Махавира

В Фучжоу ко мне подъехали сотрудники. Они очень долго, очень терпеливо, крайне корректно и уважительно приглашали меня сесть к ним в кабину. Я им предельно доходчиво на знаках пояснил кто я и что я делаю, но они очень настаивали.

Один из них с каменным лицом выступил из отряда и потихоньку положил мне руку на надплечье: этого крайне убедительного намёка было достаточно. Они увезли меня от нужной мне трассы вглубь непонятно какого города.

В отделении нашёлся более-менее англоговорящий. Они видели, как я им отвечал, пробили паспорт и посадили обратно в автомобиль. На вокзале полицейские купили мне билет на сверхскоростной поезд до Шаньтоу, сфотографировались со мной и счастливые укатили восвояси.

В вагоне все от меня отсаживались, потому что от меня разило чуть ли не козлиной мертвечиной: проссанные наскрозь с короткими шортами трусы, сколько не тряси, последняя капелька в трусы. А за несколько дней сколько таких капелек набиралось: вот вам и ответ.

В город не стал сползать, потому что рядом с железкой тянулась нужная мне платная дорога до Гуанчжоу.

У трассы была широкая обочина со спуском вниз, шикарное место для сна: чистый бетон, со второй стороны которого была решётка. За платной дорогой особый уход и надёжное ограждение от многочисленных любителей халявы. Все хотели, чтобы всё всегда было бесплатно.

В наступившей темноте я присел над сбившейся с курса и полностью дезориентированной летучей мышью. На вид она была фруктоедкой, не было такого оскала, как у вампиров. Она так пищала, эти ультразвуковые импульсы до сих пор пищали у меня в голове. У неё не было ни крови, ни переломов, но она всё равно не могла никак взлететь. Это был Махавира. Я тут же оставил его позади, а сам лёг в спальном мешке в сухой и широкой сток для дождевой воды.

До Гуанчжоу мне утром купили билет на автобус китайцы. Как же паршиво, о, эти люди так помогали мне в моём невероятном путешествии, а сами так меня нервировали одним только своим внешним видом. Ну вот почему так не могли размножаться тоже русские, украинцы, белорусы, мои любимые волжские татары. Чтобы красивых людей было больше, а не наоборот. Автобус домчал меня до самого центра города. Я оказался в самом центре города. Это был исполинский технополис ничуть не меньше Шанхая. Развязки дорог просто гигантской высоты, небоскрёбы уходили в небо. Я прошёлся по пустынному ботаническому саду, пробежался по всему центру и под ночь сел под одним из очень высоких домов в престижном районе кафе и ресторанов.

До этого в парке мне повстречались русские эмигранты. Мы познакомились, разговорились, они жили постоянно в Гуанчжоу. И эти люди сказали мне сидеть ждать в этом кафе, а они приедут и заберут меня к себе в гости на ночлег.

Я заказал скудный ужин из двух сосисок с лапшой в этом же кафе, дорого для меня, ибо ел всегда всё самое максимально дешёвое и простое. Я просидел там уже часа три в обманутом ожидании обещанной помощи, занимал столик — мешал своим телом заработку денег.

Мимо меня проходил парень, он долго выпивал за баром и видел меня издалека. Он был со своей девушкой вьетнамкой. Чилиец с европейской внешностью спросил меня, где я буду спать. Я ответил, что не знаю. Он предложил переночевать у него дома.

Они сказали мне брать, что угодно из холодильника и разрешили пользоваться интернетом. Сами ушли в отдельную комнату спать. Я пробил вписку в Наньнине почему-то, ну он был по пути во Вьетнам и самый крупный. По-любому туды должен был быть поезд из Гуанчжоу. Все мои различные предположения убедительно подтверждались на практике, будто я сам себе предсказывал будущее и сам же это всё и исполнял на своих глазах.

Из моей комнаты был выход на балкон. Я отчётливо помнил — я находился на самой высокой точке в своей жизни: сто двадцать пятый этаж. И я вышел на балкон и этот вид свысока, я не мог моргнуть долго. Как же высоко над землёй я твёрдо стоял. Какая же это была потрясающе грандиозная стройка такой махины с километрами канализаций и ничего не прорывает и никого не затапливает.

На следующий день мы пошли с чилийцем вместе в компанию, где он работал. Он занимался поставками южноамериканского алкоголя в Китай. В офисе он разрешил мне попользовался интернетами. Я пробил вписки во Вьетнаме.

Я ехал в переполненном поезде, ибо приобрёл стоячий билет, потому что сидячие все раскупили. Меня сдавливали китаянки с жёлтой кожей. Китайцы были очень разные, я мог отличить тибетских китайцев по лицу. Какой-то парень позвал меня в вагон ресторан и купил мне и себе обед. Мы просто стояли молча и ели. Ехал часов восемь, стоя лишь часа три, остальное время я сидел на полу, сжавшись в ничто среди малоимущих людей.

В Наньнине меня встретил кауч, парень китаец моего возраста. У него я завис на два дня: стирался и мылся, приводил себя в порядок полным покоем. У него были кровати без матрасов, как у Шао-Линьских монахов. Я надул коврик и постелил, зачем мне терпеть неудобство, когда можно его сделать удобством.

Я поиграл на гитаре в Наньнине, сшиб несколько десятков юаней, пожрал рис не пойми с чем. Всё меню вечно засаленое, зашырканное в иероглифах, только цены хоть спасибо были на арабских числах. Фотки блюд как из жопы, только рис распознаёшь, а что там ещё — хрен разберёшь, а спрашивать — это гарантированное воспламенение ануса от языкового барьера. Китайский язык самый неровный и блевотный на слух ящык. Они не говорили, а лаяли и выли, булькали глоткой. Я всегда боялся услышать их песни, я бы наверно умер от них.

Из Наньнина до Ханоя я решил добираться автостопом. Довольно было расслабляться и разъезжать на транспортных средствах с точными графиками, из-за которых пропадает вся небезопасность. В безопасности терялся литературный вкус жизни. А в затаённой опасности ты неизменно оставался всегда один на один с собой. Так вырабатывалась тотальность — полное и чистое проживание вечно настоящего момента. Позволять всему случаться.

Я недалеко отъехал и меня опять сняли с трассы полицейские. Эти были тёмно-жёлтые и чёт грозные на вид. Я сел в патрульную машину, и они меня увезли аж за город к аэропорту. Это было очень грустно: без карты, без языка, не пойми где. Я пошёл пешком подальше от полицейского участка, чтобы снова стопить на уже в обратную сторону, опять туда, откуда они меня забрали, ибо там была единственная адекватная магистраль на Ханой.

Переходил дорогу и увидел небольшую лужу, наступил на неё, как при обычной ходьбе и ушёл почти с головой под воду. Рюкзак и гитара задержали провал. Я резко вынырнул и скорей вытащил загранпаспорт, деньги, фотоаппарат сушиться.

Насквозь мокрому мне удалось остановить попутное такси. В салоне вовсю тарахтел кондиционер и воздух был лёдовый. Я тяжело заболевал от этого.

Он не потребовал платы. Я вылез на нужной мне трассе G** на Вьетнам. Я запечатлевал карту местности и дорог долго смотря на них в интернете. Мне снова очень здорово помогли сотрудницы платильника у въезда на платку. Они застопили мне очередных бизнесменов со своей компанией в столице Вьетнама.

По пути мы заехали в ресторан. Они купили мне утку по-пекински. Я почти сожрал всю дичь, но не закончил, братишка велел выдвигаться, чтобы успеть на поезд. На вокзале он купил мне и себе билеты в купе до Ханоя. У нас проверили паспорта китайские погранцы и поставили выездную печать.

Поезд был нереально сказочно старинным с дизайном семидесятых. По железной дороге я тепло вспоминал Апокалипсис и конечно же Чарли Шина из горячих голов, когда он вначале жил, как буддийский отшельник и дрался врукопашную за ставки.

Мне влепили визу на две недели. Я не мог поверить своим глазам, сколько там было скутеров. Этот бизнесмен взял меня к себе сразу в офис и оттуда позвонил уже моему каучу, а тот приехал и забрал меня.

Саммасати

Я больно заболел по части лёгких и слёг на спину. Сочный бронхит и тропическая лихорадка. За мной ухаживали эти двое: филиппинец и полуяпонец-полукореец — владелец хостела, где мне выделили отдельную комнату. Филиппинец работал в столичном университете преподавателем науки ведения бизнеса. Меня ничему не научил.

Я рискнул сесть за руль байка, этот Филипп сзади сидел, как из песни Сектора Газа про Яву. Они очень внимательные водители, ни разу не видел, чтобы кто-то в кого-то врезался. Я стал потихоньку выздоравливать без единой таблетки, делать разведывательные вылазки в город. Мы тусили втроём в кафешках в лаундж барах, в едальне без границ: платишь один раз и жрёшь сколько влезет. Мы сидели на крыше домов и потягивали свежевыжатый сок из ананаса. Всё очень дёшево было. Я пил эти соки литрами и поносил потом частенько с этого. Рис с мясом хавал, каждый раз чередовал: морепродукты, говядина, курица, грибы. Хавал мороженое и всякие наливные напитки по типу фруктовое кофе. Все виды испробовал, что были там, каждый вкус. Девушки не очень сексуальные, получше китаянок, но на капельку. Но для анала само то, небольшое худое тело вьетнамки — это сладость.

Я спросил филиппинца насчёт его ориентации. Он ответил, что раньше ему нравились девушки. Я заржал, как конь. Но всё радикально изменилось когда в его жизни появился я. Он очень хотел сделать мне оздоровительный массаж. Я поверил, что он делает это профессионально и снял футболку, лёг на живот. Этот парень действительно сделал мне чумовой массаж не только спины, шеи, но и груди и живота. Он очень хотел мне хотя бы отсосать, но когда смотрел на меня, ясно понимал, что лучше этого не делать.

Я провёл в Ханое дня четыре, прошастал его везде, где можно и на пятый день попрощался с моими добрыми друзьями, пусть и слегка голубоватыми, но таков мой жизни удел — хотеть девочек, как мальчиков, но быть желанным у мальчиков, от которых меня под конец воротило.

Увидев насколько конченая автострада на юг, я решил двигаться на электричке. Доехал к вечеру до Начянга. Пошёл пешком к морю через весь город. Я видел, как тротуары и подворотни кишмя кишели ночными крысами. На небольшом пляже я лёг в спальный мешок рядом со спящим охранником стульев. Он проснулся, посмотрел на меня немножко и после спать.

Утром я вернулся на вокзал и поехал дальше. В Хошимине у меня была отличная вписка. Впервые не гей, а тихий паренёк, задрот в очках и в томах на английском. Азиаты вообще ничего не знали о музыке, я врубал ему разнообразные стили на его компе.

В этом городке я постелил дворец президента и музей бессмысленной войны с США. Мне понравилось, как выглядят различные модификации эМок висящие за стеклом. Просрали с такими красивыми пукалками. Калаш и скрытность победили. Разглядывал легендарные оригиналы снимков, где запечатлены трагические последствия напалма, бегущие голые дети, обгоревшие тела несчастных девушек.

Я слышал, Тристан Ривьер говорил, что плохое искусство прекраснее хорошего, потому что оно запечатлело человеческую ошибку.

Начались сильные дожди. Но мы не растерялись и поехали с этим парнем на скутере на молодёжный сбор. Он выдал мне дождевик. Я сидел сзади. Мы ехали на берег океана от Хошимина недалеко, но скутер не очень резвый был. Делали остановки, лежали в гамаках и пили кокосы через трубочку.

В прибрежном городке, в коттедже нас приняли организаторы слёта. Внутри уже было полно молодёжи. Взрослые вьетнамцы юноши и девушки не больно-то отличались от детей. И они так смешно смотрели на меня, высоко поднимая головы вверх. Они воспринимали меня, как чужака, но вели себя очень гостеприимно. Я заплатил взнос за себя на еду. И мы ездили на пляж, в концертные залы, зарядку делали.

Я ушёл пешком далеко по побережью и натолкнулся на местных диких рыбаков. Они гневно отгоняли меня назад, очень понятно махали рукой, чтобы свалил. Это было весьма волнительно, я ощутил себя американцем — истребителем всего живого ради грязной зелёной бумажки. Они всё разнесли, и эти люди никогда это не забывали.

Меня не принимали ни в одну игру. Я просто был безмолвным свидетелем и это вполне всех устраивало. Девушки не проявляли ко мне абсолютно никакого полового желания. Я смотрел на их парней и представлял себя рядом с ними: я был гораздо выше ростом, мой член был гораздо больше, я полностью накрывал собой любую женщину, но это всё лишь жалкие мечтательные мысли.

Мы ужинали во дворе коттеджа. Они могли все сидеть в лотосе, а я только на коленях. Ели на полу, жрачки было завались, один парень чистил мне жареную рыбу от костей. Попросив айпад у толстого паренька лет десяти, я пробил вписки в Камбодже и Таиланде. Я был всё ближе к себе, я знал это, я никогда не забывал это с самого рождения. Я даже уже видел себя дома через несколько дней.

Мы вернулись в Хошимин. Там, с некоторыми знакомыми на лицо мне участниками сборов мы пошли в караоке-бар. С нами были девушки, я до сих пор не понимал почему они не проявляли ко мне женского внимания. Геи липли ко мне, как банные листочки, а обычные, здоровые девушки даже за человека меня не считали. Неужели они чуяли, что я хотел целенаправленно заниматься с ними анальным сексом. Боялись за свои плоские жопы. Я вышел на сцену, взял микрофон и от души исполнил нетленную Джойнми. Так же тонко вытягивал фоулов, как Вилле в самом расцвете нулевых. Девушки нежно похлопали, и на этом весь Вьетнам для меня закончился.

Далее я отправился на автобусе в соседнее королевство. На границе просто заплатил несколько долларов за месячную визу и дело в шляпе. В автобусе кто-то на остановке купил у девушек кампучиек жареных насекомых. Меня угостили одной штучкой. Я не стал грызть.

Кто вписал меня в столице Камбожди — ну конечно гей. Его звали Карлос из Филиппин.

Мы сели за стол в его шикарной хате. Он мне стал немедля затирать, что он такой, будто я сразу не разглядел какой. Я сказал ему успокоиться и просто не воспринимать меня всерьёз. Карлос был очень манерным и очень тучным мужчиной. У него было добродушное и доверчивое лицо. Этот человек оказался славным малым: постоянно спрашивал всё ли в порядке, хочу ли я есть, спать, гулять.

Я завис с ним почти на неделю — мой мировой рекорд по надоеданию другому человеку.

Чем ближе я был к дому, тем явственнее проистекало моё разтождествление с мыслью, я не мысль, я — ничто, пустота, всё, что я знал дали мне другие.

В Пномпене я часто был сердитый только на туктукеров. Это таксисты на мопедах. Они будут ехать рядом с тобой по десять человек всю дорогу. Я прятался от них лишь в единственном на всю столицу супермаркете. У Карлоса был только телевизор. Моим любимым стал местный кхмерский канал. Вот они там запевали на своём даже с караоке внизу. Я сидел и рассматривал их письмо — вязь. Она выглядела очень знакомой, и частично я понимал о чём они пели.

На улице я тормознул туктукера и спросил где, можно было закупиться натуральными цветами. Я отдал двадцать долларов за букет. Карлос расстроился когда увидел то, что я приобрёл. Он сказал, что это было очень дорого и лучше б я не спешил, а сказал ему. Корзинки оказались слабоватыми, но я выходил на улицу босиком и без футболки — значит что-то там было.

Мне нужно было как-то возвращаться как бы в Россию. Я отправился в визовый центр при посольстве Китая, заплатил сущие пустяки и мне сказали забирать готовую однократную визу через дня три. Они даже свозили меня в салон фотографии на своём скутере. Это была очень приятная забота со стороны этих невинных людей. Как у кого могла подняться рука на этих несчастных бедных кхмеров.

Но совсем недавно она поднималась и очень часто и очень больно.

Я насладился ароматом бутонов и прошёл без оплаты мимо киоска в сакральный музей массового геноцида. Это был бывший лагерь, где в основном пытали и убивали детей. Я сделал фото каждого портрета. Это заняло очень длительное время, но это были лучшие фотографии, что я делал в своей жизни. Они все оптимистично смотрели на тебя и у всех в глазах стоял один древний вопрос: зачем.

На следующий день я оказался на поле смерти. Место массовых убийств невинных людей. Я туда прошёл мимо ленивого кассира и не заплатил за вход. Эта девушка звала меня, но я к ней не вернулся. Там стояли гигантские стеклянные кубы, заполненные человеческими черепами. Домики с разными историческими штучками. В одном из них крутили документальный фильм про геноцид. Я посмотрел его с какой-то красноволосой ирландской девушкой. Она отсела от меня максимально далеко, я был босой, босота. По одёжке ж встречают, особенно девушки.

Этот Карлос был очень рад, что я проводил время с ним. Он работал в столичном аэропорту. Был чисто пассивным геем. Мне было немного жаль его, он был очень добрым человеком, я видел его насквозь. Я спал на полу, а он по приколу хлопал по простыне и звал меня поспать на мягкой и комфортной двуспалке.

Мы съездили с ним на масляный массаж. Девушки очень постарались мять мне широкую спинку. Вечером приключилась неожиданная встреча с его братишками филиппинцами, такими же геями. Их было человек шесть. Они все фотографировались со мной. Среди них как-то затесалась девушка: невзрачная, малорослая, с небольшим жирком на низах. Мы поехали все вместе в кафе. Они в основном пили там кофе, а я просто молча слушал. Им очень было по душе то, как я молчал.

Как-то раз я гулял по Пномпеню, а он был размером с Обшаровку. Со мной поравнялась и познакомилась женщина на скутере, разговорились. Она пригласила меня в гости, и я сел сзади. Дома у неё были и её мать и отец и ещё кто-то для большего числа. Они пригласили меня за стол, подали рыбу. Отец стал мне втирать, что он работает в игровом бизнесе, и он знает особый секрет выигрыша. Он говорил на отвратном ломаном инглише, от которого не только уши вяли, но и нарастала неопределённая тревога. И этот болван начал спрашивать боюсь ли я его. Нет, блин, всё замечательно, уровень гостеприимства — Бог. Мне припомнился мудила гороховый и стало немного полегче. Я так понял, он хотел со мной скооперироваться в казино и мутить с деньгами заодно. Я никогда в жизни не был в игровых заведениях, никогда не играл в автоматы. Эти люди стали мне отвратительны. Когда я уходил женщина, что познакомилась со мной повелела заплатить скутеристу за бензин. Он повёз меня обратно необработанным необратимостью.

На базаре я купил тканевые сувенирчики: маленькие кошелёчки в виде разноцветных слоников. В тот же вечер мы на полном чиле сидели и смотрели с Карлосом телек. За мной приехала та филиппинка. Я аж опешил и впал в соматический катарсис от небывалого разрыва шаблона. Я схематично представил, что в России вскользь познакомился с девушкой, перекинулся за весь день привет и пока. И эта русская девушка раз и приехала за тобой…

Она стояла и ждала когда я соберусь. Я не знал чего ей от меня было нужно. Но мой гигантский рюкзак валялся у входа прямо перед ней. Мне необходимо было из верхнего кармашка вынуть огромную блестящую пачку презервативов легко узнаваемой мировой марки. Я продолжал неподвижно сидеть и ждать от неё действий для перемещения и отдаления от нужного мне объекта материального мира. Мне было стыдно показывать ей презервативы, вдруг она хотела просто погулять ни о чём. А если б она увидела презервативы, то она бы сразу подумала, что я похотливая козлина и грустила бы из-за этого.

Спустя пять минут я догадался унести рюкзак в туалет и там заполнить свой кармашек шорт этой резиновой дрянью. Я мечтал никогда не использовать презервативы, трахать девчонок всегда на живую, плоть об плоть.

И мы сели в тук-тук и поехали не пойми куда. Я оказался у неё дома. Включили телек. Я сел на пол. Нельзя было просто взять снять трусы и начать при ней обуваться в скользкий латекс. Тем и красен анал, что в жопу девчонке вводишь на чистую, без одежды.

Вот она лежала на животе жопой кверху, смотрела ящик. Вот чё мне нужно было ни с того ни с сего лечь на неё сверху.

Я сидел и тихонько грустил из-за того, что не мог так ну очень жёстко рисковать. Всё таки первая заморская женщина, нормально выглядит, присунуть можно разочек чисто для количества. Я разыграл самый простой и гениальный акт — предложить сделать ей массажик. Она неохотно согласилась. Я сел на её жопу и стал тереть её почти чёрную спину. Она кайфовала. Потом я перевернул и начал мять ей сиськи, гладить их, посасывать иногда. Сука заскулила. И она ещё начала даже отнекиваться когда трусы снимал с неё. Но международное правило всех женщин — письку показала — всё. К чрезвычайно глубокому сожалению, её промежность была заросшей. Я потрахался с ней кое-как без удовольствия. Уснул. Утром свалил.

Карлос очень сильно тосковал в памятную ночь моего амура с филиппинской дочерью. Подоспел час расставания, потому что я забрал очередную готовую визу в Китай.

Через всю страну одна дорога, как у нас прямь. Я доехал до Сиемрипа автостопом. В Камбодже чёт после Китая и Вьетнама народу будто нет нигде, может они в джунглях до сих пор прятались. В здешние труднопроходимые заросли я не особо рвался — они были очень внушительными, там полюбас чёто крупное водилось. Много людей на свете, а было ещё больше, да все перемерли.

Моя разница между мной и тобой лишь в одном — ты бы тоже мог так сделать. Если совсем пацанским языком: я типа умер, но не покинул тело. Моей любимой игрой была игра в жизнь. Я обожал спать в прохладной ночи, чтобы дышалось свежестью улицы. Чтобы одеялком полностью укрыться с голой девчонкой, недавно насаженной своей худой жопой куда надо. После такого девочки спали, как убитые до обеда.

Я так понял Сиемрип это второй по величине город в Камбодже, но он был размером с Перевалку. Меня вписал учитель для маленьких кхмериков, кто остались без родителей или очень бедные.

Хозяин дома был джайном. Его звали Тилопа. Он тоже был из Филиппин, но вроде натурал. Я спросил его, почему он не ходит в местную Гурудвару помедитировать на 2 Тиртханкары: одна с открытыми глазами, другая с закрытыми. Он ответил, что джайнизм убил Адинатху. После внезапного просветления Адинатха сказал не создавать моих статуй, но люди сделали наоборот, Адинатха сказал не поклоняйтесь мёртвым Тиртханкарам, будьте сами себе внутренним светом, но всё так же шиворот-навыворот.

На сатсанге этот школьный учитель много, что изрекал, но я запомнил только это. Я в шутку попросил его называть меня Махавирой, он немного склонил голову.

В тот же вечер к нам заселился испанец из Мадрида. Я выдохнул с облегчением, поздоровавшись с ним, ибо первая ночь без голубых тел. У меня осталось ещё немножко цветочков, оба моих собрата по жизни вежливо отказалась от угощения. Этот испанец бегал где-то, какой-то Ангкор Ват, билеты какие-то.

А я с этим учителем сидел сатсанг и смотрел в стену. Мы просидели так девять лет. Затем первого декабря вернулся с очередного посещения храмового комплекса. Испанец тоже ждал, когда мы насидимся, но он не мог просто стоять неподвижно, у него в одном месте грохотала вечная коррида. Он не выдержал и сказал мне, что если я не пойду смотреть Ангкор Ват, то он отрубит себе голову.

Махавира ходил по этим местам, он ощущался всё насыщеннее. Махавира родился в Таиланде. Тайки любили Махавиру, они сидели на нём. Хотели сесть на него. Молча насадиться на место контакта. Махавира смотрел.

Я взял раздрибушный велосипед напрокат за доллар в день. В памяти отпечаталась карта проезда в храм мимо платильника. Я так и сделал, проехал через лютую деревню: люди жили в хижинах, как в кино, жарили что-то на костре. Я вдарил по педалям, докатил до заднего входа в то самое здание, и там меня настиг полицейский на скутере. Он потребовал билет. Я просто пожимал плечами и лепетал, что не знал, где покупать билет. Предстал перед этим добрым человеком лживой сукой. Он убедительно показал рукой куда ехать и всё.

Я купил билет, но на следующий день. Тилопа продолжал что-то говорить, но мне хватило от него про Адинатху.

Испанец и я рано утром отправились в храмовый комплекс древних Джайнов. У нас была навигационная карта. Мы с ним вычисляли на глаз, что мы могли успеть посетить за сутки наиболее зрелищное: там были красочные миниатюры. Ближайший и самый главный мы оставили для заката, а сами поехали на велосипедах на поиски приключений. Наконец-то в компании более менее толкового и адекватного товарища. Я понаслаждался особыми цветами и в доблестный путь. Кхмерские девушки есть очень даже хорошо. Ездил на колёсах по развалинам и крякнулся с байка. Очень больно ударился рукой. Испанец сидел ждал, когда стихнет ушибленная рана. Он очень уважал меня. Я говорил, что этот храм туфта и он согшашался. Я говорил, что эта девушка хороша для анала, и он также соглашался.

На очередном привале ближе к вечеру к нам подошёл европейский зажравшийся хряк. Он сразу предложил мне доллар за бутон. Я ему продал её. Фотоаппарат беспрестанно щёлкал снимки без цели и причины.

Дети постоянно стремились нам что-то впарить. Маленьких делали торгашами из-за жалостного вида, сразу хотелось купить у ребёнка. Но мы только пожрать покупали. Одна девочка увела нас в своё кафе, а до этого я с ней сторговался с пяти долларов до двух за тарелку риса с говядиной и кусок приличный. Один хитрожопый паренёк лет десяти увязался за нами в одном из храмов. Мы его сразу раскусили, он и фоткать нас хотел и показывал нам пальцем на всё, что мы могли увидеть сами. Но испанец не выдержал и подал ему доллар.

Это путешествие было таким же бесцельным, потому что у любого человека есть только лишь одна-единственная возвышенная цель.

К багровому вечеру мы снова вернулись к главному зданию, чтобы полюбоваться изумительным закатом. Испанец оказался отличным компаньоном в исследовании Ангкор Вата. Мы облазили все входы и выходы, на крышу залезали. Смотрели на ряженых кхмерок, что медленно танцевали свои умопомрачительные танцы. Сотни фоток распирали изнутри аппарат: будет, чем заняться во время ночёвки под открытым небом. Мне очень-очень везло с ночлежным приютом: я лучше б в России несколько дней спал на улице, чем один раз в этих вечно влажных и кишащих всякой мелюзгой джунглях.

Одновременно последний вечер в Камбодже. Мы вернулись к Тилопе. Вместе поужинали на улице. Мне очень понравилась в ЮВА дешёвая уличная еда. Я попросил у джайна ноут и пробил вписку в Бангкоке.

Таиланд был моим прирождённым королевством. Моё появление на свет в Россию было величайшей ошибкой места. Я всю жизнь прожил в Сиаме, поэтому я не понимал русских. У меня никогда не было ничего общего с РФ.

Как только моя непослушная нога ступила на родную землю, я услышал в собственном шуме Махавиру. Здесь Махавира молчал о Саллекхане. В Таиланде я почуял саммасати, как нескончаемый лавовый поток всепожирающей любви. Там я был любовью.

Сразу же меня очень развеселило левостороннее движение. Впервые я стопил левой ладонью. В автостопе я никогда не держал руку напряжённой, полностью вытянутой и поднимающей палец вверх. Я стопил, как свергнутый император — чуть приподнимал расслабленную руку углом градусов на 30–40, не впадал в крайности, во всём применял баланс.

Остановилась девушка. Она очень плохо говорила по-английски, но мне смешно было чёт, ей тоже весело было. Так грустно: она наверно ошибочно думала, что если я говорил ей слово Бангкок, то хотел, чтобы она меня до него довезла. Как я мог ей удовлетворительно объяснить, что мне надо было просто по пути, неважно сколько километров. До столицы было далековато. Эта девушка подбросила меня на автостанцию и купила мне билет на автобус. Я не мог ничего ей возразить. Как я мог ей сказать, что не нужно было покупать мне ничего. Господи Махавири, она всё время улыбалась, проводила меня до автобуса, посадила, поцеловала и ушла обратно в свою тачку. Способна ли была на такое русская девушка: нет, никогда. Русские девахи жили только ради одного: чтобы лично получать. Они даже детей рожали, чтоб с них зарабатывать в обозримой перспективе. Русская девушка не способна была отдавать, она всегда делала одолжение. Каждая третья была фригидной, каждая третья миловидной. Я самостоятельно разработал гипотезу, что именно холодные, фригидные девочки и почитали анальный секс. Мне оставалось лишь встретить её из ванной чуть одетой, посадить себе на колени. Там у неё уже всё чисто, через трусы просачивалась анальная смазка на водной основе с календулой. Она сама заложила себе полный зад смазки перед зеркалом в ванной. Она хотела, чтобы я сразу вставил в неё без необычайных пышных церемоний. Вставил ей прямо ей в жопу. Она была голубой. Голубые девушки трахались только в задницу. Отличий во внешности у таких не было вообще никаких, они все просто хотели, чтобы их в сраку долбили и всё. Всю дурь девки так себе вышибали.

И больной человек, из которого Иисус изгнал Сатану, встал на ноги, ибо сила жизни вновь вернулась к нему. Он сделал глубокий выдох, и глаза его обрели ясность, ибо боль полностью оставила его. И он бросился на землю, где стоял Иисус, и целовал следы его ног, и слёзы лились из его глаз.

Наблюдайте эти слова, медитируйте на них. Больной человек, что это значит. Каждый придаёт этому значение: внешнее или внутреннее. Тот человек был болен прошлым, предрассудками, гнилой ветхой религией. Он был болен от того, что не осознавал, что всё постоянно меняется. То, что правильно сейчас через 5 минут уже неправильно. Иисус стал просветлённым в тридцать лет. Иисус стал мироточить любовью благодаря внутреннему свету. Он стал сам себе путеводной звездой, как говорил его брат из Непала. Изгнание сатаны это очень метафорично. Здесь Ессеи имели ввиду то, что Иссус стёр грани противоположностей. Свет освещает тьму. Встал на ноги, ибо сила жизни вновь вернулась к нему: он снова стал ребёнком, невинным, тихим и спокойным. Он снова доверяет и наблюдает, как всё всегда переменчиво, кроме состояния Свидетеля.

Глубокий выдох — смерть эго, смерть прошлого. Глаза обрели ясность — глаза не могут думать.

Я доехал до центра Бангкока к душному вечеру. Который раз мне пришлось стрелять мобилу у местного, чтобы сделать звоночек вписчику. Чувачок вразумительно объяснил, как доехать до него на воздушных электричках. Я так и сделал, и он меня встретил на выходе со станции. У него была своя однокомнатная хата в жилом комплексе бизнес-класса. Он сказал, что скоро приедет ещё один вписываемый вроде меня.

Я принял душ. Расслабился: с Бангкоком всё было как надо: местный друг и мягкая домашняя постелька. К ночи заявился ещё один товарищ, опять из Испании, но на этот раз синеглазый. Из-за наличия только двух спальных мест меня положили на одной кровати с тайцем-хозяином, а этого тореадора определили на офигенный диван.

Как круг Сансары снова одно и то же вертел, так и я опять с испанцем поехал исследовать столицу согласно географической карты от нашего гостеприимного друга. Мой спутник оказался хитрюгой и полностью свалил организацию тура на мои плечи. Я с умным видом решал куда мы пойдём и чё будем смотреть. У подножия белого здоровенного храма раздавали нахаляву хавчик. Как всегда островато, но мы сожрали по две порции на рыло. Там не раздавали, как у нас блины с лопаты — одна штука на сто человек. Там всё лежало прилично на столе, кому надо — подошёл, взял, сел и спокойно похавал.

Мы прокатились на лодке-маршрутке, но не заплатили за проезд. Я подавал очень плохой пример этому парню, а он и рад был, стоял довольный. Походу, впервые в своей непорочной жизни правильного европейца сделал что-то плохое.

Мы за день успели всё самое основное в центре прочесать, включая те самые знаменитые огромные торговые центры. Вечером гуляли по улице проституток. Эти привлекательные девушки выглядели такими умиротворёнными, такими сердечными. Я страстно полюбил их, потому что они были мне роднёй. Русские девушки всегда были для меня соперниками, а тайские — союзниками. Но я проигрывал и тем и другим.

На следующий день в одиночку я взял свою балалайку и пошёл искать себе укромное местечко. Самым лучшим оказался выход из небесного метро. Я расположился на мостике перед лестницей и песня как полёт… полилася, много песен налилось. Девушка-полицейский со стволом в кобуре больше чем она сама грозила пальцем, но не могла меня выгнать. Впервые мне захотелось остаться в Таиланде навсегда. Я дал себе тогда клятвенное обещание, что сделаю всё возможное при жизни, чтобы сюда окончательно и бесповоротно перебраться. Сиамский народ стал мне самым близким, потому что в этих местах сидел Махавира. Из-за Махавиры эти люди такими были. Из-за Махавиры и таким был я.

Испанец свалил, и я остался с тайцем. Он работал шеф-поваром и постоянно пичкал меня мясом, рыбой, сосисками, креветками. Ко всему этому ещё прилагался рис, рис и ещё раз рис. Я начал плотно обжираться ещё в Пномпени. В Бангкоке я стал здоровый, как пельмень: жрал и большую часть дня просто сидел или лежал. Братишка до меня каким-то чудом не домогался. Я решал поехать вниз в Малайзию или обратно домой. У меня неожиданно появилась вписка в Чиангмае. Я начал спрашивать у друга, где лучше стопить из Бангкока в сторону севера. Он без слов вызвал такси, мы доехали до вокзала, и он купил мне билет на поезд до нужного места. Я только спросил его.

В Чиангмае вписался к пожилому немцу, ну как пожилому, он только вышел на пенсию, благодаря которой снимает домик и кайфует на полную катушку. Он не смог вытерпеть смотря на мою замызганную и вхлам заношенную футболку с логотипом Пласебо в виде раздвоенного и пустого женского лица. Немец выкинул все мои вонючие футболки и подарил свои. Он был со мной одного роста. Мы ходили, как два гиганта среди маленьких и нежных таечек. Тайская женщина — воплощение женственности и сексуальности, русская женщина — воплощение стервственности и асексуальности. Когда я смотрел на сиамку, то переживал и видел любовь, когда смотрел на русскую видел только деньги и всё то, что они конвертируют.

Каждый будет испытан тем, что он порицал в других.

Но в России когда я ехал в маршрутке все самые вонючие утырки садились рядом со мной и начинали разлагаться и гнить.

Почему мы всё время смеёмся. Мы что больные. Мы приобрели наркотическую зависимость от дисплея, этого семейного доктора, позволяющего выносить общество друг друга, не прибегая к разговору. Делай, что хочешь, мы же не статуи. Камю сказал, что осознание того, что мы умрём, превращает жизнь в шутку. Я чувствовал смерть так близко, что смог бы дотронуться до неё, если бы вытянул руку.

Я не пидор. Я дизайнер.

Не нужно привязываться к тому, кто проявил к тебе немного внимания.

Я боялся своего желания умереть.

Я пытался освободиться посредством речи. Ты произносил слово, и оно уничтожало мысль.

Боль, грусть, страдания — всё ушло.