции управления двигателем эконом-хода на вертящемся табурете сидит командир моторной группы, мой друг Вася. Он уже принял душ, но вид у него совсем не радостный. Озабоченно наморщив лоб, Вася спешит поделиться проблемой: из прошнурованного по всей форме и скреплённого корабельной печатью специального механического журнала БЧ-5 под грифом «Для служебного пользования» какая-то сволочь вырвала три пронумерованных листа и использовала не по прямому назначению. Смятые и бессовестным образом употреблённые листы Вася уже обнаружил в гальюне, в ведре для мусора. Сейчас мысли его заняты тем, что с ними делать, и как бы покорректнее о случившемся доложить старпому. Слов для такого доклада у Васи нет, поэтому и сидит он в раздумье, хмурится и старательно морщит лоб.

Сходу вникнув в суть проблемы, я без колебания решаю помочь другу. Первой мыслью было — прополоскать, просушить, спрыснуть одеколоном и аккуратно установить вырванные листы на место. Но при ближайшем рассмотрении исходного материала становится совершенно очевидным, что осуществить это вряд ли возможно. Пришлось задействовать мозги, и после недолгого размышления меня осеняет гениальная мысль. По приходу в базу мне так или иначе придется списывать кое-что из стрелкового боезапаса: патроны к ракетнице и к АКМ, ещё что-то по мелочи. Подписав и поставив у старпома печать на четырех экземплярах акта вместо трех (он всё равно не смотрит, что штампует), я спокойно могу пожертвовать одним из них — вырежу квадрат с печатью и подписью и вклею его в новый перенумерованный и перешнурованный Васей журнал. Всё будет шито-крыто: все страницы целы и невредимы, печать и подпись на месте, а необходимые записи (благо, их не много) аккуратно перенесём. Вася мой план одобрил, совершенно успокоился и перестал морщить лоб.

Как раз подошла и моя очередь в душ. Пять минут простого человеческого счастья! Морская вода щипала, попадая на царапины, на расчёсы и очень хорошо снимала зуд. Помыв голову специальным шампунем, способным пениться в морской воде, насладившись жизнью, я освободил место очередному страждущему. Взбодрившись телом и духом, продолжаю неспешную прогулку по кораблю.

В пятом отсеке — гулкая тишина, время от времени нарушаемая звоном падающих капель. Полумрак, и ни одной живой души. Под водой лодка бесшумно двигается под электромоторами, поэтому дизелям сейчас нет никакой работы. И без того мрачное помещение в несвойственном для него состоянии покоя выглядит совсем зловеще — словно надгробия под тяжелыми сводами сырого склепа, таинственно темнеют остывшие туши трех громоздких двухтысячесильных дизелей. Прохожу мимо них, не задерживаясь, словно мимо покойников, и с казематным лязгом открываю железную дверь шумоотражающей перегородки. За ней на посту дистанционного управления сидит вахтенный моторист, матрос со звучной фамилией Проперуев и с не менее звучным именем Пётр. Фамилия, конечно, хорошая и где-то даже аристократичная, но буква «д», при её озвучивании то и дело появляющаяся в самом неподходящем месте, искажает смысл до неприличия. Пётр поначалу обижался, лез в драку, но противную букву искоренить до конца так и не смог. На сегодняшний день его фамилия произносится и так, и этак, и многие в экипаже уже не знают, как правильно.

Склонив голову набок, высунув кончик языка, Пропердуев — ой, извиняюсь — Проперуев что-то старательно рисует в дембельском альбоме. Не дело, конечно, на вахте заниматься посторонними делами, но дизеля стоят, делать особо нечего, поэтому можно и закрыть глаза. Да и понятно, чьё задание выполняет матрос, понятно и то, что если не выполнит в срок задание дембелей, огребёт Проперуев Пётр по полной программе.

Заглядываю через плечо в альбом — банальный сюжет. Портовый кабачок. За деревянным грубо сколоченным столом, заставленным бутылками, в окружении грудастых полуобнажённых девиц сидят бывалые мореманы. Лица вполне узнаваемы. Они держат в руках пивные кружки и по-хозяйски взирают на свой гарем. Не надо быть Зигмундом Фрейдом и разбираться в тонкостях его системы психоанализа, чтобы безошибочно истолковать тайные мысли и вытесненные желания среднестатистического советского моряка…

В четвертом отсеке пахнет жареной картошкой, хозяйственным мылом и ячменным кофе. В клетушке камбуза младший «кокша» Сапармурад Мавлонов отчищает наждачкой нагар с конфорки электроплиты и мурлычет под нос что-то восточное и заунывное. Мавлонов служит у нас уже больше года и всё ещё искренне уверен в том, что слово «жор» (еда) образовано от имени его начальника, старшего кока Жоры Сорокина, и корень слова «жара», кстати, также берёт начало оттуда (логическая цепочка: раскалённая плита — жара — Жора — жор).

Выпиваю у Мавлонова стакан тёплого абрикосового сока и двигаюсь по узкому коридору дальше. Слева, в кают-компании старшин, четверо мичманов ожесточённо бьются в «дурака», ещё двое спят на втором ярусе, неуважительно повернувшись к товарищам задом. Из каюты механика, находящейся через проход напротив, приглушённо доносится пение Розенбаума: «Было время, я шёл тридцать восемь узлов, и свинцовый вал резал форштевень…» Не заглядывая в каюту, с большой долей вероятности можно предположить, чем сейчас занят мех. Установив на небольшом, размером с тумбочку, столике свою потёртую «Весну-202», он сидит разомлевший и под звуки любимых морских песен пускает сентиментальные слюни.

В третьем отсеке (он же является и центральным постом) от народа жарко, темно и не протолкнуться. Помимо вахтенных — рулевого, боцмана, помощника и расположившегося у себя за перегородкой штурмана — тут собрались командир, замполит и начальник рации. Пройти мимо них практически невозможно, но, извинившись, я всё же протискиваюсь в щель между шахтой перископа и могучим торсом замполита.

Продолжается нескончаемая дискуссия по вопросу Перестройки и текущего момента. На штурмана наседают все, но он стойко держит оборону. Командир соблюдает нейтралитет, иногда вставляет свое веское слово, подтрунивая над горячностью штурмана, и я с удивлением обнаруживаю, что его суровое лицо может не только хмуриться, но и расплываться в добродушной улыбке. Возможно, это показатель того, насколько благотворно влияет на людей море. Пусть даже здесь не солнечный пляж и морские волны плещутся где-то там, высоко над головой, но некие элементы человечности командир начинает проявлять только сейчас.

Но нет, видимо, я ошибся. Пройти мимо без потерь не удалось. Оказывая мне как самому молодому офицеру на корабле повышенное внимание, командир при каждом удобном случае обязательно меня чему-то учил или проверял знания. Вот и сейчас решил устроить очередную переэкзаменовку: заставил рассказывать наизусть несколько пунктов из РБЖ ПЛ, потом — обязанности командира группы (по Корабельному уставу) и обязанности по боевому расписанию мои и моих подчинённых согласно книжке «Боевой номер». Удивительно, но командир всё это тоже знал наизусть! Когда я запинался или говорил невпопад, он поправлял меня или продолжал сам.