Помоги проекту - поделись книгой:
Сухо. Коротко. Смайл, бьющийся об стену, подошел бы больше, но пользоваться смайлами – детский сад. Прочтя мысли, соответствующий смайл присылает сам писатель. Свидетель. А может, и подозреваемый, хотя сомнительно. Проверено: Евгений Джинсов вел во время смерти Варвары Перовой пару в университете. Он дипломированный психолог.
«Есть мысли, как продвинуться. Заделюсь попозже».
Ну спасибо. Что-то гражданской инициативы, на которую начальство порой напирает как на «несомненную опору наших сил» и на нехватку которой сетует, стало так много, что хоть жопой жри. Не давай обезьяне гранату. Не давай гражданским лезть в следствие.
«Ок». Пусть пыжится. Наверное, раздувает из этого свой пиар.
– Да кто тебя там хочет? – ревниво дергается Лешка. – Серый что-то нашел?
– Нет. Никто. На дорогу смотри.
Лешка фыркает, а потом требовательно кивает на завалившиеся меж сиденьями сигареты. Приходится взять одну, раскурить и, сделав пару затяжек в надежде взбодриться, вставить в уголок чужой пасти. Пальцы немеют от нервного озноба. Лучше и дальше молчать, досадуя на прожитый день – черно-серый бессодержательный огрызок гадской недели.
С квартирой ничего, разумеется, не срослось – никого не обнаружилось, ленты были целы, консьержка на сей раз бдела. Так и побродили впустую по кухне и тесной комнате, где все осталось нетронутым, даже электричество никто не отключил. Стационарный компьютер продолжал мигать лампочкой на системном блоке. Вспыхнул круглый голубой глаз графпланшета, стоило неосторожно коснуться сенсорного поля. Техника ждала хозяйку. В нутре компьютера ждала, наверное, и неоконченная книга. Книга мертвее, чем младенец в животе убитой ножом Фриды Б. с соседней улицы. То дело о разбойном нападении уже месяц как сгорело, но живот, синюшный и располосованный, все еще навещает в снах. Окровавленный малыш, выглядывая из него, как из-за раздвинутого полога округлой палатки, подмигивает весело: будто бы благодарен, что его избавили от всех сопряженных с человеческим существованием проблем вроде общественного транспорта, несчастной любви и старческих пигментных пятен.
Что касается окна, оно было закрыто, даже никаких старушечьих занавесок. Их сняли и отправили на экспертизу в надежде, что схватиться за грубое кружево успела не только убитая, но и убийца. Впустую, ничего не нашли, а вернуть бесполезный вещдок, конечно, поленились. Окно осталось голым – серый с голубыми проблесками прямоугольник мартовской пустоты. Откуда же тогда зернистая фотография красногубой блондинки и та приписка…
«Призраки не поют».
Откуда она вообще знает, что не поют? Кто она такая? Может, любовная соперница, какая-нибудь там бывшая пассия Черкасова? С девушкой с фоторобота похожая версия уже отработана. Проверять по второму кругу, с блондинкой? Так даже фото не осталось…
Бессмысленный вышел марш-бросок, всем, кроме одного – еще раз зависнуть над чем-то в
– А все-таки кого мы там искали? Ну, днем, когда ездили к Перовой?
Лешка поворачивает голову, шумно затягивается – вспыхивает рыжий огонек, двоясь в глазах. Спрашивает в третий раз. Первый вопрос – в квартире – и второй – по пути назад – остались без ответа. И третий тоже должен бы остаться. Но…
– Ты как-то очень резко подорвался. И сейчас бесишься.
– Я не бешусь, не…
Торопливо глотает резкое продолжение, понимает: незачем огрызаться. Действительно ведь подорвался; час, угробленный на поездку, можно было потратить на то, чтобы сконтачиться с наконец-то найденным свидетелем по совершенно другому делу, чтобы заполнить кое-какую просранную отчетность, чтобы, в конце концов, пожрать. Но нет.
– Кто-то сделал снимок в ее квартире. И выложил в Сеть.
– Кто? – Лешка отворачивается выдохнуть дым и стряхнуть в окно пепел.
– Девица какая-то.
– Та самая?
– Нет. Может, фанатка, не знаю. А может, показалось.
Лешка опять дергает плечами. Спасибо хоть не уточняет про галлюцинации. Затягивается особенно крепко, потом тушит окурок. Кстати, приехали. Машина останавливается у восьмиэтажного коробка. Лешка вместо того, чтобы собираться, внимательно смотрит в глаза.
– Ты проспись, что ли, Дим. – Уголки рта незнакомо едут не вверх, а вниз.
А может, лучше бы и напрямик спросил: «Кукуха на месте?» А так и не одернешь.
– Да. Хорошо. Сегодня постараюсь выспаться.
Лешка все еще сидит. Потупляется вдруг, нервно лохматит кудри.
– Дим, это… извини.
«Да за что? Я даже сам себя бешу и не могу понять…» Вслух:
– Ладно. Пока, Лех.
Но Лешка опускает руку ему на плечо, и опять – взгляд в лицо, острое: «Да все я вижу, ломает, знаю». Пробирают эти зеленые глаза, будто в роду у него, безродного, ведьмы были.
– Тебе бы кого-то нормального, а?
Нормальную жизнь? Просто. Нормальную. Ебаную. Жизнь.
Впрочем, к чему подобные нырки на пустое дно? «Быть не в порядке», «прорабатывать травмы», «любить себя вопреки всему» и «выгорать» – модные веяния не для него и не про него. Они для тех, кто редко держит в руках что-то тяжелее смартфона и уверен: чтобы пистолет выстрелил, надо «нажать на курок». А он в порядке. И жизнь у него нормальная, насколько возможно на такой работе. Просто нет больше… как же назвать Ваниллу, Варвару, Варю? Не тянет это на любовь, любовь у Черкасова. Если разобраться, не тянет и на влюбленность: влюбленный хоть раз плюнул бы на все, дал бы крыше отправиться в полет и пришел бы на авторскую встречу – с букетом. Нет, не с букетом, она писала, что предпочитает съедобные подарки… Нет. Он не был влюблен. Варя – Прекрасная Дама. Это так называют в куртуазной литературе. Прекрасную Даму не обязательно желать. Ей не обязательно дарить цветы. Да что там, ее не обязательно даже в лицо знать. Просто факт ее существования в каких-то замковых ебенях заставляет тебя убивать драконов. Побеждать колдунов. Находить священные граали. Это так устроено, даже зовется
Но практика показывает, что все культы мрут с гибелью своих божеств.
– Спасибо, у меня все есть. Всё и все.
Лешка только крепче сжимает пальцы на плече, а потом сдается.
– Понял. До завтра.
Выходит из машины, поднимает воротник обтрепанной красно-серой куртки. Взгляд провожает до подъезда, а потом нужно подождать, пока зажжется свет в квартире на втором этаже. Так не всегда. Они и ездят вместе не всегда, чаще Лешка чапает пешком. Но были случаи, когда в процессе раскапывания чего-нибудь забористого – замешанного на деньгах, на связях по области, на блатных детишках, – и в переулках караулили, и в подъездах. Драматичная охота на честных, тут сериалы не врут: она случается – тем чаще, чем честнее. Лешку раз сбивали на машине – был перелом ребер, были бесконечные самокопания из-за того, что не уследил за почти желторотым напарником. Про желторотость смешно: разница в возрасте у них всего четыре года. Но никуда не деть, сам себе втемяшил в голову, привык: нужно присматривать. Ведь среди всех, с кем приходилось делить кабинет, Лешка первый и пока последний адекватный. Не мразь карьерная. Прямоват, резковат, простоват, но хороший. Поганый шухаринский характер – как с гуся вода. Без Лешки никуда. И это взаимно.
Свет в чужой однушке наконец вспыхивает – лимонный, обнадеживающий. Пальцы тянутся к сигаретам. Благо Лешка не станет завтра считать, сколько осталось, а сколько нагло скурено в одну морду. А еще, пока его нет, в машине играет сплав «Сплина» и «Би-2». «Этот твой тлен», по словам Лешки. Он предпочитает «Касту» – плод несчастной любви рэпа, чернушных сериалов, фэнтези и хип-хопа. Такой же тлен, если вслушаться в отнюдь не пустые слова. Одна «Сказка», длинная монотонная песня о Принце из Серого королевства, чего стоит. Но сейчас пусть будет «Сплин».
«Дорогой, несказанно чудесный, любимый город, меня подбили…» [12]
Он глубоко затягивается, откидывается на спинку сидения и закрывает глаза. В развороченном рассудке дымом вьется и смолами оседает каждое слово. Сплиновское. Собственное. Лешкино. Варино. И даже этого придурочного писателя, Джуда…
«План и тем более поглавник жизни составить нельзя». Нельзя. Точно нельзя, иначе в плане не было бы таких ночей. «Мы-то сечем!» А Варя не сказала «да», хотя вроде бы тоже говорила, что не
Бз-з. Вибрирует телефон. Громко, энергично так. Сообщение. Лешка.
«Э, не спать. Домой».
Присматривать за Лешкой… кто еще за кем присматривает? Если прочитать хотя бы все их эсэмэс, включая это, сразу ясно, у кого любимая мама – заслуженный работник театра, забившая голову всем чем можно, а кто – без никого, детдомовский и потому твердо стоит на ногах, одергивая, пиная, напоминая: «Дим, алле, вот она, земля, а эти твои Прекрасные Дамы, и сложные книги, и прочее, оно… да неважно. Езжай домой, Дим. Езжай домой и спи».
Видимо, Лешка в окно выглянул. Теперь еще и названивает. Только и остается – перебраться вяло за руль, заново пристегнуться и, приняв неумолкающий вызов, бросить:
– Да, да, уезжаю. Задумался…
Не тебя же провожал, малолетняя придурь. Не думал о потемках собственной квартиры. Почему твоя так светится, почему? Самый яркий прямоугольник на пластинчатом теле уродливого дома; я же вижу, самый яркий. И черный силуэт твой вижу. Что уставился?
– Салон там небось прожег? Дым из окон идет.
– А тебе-то что? Это же моя машина. Да и нет никакого дыма… – осмотреться все же стоит, мало ли что. – Нет, ничего я не прожег, не выдумывай.
Лешка тут же громко ржет – у силуэта в окне качаются бараньи кудри.
– Таки куришь. Смотри, следующую пачку сам покупаешь. И бери подороже.
Не зря же он в органы подался. Все сечет. И выводить на признания умеет.
– Чего ты смеешься? Говорю, надоела твоя сраная махорка, мы в детдоме и то… – осекается. Знакомая чужая запинка встает комом в собственном горле, горчит хуже новой затяжки. Не любит Лешка вспоминать детство-отрочество-юность, да только больше-то пока нечего. – Бери, короче, «Кент» какой. Или, знаешь, пару раз нам удавалось разжиться такими коричневыми сигаретами, пафосными, шоколадными, но табачина ого-го…
«Капитан» какой-то там; от него еще долгая фантомная сладость на губах, а голова туманная. Сейчас уже найдешь не в каждом магазине, давно на глаза не попадались. Цена кусается, доза никотина, наверное, убьет не одну лошадь, а табун. Да и вообще…
– Лех, а бросать не пора? – Только бы не хмыкнуть насмешливо. Бросишь тут.
– Бросим, не бухти, – оптимистично кивает силуэт у окна. – Вот наступит зима – и сразу на лыжи, а?
– Не вариант, ненавижу лыжи…
А также коньки, ролики, велосипеды и все, что мешает крепкому сцеплению ног с землей. С зимними нормативами была вечная беда, с первого класса марафонский пробег на своих двоих казался лучше десяти лыжных кругов по узенькому белоснежному лесопарку. Даже машина – компромисс и вынужденная мера. Лучше бы уж лошадь, хоть живое существо.
Лешка смеется – и упирается ладонью в стекло. Четкая, будто вырезанная из темной бумаги фигура, за которую в синем сумраке так просто уцепиться взглядом.
– Слушай, это… – опять медлит. – Поднимешься, может? Выпьем, потрындим…
«Ты не в порядке, – сквозит в тоне, но не только оно. – Я тоже не совсем, давай вместе». Лешка из тех, у кого
– Дела. – Не вранье же, почему так мерзостно ноет внутри? – Завтра отправлять…
– Тащи, добьем, – звучит страдальчески, но решительно. – Не все ж тебе…
– Да ладно. – Затяжка, последняя, поглубже. – Сегодня не грузись. Справлюсь.
Силуэт у окна неподвижен – возможно, точно так же вглядывается в того, чей голос слышен в трубке. Только вот видимость хуже: даль, дым, сумерки, сердце мутнее мутного, теснее тесного. В телефоне недолгая тишина, потом осторожное:
– Точно, чувак?
И это совсем не про бумажки. Может, правда были в роду ведьмы.
– Точно, – следующее слово непременно нужно, – чувак. Все, мне пора.
Лешка смеется – успокоился, поверил или по крайней мере решил, что не его это дело. Руку от стекла убрал, выпрямился.
– Тлен свой, тлен выруби, – советует напоследок. – А то даже в трубке уши вянут, Дим!
– Тебя в следующий раз вырублю, – ласково обещает он, гася окурок и приглушая звук. – Чтоб не слышал. И языком не мёл на хорошую музыку.
– Ну-ну, и тебе спокойной ночи, дымовая завеса!
Хрюкнув от смеха, Лешка отсоединяется первым, но силуэт все еще там – в лимонно-желтом прямоугольнике тепла и веры в славное завтра. Внутри свербит все гаже, мысль – припарковаться, выйти, двинуть к подъезду, подняться, позвонить, что-нибудь сказать нерабочее – дробью отстукивает в усталых мозгах. Нет. Точно не сегодня. Не пока весь пронизан корнями, пущенными Ваниллой, Варварой, Варей; нужно еще вырвать их и оставить один, самый маленький росток, как для всех любимых писателей. Недосягаемых. Мертвых. Лешке это все слышать не надо, еще загрузится или разболтает… Хватит и сообщения.
«Я в порядке. Как-нибудь обязательно».
Справлюсь. Или поднимусь. Понимай как хочешь, еще бы понять самому.
В ответ вдруг летит: «А загреби мне завтра Пикник». Тут же уточнение: «Не хавчик. Этот твой на обочине».
В зеркале странно дрожит собственная улыбка. Корни сжимают мозги все нежнее.
Медленно выезжая со двора, Дмитрий еще раз мажет взглядом по желтому прямоугольнику, ставшему наконец пустым. Вслушивается в очередную песню, выключает ее. Лешка прав, не текст, а тлен, сейчас просто лютейший, да к тому же усыпляющий.
«Когда ты здесь со мной, земля уходит из-под ног…» [13]
Земле лучше остаться на месте, в Шуйском херовые дороги. Сонно-золотой импрессионистский город летит навстречу. Такие его снимки – сплошные цветные пятна, серые ленты и черные громады – судя по инстаграму, не оставляют равнодушным Евгения Джинсова, он выкладывает похожую Москву раз в пять-шесть постов.
В директе так и висит: «Есть мысли, как продвинуться».
Пока кажется, что продвинуться можно только в ад. Но стоит подождать.
Кстати, Варя тоже когда-то писала об аде. Он у нее был свой.
Доре все-таки богичный, эх. Никогда не пойму, как люди могли и могут так рисовать! Бывает, насмотрюсь, а потом открою свои дизайны – и хочется позвонить на работу, попросить меня уволить и… ну не знаю, руки на помойку выбросить? Но это так, помутнение. Ресторану на менюшке не нужен Ад. Даже тот круг, где сидят обжоры. Особенно он.
Это я купила с гонорара новое издание Данте, красивое, да? Все пролистываю гравюры и думаю, думаю. Надумала вот, что у написания историй, особенно болючих, круги Ада тоже есть. Я спустилась в ад сейчас, с волками. Они воют. Даже ночью, когда солнца нет. Немного страшно. @hey_jude_1_9_8_7, только не упаковывай меня никуда, а?)) Сам знаешь, как я погружаюсь и как мечтаю выдрать на хер твои патлы за то, что твоим книгам для глубины достаточно легкой улыбки, а мне обязательно нужно стекло. Ты Пратчетт, а я… я вообще непонятно кто. Но сейчас я затащу тебя в ад. И всех затащу.
Круг первый. Я услышала в голове тот солнечный вой, а потом увидела силуэт, но не волчий. «Не буду писать об оборотнях, ну нет, нет, персонажа лучше Римуса Люпина все равно никто никогда не найдет». Первое, о чем я подумала.
Круг второй. Это оказался не оборотень. И не Люпин. Молодой человек с глазами, похожими на лед, и волосами цвета миндаля, в форме, а за руку с ним – мальчик, болезненный, худой, но улыбающийся так, что я к месту приросла, все смотрела, не узнавала. Офицера звали Александр, я не могла назвать его Сашей даже в голове. Он тяжело вздохнул, расправил плечи и оброс городом – старым Петербургом, а потом за его спиной замаячили темный подвал, и грустная улыбка мертвого царя, и расширенные глаза царевен, и щербатый клинок Махно, и еще много страшных вещей, которые на разные голоса зашипели: “Будешь гуглить нас, пока не умрешь”. Волки выли… а мальчик улыбался. Я наконец узнала его. Алексей Романов. А вы заметили, как это маленькое создание улыбается на фото? Вы слышали о том, как он любил отцовских солдат и о чем мечтал сам? Такие слабые руки – а с оружием управлялся. Говорили, он будет великим, недолго, но будет. Как Балдуин из Иерусалима [14].
Круг третий.
Пришла первая сцена: Александр сопровождает на прогулке цесаревича, оправляющегося от очередного кровавого поцелуя своей болезни. Они казались братьями, старшим и младшим. Они ими себя и чувствовали, а я уже знала, что к концу жив будет один. А еще я знала, что Александр вот-вот посмотрит на солнце. Не сощурится. Но еще не удивится.
Круг четвертый. Мой чистый лист стал грязным. У меня всегда это быстро, я не боюсь ничего пачкать, я и когда готовлю, посуды оставляю горы. Стоит написать первые два-три предложения – и я разогналась. Единственное… иногда вижу я больше, чем успеваю написать, и тогда тяжело. Знаю: многие пишущие ныряют в свои книги бомбочкой, с радостным визгом, иногда сразу в середину. Я не могу. Завидую им. Было очень больно, потому что вместе с Александром и Алексеем ко мне слишком рано пришли еще двое: великий князь Михаил и его секретарь. И я уже знала, что их линия будет идти в первой части параллельно с основной, как линия Махно во второй. Знала, что расстреляют Михаила и Джонни вместе и что в их истории есть необычности вроде яйца Фаберже цвета ночи, которое один другому якобы (ну, мне кажется, так могло бы быть!) тайно подарил… [15] Все это было как огромный осколок в горле, который не вытащишь, пока не напишешь. Ужасно.
Круг пятый. Как всегда – переломный. Меня… заметили. Александр подошел, в ярости схватил меня за волосы, ударил и… повозил по мостовой лицом. Они ведь все так делают, не пугайтесь, я привыкла. Было довольно больно, но я могла его понять: а если бы вы узнали, что кто-то поставил в вашей и так-то не самой простой жизни камеры, сделал из нее реалити-шоу? Похоже было в фильме с зайкой Джимом Кэрри, «Шоу Трумена». А ведь он сам меня позвал. Просто еще не знал об этом.
Круг шестой. Он все понял и сказал совсем тихо: «Поговори со мной. Пожалуйста, расскажи мою историю и усыпи моих волков». Я кивнула, зная, что мое лицо разбито, и радуясь, что никто этого не увидит. Зубы целы, и отлично.
Круг седьмой. Я проводила в 1917-м каждый день, я забыла свое имя, небо и время, я почти перестала есть. Я писала и больше всего на свете, как и всегда, боялась кому-нибудь солгать. Боялась – и хотела. Особенно в Екатеринбурге. Я думала: есть же жанр альтернативной истории. Может… может… хотя бы Алексей – и выживет? Или Михаил с Джонни? Сбегут? Но я уже знала, что они не выживут. И что это – только первая треть романа.
Круг восьмой. Меня расстреляли в лесу под Пермью, а потом еще раз, в Ипатьевском доме. А потом я продолжила писать. Звучит ужасно, но мне полегчало, когда началась Гражданская война. Будто треснул лед, под которым до этого меня держали в полынье. Махно и Щусь стали читать мне свои стихи. Я иногда напеваю их по пути в «Пятерочку», потому что ко мне вернулся аппетит. На черный хлеб тянет почему-то. Всю жизнь его ненавидела.
Я на девятом круге прямо сейчас. Я дописываю третью, последнюю часть – и допишу скоро. Колчака уже предали-выдали, Каппель лишился ног, движение погибло – и Александр остался один. Близится его эмиграция. Но думаете, это будет конец? Нет, Данте был гуманнее нас.
Десятый круг всегда одинаков: страх будущего. Кто заглянет в наш ад, кто захочет там задержаться, ничего ли не сломает там, в нас или… в себе? В моей читательской жизни были книги, после которых я будто умирала и заново рождалась. И я уже знаю, что для кого-то такими становятся мои. Если честно, страшно: а вдруг кто-то… не проснется? А если я сама не проснусь? Кто-то меня такую увидит, окровавленную и ненормальную, забившуюся в угол в попытке спастись от чужих голосов и судеб? Все поймет? Каждый раз схожу с ума, так рада, что есть еще работа, хорошая моя работа, где все во плоти и где можно укрыться, как в землянке.
А ведь на одиннадцатом круге к нам еще присоединится Паша, с которым мы будем долго и хрипло спорить, что и как делать дальше. На двенадцатом книга выйдет, и в ад включатся читатели, магазины, блогеры, критики. Книга окажется сначала на расстоянии вытянутой руки от меня, потом – на расстоянии нескольких высоченных полок, потом – на расстоянии вечности. А дальше как водится. Пустота и повторение, повторение… ведь новые силуэты уже идут навстречу. Но пока волки не замолчали. Они воют. Они плачут. Первая часть была для меня самой тяжелой, потому что самой несправедливой. Я вижу мальчика с кровавыми розами на теле. Вижу юношу, не щурящегося на солнце. И вижу мужчину, уже раненного в плечо, но бегущего мимо чекистов к своему мертвому секретарю. И я раз за разом возвращаюсь под лед, думаю о том, какой чудесный жанр – альтернативная история, и жалею, что он не мой. А еще я думаю о том, сколько в моей книге… золота. И нет, это я не про то, что она крутая. Настоящее золото: яйцо Фаберже в первой части, проклятые сокровища анархистов во второй, украденный союзниками золотой запас в третьей… Столько золота и столько крови. Волки тоже золотые, но воют только на кровь.
Смотрели «Шоу Трумена»? Слышали о Сумеречном яйце? И каковы круги вашего персонального ада?
5. Демоны клубных уборных
…Он один из немногих авторов, которых в мыслях я зову чаще по псевдониму, чем по имени, – почему-то привык. Джуд. Джуд Джокер, в жизни – Женя. На пикабу, имхонете, в инстаграме и в ЖЖ у него всегда был ник Hey_Jude! Ну а мультяшным злодеем с зелеными волосами он иногда украшает аватары. Носитель хаоса. Он, родимый, только улыбка своя.
Он издается сразу в обеих наших редакциях: в моей он принц фэнтези, в соседней – знаток теории эмоционального интеллекта и креативной психологии. Двое из ларца, не так чтобы с лица одинаковых, но, как ни крути, родственников.
Джуд чуть постарше Вари. Когда мы начали сотрудничать, он только защитил диссертацию и стал самым молодым доктором в своем институте, чем гордился небывало. А вообще он… эдакий Симор Гласс довоенных лет – может, поэтому подростки чуют в нем своего и книги его любят, даже едва ли понимая там все-все подтексты. Странно рассуждать так о взрослом парне, но правда: вне работы Джуд часто забывает о сглаживании углов, а любой черно-белый мир угваздывает таким количеством полутонов, что жить там становится очень сложно.
Большинство вещей, которые он говорит, люди предпочитают не произносить или хотя бы смягчать. Это такие «очевидные неочевидные» вещи, крайне неудобные, причем для всех. Например, Джуд уверен: люди должны не просто «стать толерантнее ко всякой божьей твари», а научиться судить других по поступкам – и ни по чему больше. А детей стоит заводить не когда «часики», а когда готов отдать ребенку всего себя – чтобы потом, призывая его к порядку, не потрясать над головой усохшим трупиком загубленной молодости. Ну а что касается все той же больной темы отзывов, подкосившей Варю… Это он обожает. Забавно, но именно после диалога на схожую тему я понял: Джуд Джокер – та еще вещь в себе. Проходным автором, как и проходным человеком в редакции он не будет.
В тот день я позвал его выбирать художника обложек: первая книга о Чайном мире разлетелась так, что допечатывать ее в нашей на тот момент единственной (страшной, как призрак перестройки, и мучительно умиравшей от старости) фэнтези-серии я счел глупым; сразу рискнул и выбил Джуду авторскую. Делать велели «под Сэра, но по-своему», так что я захотел приложиться к процессу, да и пообщаться с типом, который так резко «выстрелил», поближе. Книгу он написал занятную, факт: в Толкины сейчас кто только не ломится, но с Пратчеттами и Вудхаузами в литературном мире жиже. Авторы почему-то если иронизируют, то либо неуклюже, либо злобно, а еще страшно боятся быть смешными. Но что дальше? На сколько хватит заряда этой бестселлерной батарейки? И адекватен ли Джокер вообще? Редактор его, Анюта, кстати, говорила, что не совсем: слишком много хохмит, изъясняется с подковырками, ругается матом, а еще «загульный». Для нее наличие даже одного из этих критериев уже ставит крест на человеке, а вот для меня – не так чтобы.
Анюты не было: она готовилась к свадьбе и вообще немного выпадала в последний месяц из редакционной реальности. Так что я включил ее компьютер, запустил DeviantArt, где нам – спасибо моей племяшке Кристине, давшей наводку, – уже неоднократно везло на удачных фрилансеров, и предоставил Джуду штук десять закладок: профилей художников, редотбор уже прошедших. Джуд деловито и пока молча ушел в созерцание драконов, эльфов, гномьих копей и замков. Я так же молча ушел в созерцание плана выпуска к ММКВЯ. Книг хотелось много. И доп Джудов хорошо бы успеть, чтобы презентацию отдуплить, а для этого надо скорее рисовать… Но знаю я этих авторов: они отбирают иллюстрации для оформления своих книг придирчивее, чем трусы и носки себе.
– Павел Викторович! – гаркнули вдруг на весь наш закуток. – Ку-ку! Можно вас?
Я воспрянул: неужели он сразу полюбил кого-то трепетно и нежно? На мониторе у Джуда действительно была открыта симпатичная иллюстрация к его же книге: сдвоенный портрет главных персонажей. Они напоминали Дживса и Вустера в том самом ненавязчивом смысле, который дает приятный эффект узнавания, а не едкую мысль: «Опять плагиат». Выразительные лица, легкая мультяшность, тайная переглядка – господина и дворецкого поместили в разные рамки, но это не мешало второму наливать чай в чашечку, небрежно и аристократично протягиваемую первым. Хорошая была идея поискать иллюстраторов в быстро выросшем вокруг Джуда… этом… фандоме.
Впрочем, Джуд показывал мне не саму картинку. Он тыкал пальцем во что-то под ней. Когда я подошел, он все столь же громко и бодро заявил:
– Гля-яньте, какой интересный экземпляр токсичного дровосека!
Кто-то фыркнул, кто-то заржал, а Валя подавилась сэндвичем и уронила обрывок салатного листа на клавиатуру. Я же мысленно охнул. Так вот что Анюта имела в виду.
– Ну, непроработанные комплексы и все такое, – тем временем развил мысль он. – Берем топор и вместо того чтоб бабушек спасать, идем искать бревна в чужих глазах!
Оказалось, Джуда привлек чей-то комментарий – обстоятельный такой, строчек на десять, разнос всего рисунка, от цветов и композиции до стиля. Завершала его ремарка: «Это попытка в какой-то недодисней? Вам стоит внимательно посмотреть вокруг и понять, насколько это вторично. Мультяшки сейчас рисуют все, чтобы оправдать незнание анатомии. Не плодите безвкусицу, ее все равно никто не купит, такого полно. Учитесь».
Автор рисунка, видимо, зарегистрировался недавно: с комментариями у него было негусто. Все положительные, но мало, и против неизвестного агрессора никто не выступил. Сам автор повел себя то ли воспитанно, то ли робко: просто сказал, что такой стиль ему нравится, становиться профессионалом он не планирует, а картинку нарисовал, потому что очень уж вдохновила книга. Он даже не попросил выбирать выражения – и все равно в следующем же комментарии ему посоветовали «не выкладываться в интернете, если не готов к критике».
Задергался глаз. Не люблю такое. Кристинка тоже на этом сайте выкладывает работы, совсем уж любительские: фанатеет еще от какого-то там дворецкого (демона?). Рисует средне, но азартно. И тоже получает иногда по шапке. Реагирует бурно: ругается, а потом берет, глупый ребенок, и все удаляет. До первого чьего-нибудь «Да ну их, ты умница», но все же.
Работа бедолаги-иллюстратора была вправду хороша, и не скажешь, что самоучка. Я заранее ее видел и мнению Колянчика, одобрившего Анюте кандидатуру, доверял. Я поморщился – а потом вспомнил слова Джуда.
– Почему комплексы? Звучит все очень… уверенно.
– Уверенный человек, – он вернулся к картинке и принялся рассматривать своих персонажей, так и этак склоняя голову, – едва ли выкатит критику без запроса. Если попросят, выскажется корректно. А если что-нибудь ему ну совсем не понравится, спокойно пройдет мимо… – он резко повернулся ко мне и прищурился, – ну как вы. С «Поттером».
Удивило, что он запомнил обо мне такую ерундовую, задним числом озвученную деталь, но я кивнул. Джуд усмехнулся, сдул белые волосы со лба, а потом схватился за мышь.
– Та-ак… – он перешел в профиль к отправителю комментария. – Ага-а!
Неизвестный (или неизвестная?) писал о себе: «профессиональный художник, хочу людей посмотреть и себя показать, критикую сурово, но справедливо». Работы были действительно профессиональные в худшем смысле: сплошь академизм, повторяющиеся лица и позы, срисовки с фотографий. Не хватало чего-то… своего. Как выражается Колянчик, «черемухи и фиолетовых медведе́й» (на старой работе какой-то талант его этими медведя́ми контузил). И что характерно, ни одного примера заказов, книжных иллюстраций например, в профиле не наблюдалось. Сплошь что-то… безлико-ничье, вечно-студенческое.
Из любопытства я поинтересовался:
– Завидует, думаете? И поэтому пишет такие гадости соседям по сайту?
Джуд фыркнул – смачно, как настоящая лошадь, – и задал встречный вопрос:
– Павел Викторович, а вот если бы вы осознали, что образование образованием, опыт опытом, но лица у вас нет или его никто не видит… как бы вы себя повели?
– Вряд ли бы откусывал чужие, – признался я, продолжая разглядывать профиль «критика». Хоть бы за что-нибудь зацепиться… нет, сплошные головы и фрукты.
Джуд тем временем вскочил, перекочевал к соседнему столу, за которым разбирала корректуру наш младший редактор, и, облокотившись на стопку листов, томно протянул:
– Сделай нам, пожалуйста, чай, ластонька. А то горло от гнева пылает, у-у!
Та нахмурилась было, но, увидев низко нависшую просительную физиономию, вздохнула и пошла к чайнику. В те времена опенспейса у нас еще не было, так, пара душных кабинетов. Я проводил глазами гордую прямую спину, потом снова вопросительно уставился на Джуда.
– Ладно… так кого вы выбираете? Ну, для обложек? Всех посмотрели?
Он снова плюхнулся на заскрипевший стул, весь засиял и схватил мышь.
– Думаю, это очевидно. Побудем сегодня дланью Божьей?
Он вернулся на страницу с фанатской иллюстрацией, хрустнул пальцами, убедился, что Анютин служебный аккаунт активен, и вскоре уже бодро строчил комментарий: «Здравствуйте, меня зовут Джуд Джокер. Я хочу, чтобы вы иллюстрировали мои книги». Он поступил, как говорится, тролльски: всобачил это прямо в ветку с «суровой и справедливой» критикой. Закончив печатать и нажав «Отправить», он сквозь зубы прошипел:
– Если беднягу довели до арт-блока, я этого недокритика… тьфу. Нашел себе навозную кучу!
От всего этого эмоционального марш-броска я немного растерялся:
– Я упустил что-то? При чем тут навоз?
– Какой навоз? – тут же удивился Джуд и даже носом повел. – Где? – Он спохватился. – А! Нет, забейте, это я сам с собой, я о жизни!
Голова пошла кругом. Еще и тихо сам с собою ведет беседы…
– Ну вот смотрите! – смилостивился Джуд, заметив мое замешательство. Он уже откинулся на спинку стула, задрал повыше ноги в красных клетчатых кедах и заболтал ими в воздухе. – Представьте, что вы махровая такая посредственность. Руки и мозги вроде все умеют, но сердце ничего не видит. И вот вы учитесь, учитесь, учитесь, только…
– Постойте сразу, – попросил я опасливо. – Вы случайно не считаете, что научить писать, рисовать и всему такому прочему невозможно? Я бы поспорил. По-моему, когда сердце видит, а навыков на воплощение не хватает, это тоже не очень хорошо…
– Да. – Он лениво махнул на меня ногой. – Танталовы муки или как там? Я сам те же курсы литмастерства не оценил в свое время, но то я. А так согласен: учиться нужно всему. Не можешь сам – не надо садиться и плакать, найди наставника. – Теперь Джуд пожал плечами и возвел глаза к потолку. – Если вы с ним еще и любить-понимать друг друга будете до луны и обратно, просто охуенно. Да и вообще учеба, курсы всякие хороши всем… только вот работают там с тем, что имеют. С тем тобой, которого ты им приносишь. Там обтесывают и ограняют, обучают мастерству, господи. Мас-тер-ству и ремеслу. Никто не добудет тебе философский камень реальной крутости, это сам.
Последнее он произнес будто бы слегка вопросительно. Я кивнул. Захотелось кое в чем признаться, но я не стал. Дело в том, что сам я как-то не ассоциирую эти два примелькавшихся в рекламе слова – мастерство и ремесло – с творчеством. В моем мире мастера чинят сантехнику, а ремесленники лепят горшки. Впрочем, сам знаю, это огрех советского воспитания и веры в другое, куда более мифическое слово – «талант». Оно сейчас не в моде, даже стало немного неудобным, так сказать… дискриминирующим. Попыткой кого-то отвадить, основой зловредной, жестокой установки «Творчество для особенных». Я не знал, как к этому вопросу относится Женя с его профессией, и потому промолчал. Не хватало еще прослыть зашоренной развалиной.
– Вот и остается таким беднягам, – грустно продолжил Джуд, – трясти у других перед лицом опытом. Ну или винить их в безвкусице и деградации.
Девочка принесла чай. Джуд заинтересованно к ней развернулся:
– Благодарю! – Он опять зыркнул на меня. – А вам я вот что скажу, Павел Викторович. Бо́льшая часть посредственно ограненных стекляшек выбирают местом обитания не горы самоцветов. Им бы обесценить кого-нибудь до навозной кучи, на фоне которой можно блеснуть. Вот только знаете, что еще? Даже на навозе, когда он в благодатной почве, что-то обязательно вырастает. А стекло – штука бесполезная. Так и будет валяться, а потом и блеска лишится…
– Жень, – в упор спросил я совершенно спонтанно и даже голос понизил так, будто захотел поговорить о чем-то неприличном. – А вы… эм-м… в талант верите?
Он, кажется, завис: опустил на пол ноги, вцепился в подлокотники, замер в почти марионеточной позе. Смотрел он в экран, где появился свеженький комментарий – восторженно-недоверчивый ответ художника, точнее, художницы. Наконец Джуд опять сдул со лба волосы, задумчиво хмыкнул и сказал:
– Верю. Только не в том токсичном смысле, что «у кого-то есть, у кого-то нет», а в смысле… храбрости его проявить. Ее на курсах приобрести тоже сложно, но можно, если наставник попадется чуткий и группа теплая, я видел такие примеры в практике. Настоящий талант – это ведь прежде всего новая дорога. – Он вскочил, будто подброшенный пружиной, и потянулся. – Оригинальный человек талантлив далеко не всегда, но талантливый человек всегда оригинален. Дальше главное – непрерывно двигаться, самому или с кем-то. И вроде выйти на эту дорогу может каждый, ноги-то у всех одинаковые… а идут единицы, большинство так и топает по проторенным, озираясь попутно на других. Не попробуешь выйти хоть разок, поискать тот самый камень – рискнешь превратиться в навозную кучу уже в собственных глазах. А потом развоняться на весь мир. Вот так!
Я прищелкнул языком. М-да, завернул, однако. Очень с подковыркой, цитируя Анюту.
– А сами-то вы кто? – спросили вдруг сбоку, прежде чем я нашелся с ответом. – Вы, Евгений Евгеньевич, философский камень, стекляшка или навоз?
Вот это номер. Ну, Данка, убью! Это ведь она как раз подавала Джуду чашку. Тогда – в первый год его сотрудничества с нами – юная Дана была еще в самом низу издательской (и почему ввернулось «пищевой»?) цепочки. Темненькая сосредоточенная тихоня, но как сказанет, рот у собеседника распахивается в традициях последней сцены гоголевского «Ревизора». Глаза еще эти – черные скарабеи… Вот и теперь Дана, сложив лилейно-белые пальчики поверх стопки корректорских листов, а на два этих шедевра – природный и книжный – пристроив подбородок, глядела на Джуда. Нашего, между прочим, потенциального VIPа, у которого за месяц ушел первый тираж и на которого засматривались теперь американские партнеры. Ох, Данка…
Челюсть Джуда осталась на месте, кружку он не выронил. Довольно улыбнулся. Отпил. Уверившись, что горячо, водрузил чай на стеллаж подле меня. Затем, привалившись тощими ягодицами к моему столу и развернувшись к Дане всем корпусом, он какое-то время молча глазел на нее – пожалуй, даже с восхищением. И наконец нежно выдал:
– А я, ластонька, чтобы вы знали, желтый сапфир. Pukhraj – так меня зовут на хинди. Редкий камешек. Красивый. Вам бы пошел.
Он подмигнул. Данка сразу стушевалась, потупилась, завозилась в бумажках, делая вид, что невероятно занята. Получила малышка-динамит щелчок по носу. А не надо ворчать: ну пошумел немного автор, ну отвлек, все авторы шумят и отвлекают. Джуда, по крайней мере, отличала скромность: он бывал в редакции уже раза четыре, а чай попросил впервые. И говорил сейчас именно о колечке или сережках, ни о чем другом.
– Не сердитесь на нее. – Это Джуд прошептал, уже опять ко мне повернувшись, низко наклонившись, бухнувшись на стол острыми локтями. – Огонь девочка.
Я поджал губы. Как он прочел мою мысль: «Вот отчитаю Дану вечером!»? Впрочем, вскоре я привык к тому, что мысли Джуд читает даже внимательнее, чем договоры и издательские аннотации к своим книгам.
– А еще БАР, – тревожно прошелестел мне уже почти в ухо Джуд.
– Что?..
– Да ничего. – Он вздохнул. – Незаразно, с этим живут, но… не сердитесь, короче. Хольте и лелейте ее ершистость, не бойтесь ее сложности – и сами офигеете однажды с того, какой у вас классный сотрудник.
«Огонь-девочка» вскоре доросла до ведущего. Когда это случилось, а Анюта собралась в счастливый декрет, Женя сам попросился к «ластоньке» под крыло. Теперь его художественные проекты ведет Дана, и он ее безропотно слушается. Даже интересно… сдаст ли он очередной роман или Дана будет очень-очень зла? Впрочем, не будет: у нее сейчас то, что врачи вроде называют стадией нарастающей депрессии. Она может только ползать, работать и, когда работы нет, глядеть в пустоту, превращаясь в залитый нефтью цветок с чьей-то могилы.
Варь, а ты помнишь, как сказала, что если бы в какой-нибудь книге тебе встретилась персонифицированная Боль, то это была бы Дана? Но Дана не Боль. У Боли платиновые волосы.
Сыро. Старо. Посредственно. Безграмотно. Сыро. Даже не старо, а просто нафталин. Сыро.
Отвратительное подражание Сэлинджеру. Плоская копия Бардуго. Яхина для бедных.
Очень много воды, где сюжет? Очень много сюжета, где вода?
Утренние письма, которые я наугад отобрал из папки внешней корреспонденции. Текст за текстом в помойку. В помойку. В помойку. Имейлы летят в виртуальную корзину, но, то ли сбрасывая осточертевшее напряжение, то ли просто чтобы не окостенеть, с каждым отбракованным автором я вырываю из прошлогоднего ежедневника лист, комкаю и швыряю в реальное мусорное ведро у стола. Так проще. От ежедневника все равно пора избавиться. Там Варя. Много Вари. «Позвонить Варе», «приехать к Варе», «показать Варе обложку», «купить Варе подарок». «Коньяк». «Шоколадное мороженое». «Акт». Варь, тебя не будет в новом ежедневнике. Разве что «проверить, как там Варина могила».
Хватит. Работать. Эта идея уже была в трех прошлогодних бестселлерах и на четвертом протухла. А с этой лучше пойти к доктору. Сыро. Сыро. Сыро. Это нужно переписывать.
Я из породы шеф-терьеров, которая так называемый самотек – присылаемые рукописи – не сваливает весь на плечи редакторов-щенят, а предпочитает хоть часть обнюхать своим старым носом: а вдруг?.. Текстов много. В них немудрено утонуть. Читатели сейчас часто это делают – тонут в книжном море и, наглотавшись затхлой воды, вываливаются на берег посиневшие, трясущиеся, но хуже всего – так и не научившиеся плавать. А у меня для них заготовлена курьезная новость: издатели – такие же бедолаги. Мы тоже барахтаемся. Тоже теряем курс. И тоже порой тонем.
В СССР сам подход к выбору книг казался другим. Книгоиздание было Башней, неприступной, сложенной из мощных камней классики, соцреализма, революционно-военной прозы. Башня объединяла и книги, и журналы, и газеты – все пути к читателю. Одни ворота. Для всех. Башня высилась мрачно и монументально, новые крупные камни появлялись редко, некоторые наподобие Довлатова пращой вышибались в дальние дали. Мелкие камешки осыпались иногда после первой же публикации. Жестоко? В чем-то. Была ли литература в целом качественнее? Да, хотя многое упускала. У Башни была стража, идейная до зубов. Если кто-то осторожно пытался добавить в фундамент необычный камешек – лиловый, серебристый, а то и лунный, – мог получить по рукам. Хорошо, если газетой, а не прикладом.
И вот Башня пошатнулась. Камни потрескались, стража сменилась на более лояльную, голодную, храбрую, жадную. Взять Башню стало проще, Большой Идеи никто уже не требовал. Требовали всё, кроме нее. Все, что прежде старательно прятали на дне умов и под стопками макулатуры. Требовали смелости и разнузданности. И никакого битья по рукам.
Всем желающим места таки не хватало – и вокруг Башни вырос Городок: любительские журналы; издательства, печатающие книги за деньги; бескрайний интернет. Проигравшие штурм больше не превращались в пыль, просто селились в Городке. Странное место сродни сталкерской Зоне: от некоторых обитателей хочется бежать, отбиваясь Пушкиным, но совсем рядом те, кому самое место на вершине Башни, – просто не сложилось и не сложится. Боятся. Не захотели. Слишком сложны, слишком просты или и то и другое: неудобоваримый коктейль для ума, ненавидящего игру в наперстки. Или что-то не срослось в личном плане, тоже бывает. Даже покорившие Башню авторы часто уходят. Полностью счастливых редакционных коллективов не бывает, а все несчастливые несчастливы по-своему.
Варь, помнишь, как ты переживала из-за нашего романа? Говорила, что все это «неэтично», дергалась, когда я, если мы рядом садились, за руку тебя брал незаметно. Личные отношения редактора с автором – это вправду сложно. Как у пациента и врача. Вообще… не дружите с авторами, говорили нам в институте. Не нужно вот этих душевных сближений. Душевность – для ваших жен-мужей-детей-приятелей. Да хоть для вашей собаки, для любимого актера, для продавщицы из продуктового: улыбнитесь ей лишний раз, она вам хлеб свеженький продаст. А автор заканчивается там же, где и его книга. Миролюбие, поддержка и конструктивный диалог. Дальше… дальше лирика, иллюзия контроля, игра в дружбу и взаимное сидение на шее. Уже не деловые отношения, а какое-то… какое-то… Варя, как ни странно, метче всего это описала. Хотя нас с ней как дуэта это не коснулось.
Поделиться книгой: