Чужая тень

Лена. Тетя Оля, знаешь, что? Ты допила чай?

Ольга Александровна. Да.

Лена. Ну, так залезай на диван, вот как я, с ногами.

Ольга Александровна. Хорошо. Что теперь?

Лена. А теперь давай говорить о личном.

Ольга Александровна (улыбнувшись). Что значит «о личном»?

Лена. А это мы так, бывало, на фронте, молодые врачи, сестры, ночью соберемся в землянке, затопим печку, и кто-нибудь предлагает: «Давайте говорить о личном». Тетя Оля, ты мне писала в сорок третьем году из Сибири, что, кажется, полюбила одного человека. Помнишь?

Ольга Александровна. Помню.

Лена. А я тебя потом в пяти письмах спрашивала, кто он. А ты ничего не ответила.

Ольга Александровна. Мы вернулись, а он остался в Сибири.

Лена. Кто он? Он отсюда? Я его знаю?

Ольга Александровна. Он отсюда, но ты его не знаешь. Ты была совсем маленькая; он учился здесь на физико-математическом, а потом уехал по партийной мобилизации. И доучивался уже не здесь. Это было еще в двадцать шестом году.

Лена. И с тех пор вы не видались, до Сибири?

Ольга Александровна. Нет.

Лена. Как его фамилия?

Ольга Александровна. Макеев. Он проектирует там, в Сибири, «Энергострой». Это очень большое, огромное строительство.

Лена. Ну, вы расстались. А дальше? Рассказывай все.

Ольга Александровна. Что же рассказывать? Ведь говорят, что интересно слушать только про несчастную любовь, а у нас с ним счастливая.

Лена. Счастливая?

Ольга Александровна. Да, мы поженились год назад.

Лена. Ну, это уж безобразие!

Ольга Александровна. Что мы поженились?

Лена. Нет, что ты молчала: сегодня весь день и до этого целый год. Почему?

Ольга Александровна. Я как-то еще не очень привыкла говорить об этом людям. Немножко неловко в сорок лет вдруг извещать о том, что ты новобрачная.

Лена. Глупости!

Ольга Александровна. Конечно, глупости.

Лена. Ну, хорошо, а как же вы видитесь?

Ольга Александровна. В этом году мы виделись два месяца. Мы взяли отпуск в разное время: я свой жила там, у него, а он свой тут, у нас. Пока так.

Лена. Воображаю, как недоволен папа! Он с вами не ссорился?

Ольга Александровна. Нет, напротив: весь месяц, пока Андрей Ильич жил здесь, твой отец был с ним язвительно вежлив и звал его не иначе, как «зятюшка».

Лена (целуя Ольгу Александровну). Он недоволен. А как я довольна, если бы ты знала! Какой виноватой я всегда чувствовала себя перед тобой!

Ольга Александровна. Почему же виноватой?

Лена. Да потому хотя бы, что ты со смерти мамы всю жизнь с нами. Мы с отцом украли у тебя твою личную жизнь. И теперь он еще злится, что ты вышла замуж. А я рада.

Ольга Александровна (улыбнувшись). Я тоже.

Лена. Слушай, а тебя не удивило, что я еще ни разу не спросила тебя о Рыжике, о Грише Рыжове? Какой он стал, что с ним?

Ольга Александровна. Нет, не удивило.

Лена. Почему?

Ольга Александровна. Если все, что ты чувствовала к нему, уезжая, осталось у тебя в душе, то тебе немножко страшно спросить меня, каким он стал, что с ним, кто с ним.

Лена. Вот как… Кто же с ним?

Ольга Александровна. Он был год на войне, был ранен, вернулся…

Лена. Это я знаю. Что сейчас?

Ольга Александровна. Сейчас? Он здесь. Заведует нашим отделом сывороток. Кандидат наук. Двадцать семь лет. Выглядит немножко старше. Насколько я знаю, холост.

Лена. А ну тебя!

Ольга Александровна (продолжая тем же деловым голосом). Ну, что ж еще? Последний год он секретарь парткома института.

Лена. Рыжик? Как странно!..

Ольга Александровна. Тебе придется отвыкнуть звать его Рыжиком. Это будет его молодить, а молодые люди этого терпеть не могут. Мы все давно уже привыкли звать его Григорием Ивановичем.

Лена. А я по-прежнему буду звать его Рыжиком. Если только… Если все, что после четырех лет разлуки вдруг заговорило во мне, когда я подъезжала сюда, мимо знакомых дачных остановок, если все это не обман… Рыжик — секретарь парткома… Какой он стал? (Показывая на щеки.) Тут все такие же оспинки? Что я спрашиваю глупости?..

Ольга Александровна. Твой отец считает, что Григорий Иванович сильно переменился к худшему: слишком самостоятельно ведет свой отдел и слишком твердо, хотя, впрочем, вежливо, от времени до времени дает ему понять, что секретарь парткома — не безгласная тень директора, как у нас иногда бывало раньше.

Лена. А ему не мешает то, что он все-таки ученик отца?

Ольга Александровна. Представь, себе, нет! И знаешь, В этом есть что-то очень важное и новое, чему я еще, например, не научилась. Он никогда не забывает, что он ученик твоего отца, и в то же время никогда не позволяет твоему отцу переносить эти их отношения учителя и ученика в партийные или другие дела, касающиеся всего института. Он иногда наедине сносит выходки отца и щадит его самолюбие за свой собственный счет, но никогда за общественный.

Лена. Ай да Рыжик! Как мне хочется его поскорей увидеть!.. Почему я не встретила его сегодня в институте? Я глядела во все глаза.

Ольга Александровна. Я не напоминала тебе о нем сама, потому что… Я тебе говорила сегодня утром об опыте с чумой…

Лена. Да. А что?

Ольга Александровна. Сегодня в десять утра он начал этот опыт на себе, и теперь, раньше чем через десять суток карантина, ни ты, ни кто другой все равно не сможет его видеть.

Лена. Почему именно он?

Ольга Александровна. Он неделю торговался с твоим отцом, кому из них это делать, и наконец согласились на том, что это сделает Григорий Иванович.

Лена. Вот теперь мне уже нестерпимо хочется видеть! У него хоть есть там телефон?

Ольга Александровна. Внутренний.

Лена. Я сейчас пойду в институт и позвоню ему.

Ольга Александровна. Ты уверена, что он совершенно равнодушен к тебе?

Лена. Почему уверена?

Ольга Александровна. Потому, что если ты в этом не уверена, если твой голос способен взволновать его, как же ты смеешь ему звонить во время такого опыта, когда он связан по рукам и ногам и все равно до конца карантина не сможет видеться с тобой?

Лена. Я, кажется, начинаю волноваться за него.

Ольга Александровна. Волноваться нет причин. Наша прививка абсолютно надежна, но…

Лена. Что «но»?

Ольга Александровна. Но все-таки, когда человек впервые в истории науки заражает себя чумой, не должно быть никакой суеты вокруг этого. Никто не имеет права давать волю ни своим чувствам, ни своим нервам, пока это не кончено. (Раздается резкий стук в дверь.) Войдите, Марья Трофимовна.

Входит Марья Трофимовна, маленькая, полная, очень решительная пятидесятилетняя женщина, с круглым лицом, сердито сдвинутыми черными бровями и черными, без единой сединки волосами.

Я всегда вас узнаю по стуку, по шагам, даже по дыханию, когда вы стоите у меня за спиной. То ли я так вас боюсь, то ли я так к вам привыкла.

Марья Трофимовна. Всё вместе. (Лене.) Пришла поглядеть на тебя. Покажись! В институте не разглядела, не до того было. (Кивнув на Ольгу Александровну.) За ней там только и смотри, чтобы перчатки надела, чтоб маска на месте была, чтоб пробирку не разбила. Как за малым ребенком!

Ольга Александровна. Сами меня к этому приучили.

Марья Трофимовна. А я не на вас, я на себя и ворчу. (Разглядывая Лену.) Похорошела!

Лена. Вот тетя Оля боится вас, а я не боюсь. (Подходит к ней, целует ее.) И вовсе вы не страшная. Так только, притворяетесь. Рыжик по-прежнему с вами живет?

Марья Трофимовна. Второй год, как комнату получил и отъехал. Вам, говорит, со мной тесно. И верно, с ним было тесно, а без него пусто. Я уж и то Семену Никитичу своему сказала: раз так, давай на старости лет какую-нибудь снегурку себе заведем. Все хожу по детским домам, приглядываю. Что же это я все одна говорю, а вы молчите?..

Ольга Александровна. А вы не стесняйтесь, Марья Трофимовна, вы же всегда так.

Марья Трофимовна. Ну, все-таки Лена приехала… Как жила-то, Леночка, в войсках да в заграницах?

Лена. В войсках хорошо, а в заграницах плохо.

Марья Трофимовна. Что так?

Лена. Последний год я была врачом в нашей комиссии, которая объезжала лагеря перемещенных лиц.

Марья Трофимовна. Что ж тебя, женщину-то?

Лена. А там есть и женские лагеря и детские.

Марья Трофимовна. И детские?

Лена. И детские. Грустно и противно.

Входит Трубников, в руке у него портфель, на голове шапка, которую он забыл снять в передней. Выражение лица взволнованное и радостное, но сразу делающееся недовольным, когда он видит Марью Трофимовну. Чувствуется, что ему сейчас не хочется видеть никого из посторонних.

Трубников. Вот я и пришел! (Снимает шапку, небрежно кладет ее вместе с портфелем на тумбочку; вынув из кармана носовой платок, вытирает лицо.) Снег идет. (Садится.) Хорошо дома-то, а, Лена? О чем вы тут говорили? Сплетничали?

Марья Трофимовна. Лену расспрашиваю, как жила. (Лене.) Что грустно-то и что противно?

Лена. Грустно, что в этих лагерях есть маленькие дети, которые уже невольно начинают забывать русский язык. А противно, что, по необходимости разговаривая там с разным лагерным начальством, каждым кусочком кожи чувствуешь, как они отвратительно мечтают о новой войне.

Трубников. Ну, все-таки немцам на долгие годы вырвали зубы!

Лена. Я не о немцах. А что касается зубов, то там сейчас работает столько дантистов, готовых их обратно вставить…

Марья Трофимовна. Семен Никитич тоже рассказывал. Он у меня, Леночка, до младших лейтенантов дослужился. Это на старости лет-то! Его так в дивизии у них и звали: самый, говорят, он у нас старший младший лейтенант! Теперь командует мной, спасу нет!

Лена. Не верю.

Трубников во время разговора встает, нетерпеливо прохаживается по комнате, присаживается в одно кресло, потом встает, опять прохаживается, присаживается в другое. Видно, что присутствие Марьи Трофимовны тяготит его как неожиданная помеха.

Ольга Александровна (внимательно наблюдавшая за Трубниковым на протяжении всего разговора). Что с тобой, Сережа? У тебя такое лицо, как будто ты чем-то очень взволнован и обрадован?

Трубников. Да, очень.

Ольга Александровна. Чем?

Трубников. Собственной принципиальностью!

Ольга Александровна. И тебе не терпится что-то рассказать мне, да?

Трубников. Честно говоря, да. Марья Трофимовна, вы, надеюсь, не обидитесь?

Марья Трофимовна. Не обижусь.

Трубников (Ольге Александровне). Пойдем ко мне в кабинет. (Уходит в другую комнату, пропустив вперед Ольгу Александровну и плотно закрыв за собой дверь.)

Марья Трофимовна (вставая). Ну, я домой пойду.