Теория бесконечных обезьян

Однажды из «Аргуса» ушла одна из постоянных авторов – с нее началась первая наша детективная серия «СыщИкс». Серия давно разрослась и не бедствовала, но с Лилей Шубиной у нас были прекрасные отношения, позади много лет вместе. Отношения проиграли в неравной борьбе с предложенными переводами, газетами, пароходами. Конкурент был больше и щедрее, так что Лиля пожелала нам успехов, а вскоре выпустила новый цикл в другом издательстве – в переплете, в стильном дизайне в духе качественных киноплакатов. Коллеги сделали ей правда красивые книги. Наши обложечные будущие дачники, конечно, не могли и рядом стоять. Не то чтобы я переживал… хотя переживал. В один из особо желчных дней к нам как раз приехала Варя и спросила, а что, собственно, случилось, почему я такой печальный. Я рассказал и в заключение признался:

– Знаете, Варь… и денег не жалко, и серия не пропадет, а мерзко. Наверно, я ревную.

Варя засмеялась.

– Да? Ревнуют либо тех, кого до безумия любят, либо тех, с кем никак не могут сойтись.

Я подумал, что ни один вариант мне не подходит, и удивленно поинтересовался:

– А иначе, по-вашему, не бывает?

– Не бывает. Тех, кого мы любим, мы ревнуем потому, что они наш воздух. А вокруг тех, с кем хотим сойтись, прощупываем почву и боимся обвала. Каждый человек, которого они, например, к себе приближают, не замечая нас, – такой вот обвал.

Я еще не дергался, но уже знал: у меня к Варе что-то. А она там вовсю поддавалась своеобразному обаянию Джуда, будь он неладен: прямо спелись. Так что я провел нужные параллели и, стараясь не думать о подобном, рассмеялся.

– Ну и почему же я тогда расстроился, будто у меня жену из гарема украли?

Варя склонила голову. Она была без очков, как всегда. Она вообще в них не нуждалась. Импозантное пенсне, которое она носила последний год, было, кажется, куплено, только чтобы делать селфи, а потом – выпасть в окно. При упоминании гарема сморщился ее тонкий, но когда-то явно сломанный нос и дрогнули в улыбке вишневые губы. Почти слышимое «фыр».

– Вы собственник, – припечатала она. – Вас профессия обязывает. Собственничество не ревность. Если бы у меня из курятника лиса стащила курицу, я бы тоже расстроилась.

Вот так вот. Курица. Собственничество. Собственничество в нашем мирке действительно часто подменяет здравый смысл и здоровые отношения. Собственничество шепчет: «Это твой, твой, твой человек. Он может и должен сделать для тебя все, а если не сделает – сволочь». Мы слышим сам этот голосок – тоненький такой, сипловатый, доверительный – очень четко, но вот слова нам чудятся другие. «Мы же друзья». Или «Мы что-то большее»? Опасные мысли.

А ты вот и правда мое «большее», Варь. И я тоже верил, что ты не уйдешь. Чему меня учили в университете, которого, поговаривают, и нет больше в прежней ипостаси?..

Текст. Текст. Текст. Сюрреализм, который невозможно читать. Постмодернизм, который невозможно понять. Бездарный крик: «Хочу затмить классиков!» Сыро. Сыро. Сыро.

Чтение самотека сродни работе старателя. Они тоже видят много пустой породы. Самое досадное, когда «пустую породу» прикрывает хороший синопсис или еще что-нибудь блестючее. Многие из претендентов на штурм Башни любят петь себе дифирамбы. И ладно бы просто пели, но делают они это так долго, что ухо, прижатое к телефону, успевает отсохнуть, а глаза, проглядывающие письмо, – закрыться. Нескольких лет работы мне хватило, чтобы сделать простой математический вывод: длина сопроводительного письма или вводной речи автора, как правило, обратно пропорциональна уровню текста. Я абстрагировался от всех этих «выпускник литинститута им. …», «публиковался в издательстве “…”», «имею степень по…» и «получил премию за…». Это не те слова, по которым можно что-то понять. Те слова – в рукописи.

Сыро. Сыро. Переписанный «Гарри Поттер». А вот это… это хорошо. Страница, вторая, третья и… насколько же безжизнен грамотный, но пресный пролог! Не люблю книги, не цепляющие с первых строк или хотя бы абзацев. Это с детства, когда я вообще не любил читать. Мать гонялась за мной со сказками, отец – с приключениями. Мы ссорились, особенно когда я откладывал книгу, прочтя страницу. Особенно если это была мамина или папина любимая книга. Ну не мог я стерпеть, если она начиналась чьим-то унылым внутренним монологом, или плоским описанием городка, или глупой репликой героя. Мое детство прошло в гульбищах, друзья были оторвы: мы все время куда-то залезали, или от кого-то бежали, или за кем-то охотились, а если дрались – до крови. Улица была миром, где и буденовцы, и пираты, и путешественники, и сыщики. Я мог стать любым из них, стоило соскочить с крыльца и схватить палку. Это я искал и в книжках. Трамплин. Прыгнуть в воду непросто, лично мне всегда легче было именно с трамплина: чтобы ух, подбросило, и только пятки сверкнули! Так и с книгами. Первые цепляющие строчки – трамплин, с которого можно нырнуть в сюжет. Если трамплина нет, если мне не прыгается, я настораживаюсь. Как и если трамплин с грохотом обваливается от безграмотности, не успеешь ты на него ступить. Первые абзацы важны. Очень.

Щелкает Мыш. Бумажный ком улетает в помойку. Его провожает расфокусированным взглядом Джуд, прущийся навстречу заплетающейся моряцкой походкой.

– М-м-м. – Он грохается на свободный Данин стул с колесиками и подкатывается ко мне, сам уже провожаемый взглядами – Динки и двух младредов. – Не в духе? А я вот книгу сдал… вчера!

Оно и видно: под глазами тени, на шее следы понятного происхождения, а как пасет арбузной жвачкой и чем-то таким горьковатым… Удивительно, что рубашка не мятая и нормально застегнута, что волосы даже почти причесаны, что, в конце концов, на этом кресле Джуд ни во что еще не вписался. Вряд ли он сегодня спал много, вряд ли дома.

– Молодец, пионер. Клуб?..

Джуд, зевая, вертит головой – наверное, чтобы у кого-нибудь попросить кофе. У нас давно хороший офис с уголком под кухню, эра кабинетного чайника минула. Так что, не дожидаясь ответа, я блокирую компьютер и встаю под скорбный скрип собственных суставов.

– Пошли. – Повторяю укоризненнее: – Пионер…

– Взвейтесь кострами, синие ночи, мы пионеры, дети рабочих! [17] – громко выдает Джуд.

Башкой он при этом мотает как доморощенный рокер, смесь осла из «Шрека» и осла из «Бременских музыкантов». А ведь трезв сейчас как стеклышко, к тому же никогда не был пионером. Младшие редакторы опять обеспокоенно вскидывают головки, Диныч фыркает. Она-то знает: не так страшен Джуд, как себя малюет. Наоборот, за пределами писательского имиджа интеллигентный научный сотрудник, преподаватель. Но любовь эта к отрыву, не догулянная, видимо, в школе и вузе, лезет. Каждое удачное дело, относимое в личных приоритетах к «большим», – дописанную монографию, принятый экзамен, сданную рукопись, вышедшую книжку – Джуд празднует в клубе, пабе или баре. Закатывает вечеринку или спонтанно улетает на другой конец света. Беспокойная душа с шилом в заднице.

Спасибо, что он не катит за мной на Данином кресле, а все-таки встает и плетется, перебирая своими двоими. На кухне мигом грохается на новое седалищное место, из светофора цветных стульев выбрав зеленый. В драматичном изнеможении утыкается лицом в стол и, рассыпав по нему густую гриву – в нашем освещении лунную, а не пшеничную, – стонет невнятно:

– Где Да-а-аночка? Она получи-ила текст?

– Даночка взяла редакторский день, работает сегодня из дома. Но да, она недавно отписалась мне, что получила. Не переживай.

Я ставлю чайник, потом, спохватившись, выключаю и иду к кофемашине. Этому телу в желто-серой рубашке и драной джинсе нужен определенно кофе, да и мне не помешает. Сегодняшнее утро снова было лавандово-чайное. С Диной и кончиками ее пальцев. Я вообще почему-то почти перестал пить кофе с Вариных похорон.

– Па-а-авел…

Я молча наполняю чашку эспрессо и жму на кнопку второй раз. Двойная доза.

– Па-аш…

Другая чашка, и еще раз на кнопку. Мне сгодится и американо, я пока не настолько мертв. Не настолько, как Джуд, не настолько, как Варя. Не настолько даже, как дерьмо в папке с самотеком. Я вообще не мертв, я просто перестал существовать, поэтому всё как со стороны.

– Вот.

Джуд – живая реклама «Лаваццы» или «Бусидо»: воскресает, стоит ароматным завиткам кофейного пара к нему подползти. Вскидывает голову, пригребает поближе чашку, пьет. Я тоже. Мы друг против друга, но, упаси боже, никаких лишних рукопожатий. И все равно между нами – благодарное понимание. Все-таки… взять в обойму действительно своего автора очень и очень нелегко. Сродни выбору супруги, за исключением того, что вам, скорее всего, не придется просыпаться в одной постели. Так или иначе, периодически видеться, варить друг другу кофе, слушать ворчание и решать проблемы вроде планирования бюджета – эти семейные радости привычны. Именно поэтому мы так осторожны, предлагая руку, сердце и договор.

– Даны не будет, – повторяю я на случай, если Джуд не понял. – Давай-ка домой. Спать.

– Но-оу. Я уже хочу начать новую книгу, – возражает он. – Знаешь, там такой замут! У моей парочки еще ни разу не было…

– Давай сначала эту издадим, ладно? После правок еще неизвестно, что придет тебе в голову. Дана вечно наводит тебя на какие-то новые сюжетные мысли.

– Она и навела. Спросила, а ссорились ли они хоть раз. А ведь ссорились! Бладенса Кройслера переманивали! Ну, точнее, он сам уходил. В камердинеры к Темному Императору Санадару, ты про него еще не читал! Импозантный такой мужик-скелет, на тебя похож, и…

Невольно я смеюсь, качая головой. Авторы – большие любители, например, позвонить мне посреди аврала и заявить: «О, мне сегодня ночью / в ванной / в очереди к врачу пришла такая идея!» Загнанный в угол, я беру чистый лист и интересуюсь: «Какая же?» – а после минут двадцать рисую чертиков, слушая сумбурный пересказ. На практике замечательны процентов тридцать идей и процентов пятнадцать попыток их воплотить. У авторов, которые молчат, доля выше. Джуд, впрочем, тоже держит планку, хотя болтлив до ужаса. Но сейчас его раскалывающаяся башка, видимо, против трепа: он отмахивается сам от себя. Значит, можно говорить мне.

– Где ты вчера был? Кто тебя так… – показываю на своей шее, но имею в виду его вопиющие засосы, – помял?

– Да-ама. – Он прямо на глазах расцветает. Поигрывая бровями, делает еще глоток кофе. – Ну… немножко. – Тут же спохватывается, строит оскорбленную мину: – Но это не то, о чем ты подумал, ничего не было! Зато краса длинная коса, волосы как платина!

Многовато их развелось в московской экосистеме – платиновых блондинок. Может, еще и…

– Вампирская эта красная помада, обожаю… – Он мечтательно облизывается с таким видом, будто то ли схомячил бы тюбик этой помады, то ли накрасился бы ею.

Красные губы, платиновые волосы… Да мало ли девушек, считающих палитру «кровь на снегу» красивой или модной? Впрочем, совпадение не самое приятное. Не хочу об этом думать.

– Как это «не было»? – пытаюсь просто отвлечься. – На тебя же все кидаются как ненормальные.

Вот именно. Даже на автограф-сессиях на него смотрят голодными глазами. Не будь у Джуда приличного воспитания и какой-то там своей тайной истории, он мог бы хвастать целым веером беспорядочных связей – и хорошо если без венерических заболеваний. У него действительно своеобразная, очень располагающая – как не без опаски говорила Анюта – аура. Примерно как у какого-нибудь божка любви и разгула. Может, поэтому от некоторых его комплиментов и выходок уши сворачиваются в трубочку, а глаза лезут на лоб.

– Это ж не значит, что я всегда такому рад… – Джуд почти залпом вливает в себя кофе. – Если хочешь знать, танцы вообще обычно нравятся мне больше, чем секс. А тут еще и странно вышло, сюр какой-то.

Наверное, не стоит комментировать, что в моей тихой, консервативной, почти элегической картине мира две трети его жизни – и он сам – и так воплощенный сюр.

– Ну мы как-то зацепились у стойки, – тем временем нашаривает он нужную мысль. – Ну мартини, ну вискарь. Ну потанцевали. Еще. А потом она потащила меня в сортир, хотя это не так чтобы было главной целью моего вечера, ну по крайней мере, не сразу же…

– И? – Судя по тону последней фразы, дальше можно ждать некий вотэтоповорот.

Джуд потирает висок.

– Да ты знаешь моего бесячего внутреннего демона: он часто просыпается в клубах, особенно если кто-то хватает его за яйца. Значит, целуемся мы… «стихи и проза, лед и пламень», блин, потому что я воняю как спиртовая бочка, а она лишь благоухает ладаном; я весь горю черт знает от чего, а она такая холодная, стерильная как скальпель, руки сильнющие… Я ее прижимаю к стене, а она… – Он усмехается, удивительно довольный. – Она, знаешь, вдруг глядит в глаза и спрашивает: «А ты Пушкина любишь?..» В тему, а?

Он закатывается, стучит кулаком по столу. В любое другое утро неделю назад и я бы закатился. Мне хорошо представляется: полуосвещенный туалет, холодная кафельная стенка, Джуд, несомненно распустивший руки, и… Пушкин, наше все. Мертв, но всегда рядом.

– Я, не будь дураком, выпустил ее, поправил ей прическу и сказал: «Тащусь. Особенно от той незавершенной повести про римлян. А ты?» Ну и мы благополучно просидели в туалете минут сорок, матеря всех, кто пытался туда запереться, и обсуждая литературу. Всякую разную. «Ворона» цитировали на два голоса. Об «Иуде» спорили, чуть не подрались: ну не идет у меня эта концепция «кто-то всегда рождается, чтоб быть антигероем», и все тут, я за свободу воли. Под утро еще выпили и разошлись. Ну и я поехал… м-м-м… нет, не домой, ага. Накрыло меня опять, а дома грустно. Но мне есть куда податься. Хотя не суть.

Не удержаться: выпустив чашку, я аплодирую разве что не стоя. В этом весь Джуд – в абсурд превратит что угодно, даже клубную интрижку. А дальше опять все эти уклоны, эти «есть куда»… Ничего не знаю, одни домыслы, но не понимаю упорно: если «есть куда», на кой ты, Женя, шатаешься по клубам, на кой девушкам спать не даешь? Мне вот… некуда. Теперь. Ты слишком молод или с твоим «есть» что-то не так еще сильнее, чем с моим «нет»?

Я поднимаюсь налить ему еще кофе – на этот раз легкий латте. Хватит с него.

– Она и Варьку читала… – летит мне в спину. – Странно, правда, как-то отозвалась о ней. Положительно, даже восторженно, но…

Машина перестаралась. Или чашка маленькая. Латте льется через край, течет по зеленым керамическим стенкам. Сперму напоминает. Отвратительно.

– Что ты имеешь в виду?

– Она…

Не оборачиваюсь. В горле кто-то методично скручивает и выжимает половую тряпку.

– Сказала что-то вроде «Такие книги рвут ткань реальности». И добавила, когда услышала, что Варя умерла: «Иногда мироздание решает, что лучше их авторам все-таки не быть».

Белые подтеки ухают в черный решетчатый слив. Наконец латте перестает литься. Беру переполненную чашку, обтираю салфеткой, медленно возвращаюсь за стол. Джуд щурит глаза и даже макушку на пару секунд прикрывает, будто ждет карающего кофейного душа.

– Да что ты так сразу? Скорее всего, девочка повернутая на таро и каких-нибудь учениях эзотерических. Слышала все вот это вот, про то, что Варины истории порой сбываются в том или ином виде. Кто об этом не слышал?.. Даже на РЕН ТВ говорили.

– Жень, но это же совпадения. – Тихо ставлю кофе на стол. – Просто совпадения. Как, помнишь, курьез с «Титаником»? Кажется, роман, предсказавший его крушение, назывался…

– «Тщетность», да. Написан за пятнадцать лет, где-то так.

Хорошее название. И, кстати, текст я давно брал на заметку – скорее всего, он бесправен. Может, выпустить в одной из двух «несовременных» серий? Их как раз пора пополнить. «Неизвестная классика» или «Классическая неизвестность», вот в чем вопрос.

– Паш… – Тук-тук из реальности.

– Да?.. – Я потираю веки.

– А ведь тот тип, Морган Робертсон, ну, автор… – Джуд отпивает латте и страдальчески морщится. – Ты убить меня решил, а? У меня непереносимость лактозы.

– Черт. Извини.

Он отставляет чашку и с хлестким омерзением вытирает губы. Действительно. Он не пьет молоко, не ест мороженое, и я только что причинил ему жесточайшие страдания при помощи одной только «Веселой коровки». А еще главред.

– Так вот. Робертсон. Он странно умер тоже. Просто нашли труп в гостиничном номере. Просто поставили диагноз: отравление какой-то химией, вроде передозировка успокоительным. Но никто так и не понял ни к чему ему травиться, ни кто мог его отравить, ни случайно ли…

Меня начинает мутить, будто это я хватил отравы. Может, и правда: вспомнил сравнительно свежую новость с Гугла – о последнем выжившем человеке на обезлюдевшем из-за гражданской войны островке. Это где-то в Океании, в одном из гномьих государств. Священник. Он едва не умер от голода, сошел с ума и утверждал, что всю неделю до прибытия спасательной миссии единственную компанию ему составлял сам Христос, с которым они вели экзистенциальные беседы на руинах у моря. А Варя однажды написала о…

– Жень. – Я хватаю мысль за гланды и насильно швыряю подальше, выбрасываю из головы фото – инопланетно-красные скалы острова Д. – Хватит.

– Что – хватит?

– Эти россказни – про «ткань реальности», «предсказания», «таинственную смерть»… они бы пригодились, если бы мне захотелось навариться на Вариной смерти. Продажи, там, ей поднять, устроить этот, как вы сейчас говорите, хайп. Вот только мне не надо. И ты просто…

– Я просто делаю тебе больно. Да. Извини. Но, поверь, себе – тоже.

Невозмутимо бросив это, Джуд дергает плечами. Они у него – как два острых угла.

– Мне просто не дает это покоя. Я хочу понять.

А я ничего не хочу. Слышишь, Варь, не хочу больше, быстро сдулся. Тебе со мной не повезло, я не рвусь за тебя мстить. Я пытаюсь решить всего один вопрос. Это не вопрос мести, но это вопрос жизни и смерти. И я не готов даже произнести его вслух. Зачем?..

– Паш.

Джуд все-таки хватает меня – не за ладонь, а смыкает длиннопалую руку на запястье, давит на пульс. Подается ближе, и он давно не сонный, даже тени под глазами стали поменьше. Голубые эти глаза – иговские, узковатые, холодные, бесприютно-тревожные. Они всегда такие, даже когда Джуд фыркает, смеется и делает селфи. Они будто смотрят не на мир реальный, не на мир книжный, а куда-то меж двух миров. Татаро-монгольская кровь, дикая, мудрая и чуткая к чужим пограничным состояниям, слишком подмешалась к славянской.

– Даже не думай ни о чем таком. Понял?

Вопрос жизни и смерти. Я не произнес его, но Джуд прочитал, возможно, и не сегодня, а раньше. На похоронах, или когда услышал «Варя погибла», или…

– Ты понял меня?

– Да.

Он разжимает пальцы. Не верит. Правильно, не зря учился. Но профессия берет свое, и он, пытаясь выплыть и вытянуть меня, продолжает предыдущую тему.

– Я. Хочу. Понять. И ты тоже хочешь, я знаю. Они не могут ее найти, ведь правда?.. Ту девицу из подъезда. Они и не смогут, просто потому что ищут иголку в стогу сена. Проходи она по каким-то делам – было бы как два пальца. Но она, видимо, чистая.

– Никто даже не уверен, что она убийца. И что заходила именно к Варе.

– Консьержка сказала: девица просилась «к подружке, на четвертый». На четвертом живут в двух других квартирах дедок с собакой и молодой отец с двойней, ребенок один двухлетка, второй – мальчик-школьник. «Подружкой» могла быть только Варька.

– Допустим. Но к чему ты ведешь?

– Если она и не убийца, она что-то знает. И так или иначе, ни хера Варьке не друг, иначе дала бы хоть какие-то показания, не стала бы прятаться. Ее нужно найти.

– И еще раз: к чему ты? Как ты будешь ее искать?

– Я не буду. И ты не будешь. А вот мы – будем. Просто это немного… неэтично. А кто-то даже скажет, что это пиздец.

Он говорит. Говорит. И говорит. Когда замолкает, я горько усмехаюсь.

– Жень. Это он, пиздец. Даже статья вроде есть. И руководство, скорее всего, будет против. Не говоря уже о…

– С господином полицаем я поговорю. А говорить ли с советом директоров или проявлять инициативу на свой страх и риск – сам решай.

Такое не решишь. Я смотрю в пустую чашку и вижу в кофейном осадке острое, усталое, злое лицо. Девица с глазами «шныр-шныр»…

– Женя, это, скорее всего, даже и не поможет.