Чужая тень

Лена. Не обижайтесь на него. У него же всегда все, что захочется, — сразу! Вы не обращайте внимания.

Марья Трофимовна. А я и не обращаю. Просто посмотрела на тебя и пойду. К своему.

Лена. Я провожу вас до трамвая. Значит, побаиваетесь все-таки своего?

Марья Трофимовна. Нет. Но он сегодня у меня не в себе.

Лена. Из-за чего?

Марья Трофимовна. Да так, не стоит слов тратить. (Встает.)

Лена. Из-за Гриши, да?

Марья Трофимовна. А это ты ни к чему. Делают люди свое дело, и нечего о них лишние разговоры разговаривать, — пусть делают. Кончат — в театр пойдем.

Лена. Почему в театр?

Марья Трофимовна. Ну, дома соберемся, вина выпьем. (Накидывает на голову до этого лежавший на ее плечах платок.) Ну что ж, проводи, коли не лень, я рада.

Обе выходят. Несколько секунд сцена остается пустой. Потом открывается внутренняя дверь, быстро входит Ольга Александровна, у нее очень взволнованный вид.

Трубников (показываясь в дверях). Вернись!

Ольга Александровна (садясь в кресло). Лучше нам больше не говорить на эту тему.

Трубников (оглядывая комнату). А где они?

Ольга Александровна. Не знаю.

Трубников (быстро проходит в переднюю, возвращается). Ушли. Пойдем ко мне в кабинет, договорим.

Ольга Александровна. Нет.

Трубников. Почему?

Ольга Александровна. Я слишком привыкла в твоем кабинете слушать тебя руки по швам, а сейчас не хочу.

Трубников. Как ты не можешь понять, что я прав? Сто раз, тысячу раз прав! И с точки зрения науки и с точки зрения нормальных человеческих отношений.

Ольга Александровна. А по-твоему, сейчас в мире нормальные человеческие отношения?

Трубников. Не знаю. В данном случае — это не моего ума дело. Я говорю не о мире, а о себе.

Ольга Александровна. О себе. Опять о себе! Мне иногда кажется, что ты живешь в зеркальной комнате и видишь только себя. Но это только кажется. Ты живешь на свете, и на тебя смотрят другие люди, и им иногда противно, а мне непонятно…

Трубников. Что тебе непонятно?

Ольга Александровна. Я не понимаю, как ты, уже пять лет коммунист, не можешь и не желаешь отвыкнуть от этого «Я!», «Я!», «Я!» Превыше всего — «я». Ты совершенно не переменился за эти годы, ни вот настолько!

Трубников. А позвольте спросить: почему я должен был меняться? Меня принимали в партию таким, каким я был, и я никому не давал торжественных обещаний меняться и делаться другим. Пусть они мирятся со мной с таким, какой я есть!

Ольга Александровна. Кто «они»?

Трубников. Прекрати! Последние месяцы ты стала невыносимой со своими прописными истинами. Вот уж кто действительно переменился!

Ольга Александровна. Да, то, что я вступила в партию, для меня большая перемена в жизни! И мой долг…

Трубников (прерывая ее). Только, пожалуйста, без этой интеллигентщины: «честь», «доблесть», «долг».

Ольга Александровна (спокойно). И мой долг сейчас сказать тебе, что ты неправ. И я совершенно с тобой не согласна.

Трубников (сдерживая бешенство). Почему, позвольте вас спросить?! Потому, что я отдал часть технологии моего препарата через моего друга моим американским коллегам и учителям, работающим над той же общечеловеческой проблемой, что и я? С этим вы не согласны? С тем, что я не желаю поощрять человеконенавистнические теории и считаю себя выше их? И считаю, что наука — прежде всего наука, и ученые — прежде всего ученые, — с этим вы не согласны?

Ольга Александровна. Я не согласна с тем, что ты так торопливо, воровски, не сказав никому ни слова, вдруг послал в Америку технологию, над которой мы все бились годами.

Трубников. Но это уж просто ложь! Почему «воровски»? Я же тебе показал их письма? Мне нужно вывести их из заблуждения, доказать, что я прав, что мое открытие есть мое открытие. Для меня оскорбительны их сомнения, наконец мучительны…

Ольга Александровна. Может быть, они своими сомнениями убедили тебя в том, что ты неправ?

Трубников. Что ты спрашиваешь глупости?!

Ольга Александровна. Так почему же ты мучаешься? Я бы на твоем месте мучилась, если бы сомневалась в своей правоте. А если они сомневаются в твоей правоте, так почему должен мучиться ты? Пусть мучаются они оттого, что они и их наука не доросли до истины, до которой дорос ты и наша наука.

Трубников. Кажется, мы не договоримся.

Ольга Александровна. А разве ты хочешь договориться со мной? Ты просто в восторге от своей принципиальности и хочешь, чтобы я тоже пришла от нее в восторг. А это не принципиальность, а самоуправство! Ты просто хочешь, чтобы я подписалась подо всем, что ты сделал. А я не подпишусь! Послать технологию препарата, над которым мы столько мучились, в страну, где нам грозят войной, где нас обливают потоками грязи! Я отказываюсь понимать тебя.

Трубников. Ты говоришь так, как будто я послал туда технологию изготовления наших прививок. Я послал туда только первую часть, и ты не хуже меня знаешь, что на основе этой части прививок изготовить нельзя.

Ольга Александровна. Да. Но, прежде чем начать изготовлять прививки, нам пришлось три года работать над этой предварительной частью. Так это или не так?

Трубников. Так. Ну и что же?

Ольга Александровна. А то, что американцы, прочитав эту технологию и пойдя по нашему пути, сократят время своих исследований на три года — наших три года, которые мы, недосыпая, а во время войны и недоедая, сидели в лабораториях, чтобы получить то самое, что ты отправил туда! Не говоря уже о том, что каждую копейку из миллионов, ушедших на это, тебе дало государство… Это его собственность! А не твоя… А, ты… ты просто… просто поступил, как вор! Да, да, именно! Это я и хотела сказать.

Трубников. Во-первых, прекрати истерику, а во-вторых, будь логична. Полгода назад, когда я послал в Америку книгу, я сказал тебе об этом или не сказал?

Ольга Александровна. Сказал, когда я вернулась из отпуска. После того как послал.

Трубников. Да. Но…

Ольга Александровна. Не напоминай мне об этом.

Трубников. Почему не напоминать тебе об этом?

Ольга Александровна (резко вставая). Потому, что это подло с твоей стороны! Потому, что ты позволяешь себе напоминать мне об этом сейчас так, как будто я была согласна с тобой тогда! А я была не согласна, и ты это прекрасно знаешь. Но ты позволил себе оскорбить меня. Ты начал кричать, что это твой труд, твоя идея, твоя книга, чтобы я не совала нос не в свое дело. И я позволила себе роскошь оскорбиться и замолчать. Но сегодня я вижу, что это была непозволительная роскошь. Ты можешь сколько тебе угодно издеваться надо мной, но я все равно скажу: да, я переменилась с тех пор и еще буду меняться! И сегодня я поступлю иначе, чем тогда, — можешь быть уверен!

Трубников. Что ты этим хочешь сказать!

Ольга Александровна (вставая). Ничего. (Идет к роялю, надевает шляпу, берет перчатки.)

Трубников. Куда ты идешь?

Ольга Александровна молчит, в волнении натягивает перчатки.

Надеюсь, все, о чем мы говорили, будет между нами?

Ольга Александровна, не отвечая, идет к двери.

Оля!

Ольга Александровна выходит.

(В дверях.) Оля! Остановись! Я тебя прошу. Я приказываю тебе!..

Слышно, как хлопает входная дверь. Трубников, в сомнении постояв в дверях, возвращается, садится в кресло, закуривает. Потом смотрит на часы, подходит к роялю, берет лежащий там в коробочке термометр, встряхивает его и, снова сев в кресло, засовывает термометр подмышку. Опять хлопает входная дверь. Трубников встает. Входит Лена.

А, это ты! (Садится.)

Лена. Что, меришь температуру?

Трубников. Да. Сегодня я работал с инфекциями, теперь еще десять дней придется мерить.

Лена. А где тетя Оля, у себя?

Трубников. Нет, она ушла.

Лена. Мне показалось, что я ее встретила, но я подумала, что это невозможно.

Трубников. Теперь у нас все возможно.

Лена. Вы поссорились?

Трубников. Нет, мы, оказывается, просто говорим с ней на разных языках: она — на одном, а я — на другом.

Лена. На каких же?

Трубников. Я, к своему несчастью, на языке гуманизма. Кажется, этот язык теперь во всем мире становится старомодным.

Лена. Почему? Там, откуда я приехала, слово «гуманизм» повторяют через каждые три слова. Даже наших детей не хотели мне возвращать из лагерей во имя гуманизма… Нет такого темного дела, которое там не прикрывали бы словом «гуманизм».

Трубников (резко). Что ты этим хочешь сказать?

Лена (с искренним удивлением). Как что? (Внимательно смотрит на него.) Что с тобой? Куда ушла тетя Оля?

Трубников. Не знаю. Но, кажется, догадываюсь.

Лена. Дай термометр, я посмотрю.

Трубников. На.

Лена (подходит к лампе). Тридцать шесть и шесть.

Трубников (рассеянно). Что?

Лена. У тебя тридцать шесть и шесть.

Трубников (неожиданно берясь за шапку). Ложись спать.

Лена. Ты куда?

Трубников. Я, наверное, поздно вернусь. Ложись спать. (Быстро выходит.)

Лена, удивленно посмотрев вслед отцу, привычным движением молча встряхивает термометр.

Картина третья

Квартира Саватеевых. Небольшая комната. Две двери: в переднюю и, очевидно, в другую комнату. Вторая дверь на две трети закрыта придвинутым к стене буфетом. Судя по обстановке, сейчас это единственная комната хозяев. У одной стены маленький письменный стол и деревянная этажерка. И на столе и на этажерке много книг. У другой стены квадратный обеденный стол и буфет. У третьей стены кровать, отделенная от остальной комнаты полузадернутой занавеской. Несколько стульев. У письменного стола мягкое кресло. Когда открывается занавес, на сцене Ольга Александровна и Марья Трофимовна у обеденного стола и Саватеев — поодаль от них, в другом конце комнаты в кресле.

Марья Трофимовна (придвигая к себе чайник). Ну, а все-таки чайку!

Ольга Александровна. Нет, какой чай! Вот я вам все сказала, вам и Семену Никитичу. Теперь говорите, что делать? Я для этого пришла к вам.

Марья Трофимовна. Я уж и то испугалась: в такую поздноту.

Ольга Александровна. А к кому же мне, Марья Трофимовна, как не к вам? Ведь вы со мной девятнадцать лет. А я, в сущности, здесь так одинока.

Марья Трофимовна. Не гневите Бога. Как же вы одиноки, когда в институте нет человека, чтобы в вас души не чаял?

Ольга Александровна. Я говорю о доме.

Марья Трофимовна. Так ведь дом — не весь свет.

Ольга Александровна. Скажите мне, что делать? Как мне поступить?

Марья Трофимовна. Семен Никитич, что же ты молчишь? Или это тебя не касается? Твой напакостил, а ты молчишь? Как всегда, ему оправдания подыскиваешь, а?

Саватеев (угрюмо). Сначала хочу тебя послушать.

Пауза.

Ольга Александровна. Конечно, если бы был Григорий Иванович, я бы просто пошла к нему. Я знаю, он бы сам взял на себя разговор с Сергеем Александровичем… Может, отложить все до того, как он вернется после опыта?

Саватеев. Несерьезно судите, Ольга Александровна.

Ольга Александровна. Почему?

Саватеев. Несерьезно судите. Партия — это не одни секретари, какие бы они там хорошие ни были. Верно, жаль, что Гриши нет в такую минуту, но откладывать до его возвращения мы с вами не будем. Мы и без него смелость в себе найдем, чтобы поговорить и с Сергеем Александровичем, да и с кем угодно.