Отражения

– Весь внимание, леди Лидделл.

По делу – в обход патрона, думала я, надеясь, что лукавый прищур, с которым меня рассматривали, не скрывал ту же самую мысль.

Я правда поступала не очень хорошо.

– Вы сказали, – начала я, краснея и запинаясь. – Что будь у вас больше времени и право на кое-какие тайны, вы бы рассказали мне несколько поучительных историй.

– Вы правы, леди Лидделл, – Шамас кивнул. – Я говорил это.

Я приблизилась еще – теперь нас разделяла только деревянная столешница прилавка. Мои руки все еще были в карманах – и правая сжимала то, что я принесла с собой.

– Я устала жить среди чужих тайн, господин Раферти, – сказала я, глядя ему в глаза исподлобья. – И хочу получить ответы на несколько вопросов.

– Вы считаете, что я в состоянии дать их, леди Лидделл? – Шамас наклонился ближе ко мне, за доброжелательным лукавством мелькнуло что-то хитрое и очень чужое.

– Да, – я уверенно кивнула, но уверенности не хватило надолго, и следующие слова я произнесла, запинаясь и с почти умоляющей интонацией: – Я запуталась, Шамас, мне кажется, я живу в одном доме с призраками. Расскажите мне о них, пожалуйста.

Он приподнял одну бровь:

– Я не понимаю, о чем вы говорите, леди Лидделл. О каких призраках вы просите меня рассказать?

Я моргнула и тут же широко распахнула глаза, не понимая, придуривается он или говорит мне «нет».

– Я говорю, Шамас, – выдохнула я. – Расскажите мне о семье дель Эйве то, что я должна знать, потому что я устала от их общего молчания. Это не мое дело, я знаю, но…

– Я вас понял, леди Лидделл, – он приложил палец к губам, призывая меня замолчать. – Когда хотите задать важный вопрос, говорите прямо, милая. Что там у вас в кармане? – он кивнул на мою правую руку, словно видел, что я сжимала в кулаке.

– Ваша плата, – призналась я.

– Моя что? – он изумился с тем притворством, с которым удивляются нелепому ответу маленького ребенка. – Вы хотите мне за что-то заплатить, леди Лидделл? И чем же? – Шамас улыбнулся, выпуская то самое хитрое и чужое, что уже мелькало в нем. – Мне правда интересно, чем мне хочет заплатить та, что пришла в этот мир с пустотой. Уж не металлом ли своего патрона, о чьих тайнах пытается вызнать?

Я вытащила руку из кармана и раскрыла ладонь, высыпав на нее несколько серебряных колечек из маленького кожаного кошелька, в который их сложила. Мои серьги.

– Вы не совсем правы, – сказала я. – У меня было кое-что с собой. Это серебро.

Я протянула ему ладонь, и Шамас с недоверием, таким же притворным, как недавнее изумление, взял одну из моих сережек и посмотрел на нее как-то по-особенному.

– Очень дурное серебро делают в вашем мире, леди Лидделл, – презрительно сказал он, возвращая колечко мне на ладонь. Его пальцы коснулись моей руки, осторожно сжимая ее в кулак. – Оно мне не нужно. Но я рад, что вы были готовы заключить честную сделку с кем-то вроде меня. Сами догадались? – он отступил на шаг назад, возвращая взгляду доброжелательное лукавство.

Я кивнула:

– Сложила два и два, – сказала я. – То, что Кондор говорил про плату, ваши рассказы о путешествиях и славу ювелира. И поймала за хвост фэйри-кота. Ой!

Острые мышиные зубки впились мне в мочку уха – не до крови, но больно и обидно.

Шамас рассмеялся.

– Вижу, фэйри-кот, или кто он теперь, не слишком доволен таким с собой обращением, милое дитя. У вас холодные руки, – добавил он. – Если вы не против, прежде, чем мы перейдем к ответам на вопросы, я предложу вам кофе. Пойдемте.

Он приподнял доску, которая пропускала человека с этой стороны на другую сторону прилавка.

Я шагнула вперед.

– А плата? – уточнила я.

– Она так важна, леди Лидделл? – бросил Шамас, не оборачиваясь ко мне.

– Насколько я помню, господин Раферти, в общении с кем-то вроде вас, – я выделила эту фразу, потому что, конечно, не знала, кем именно был Шамас. – В общении с кем-то вроде вас вопрос цены всегда стоит ребром. Мне бы не хотелось быть вам должной.

– Серебро, которое вы мне предложили, стоит куда меньше, чем ваша компания, леди Лидделл, – Шамас снова рассмеялся. – А помогая вам, я помогаю людям, к которым искренне привязан. Для кого-то вроде меня, – теперь в его голосе звучала ирония, – такого рода привязанности огромная редкость. Вы просто пообещаете мне обращаться с этим знанием бережно, – он открыл передо мной низковатую дверь и галантно остановился, пропуская вперед, на крошечную кухню, пахнущую дымом, специями и кофе. Наши взгляды встретились, и лицо Шамаса на секунду помрачнело. – Потому что, если вы используете это не во благо, милая, я просто найду вас и возьму двойную плату. Лучше вам не узнавать, какую именно.

Он улыбнулся, резко, словно бы тень на его лице мне привиделась, и почти ласково потрепал меня по плечу.

– Проходите, леди Лидделл, не стесняйтесь. Нам предстоит довольно долгий разговор.

Маленькие мышиные лапки снова коснулись шеи, осторожно и явно намеренно, словно бы Ахо, который все еще молчал, пытался спросить, вижу ли я, чем оборачивается моя идея.

– Хорошо, – прошептала я, пока Шамас зажигал огонь в маленьком очаге, внутри которого стояла решетка. – Я была не права, велев тебе замолчать.

– И невежлива, – раздалось над ухом. – Человечьей дочери нужно научиться вежливости.

– Прости. Побудь котом, ладно? – я протянула руку, предлагая ему переползти на ладонь, и, наклонившись, переместила его на пол.

Черный кот вынырнул из теней, отряхиваясь и презрительно облизываясь, словно извалялся в паутине.

***

Шамас варил кофе в джезве, на песке, насыпанном в чашу внутри жаровни. Это было не быстро и напоминало ритуал, хотя я и не сомневалась, что в этом действительно было что-то от ритуала.

– Итак, леди Лидделл, – сказал Шамас, притянув к себе стул и сев на него верхом. – Прежде, чем я начну выбалтывать вам тайны моего друга, одну за одной, я хочу узнать, что заставило вас прийти ко мне. Только не лгите, – добавил он, склонив голову на бок. – Лгать нехорошо, а в некоторых случаях – опасно. Если имеешь дело с тем, кто чувствует запах малейшей лжи.

Ахо, пристроившийся рядом на подоконнике, нервно дернул хвостом и повернул голову ко мне.

«Я же говорил, – читалось в его глазах, – я предупреждал, человеческое дитя, что не стоит этого делать».

Но я, проплакав полночи из-за всего, включая чертово платье, не вняла его советам.

И вот я здесь.

А передо мной сидит на стуле и задорно улыбается Шамас Раферти, который на самом деле не Шамас Раферти, скромный ювелир и специалист по зачарованным камушкам, а – кто?

Я не знала.

Зато помнила его предложение рассказать мне пару поучительных историй.

– У вас такой взгляд, словно вы сейчас заплачете, милая, – сказал Шамас, поднимаясь с места, чтобы взять джезву за длинную ручку, отделанную деревом. Шамас обернул эту ручку тряпицей, поднял джезву и, наклонив ее, разлил кофе по глиняным чашкам. – Осторожнее с этим. С кофе тоже, еще горячо, но я про слезы. У меня, увы, нет привычки носить с собой запасной платок. Слишком редко попадаются леди, сохранившие способность плакать.

Он говорил чуть отстраненно и так спокойно, что я, шмыгнув носом, зачем-то рассказала ему все.

Про библиотеку Габриэля и мой неловкий, лишний вопрос.

Про Форжо, его дурацкую книжку и странные комплименты.

Про леди Хьюм и про то, как я едва не нагрубила ей. Мне все еще было за это стыдно, словно я подвела всех, кого могла подвести. Не выдержала дурацкое испытание очередной тетушкой очередного волшебника.

И, наконец, про то, что уже послезавтра моя жизнь опять изменится –  а я все еще не знаю, как и зачем.

Точно так же я не знала, что из этих вещей расстраивает меня больше всего.

Шамас выслушал внимательно, без улыбки, дождался, пока я выговорюсь, смахивая слезы обиды с носа и щек, и после этого протянул мне чашку.

Кофе пах специями и цедрой апельсина и уже не был обжигающе горячим.

– Слишком много всего, а вы одна, – покачал головой Шамас. – И сердце у вас не из стылого камня. – Он вздохнул и вернулся на стул. – Я расскажу вам все, что вам стоит сейчас узнать. Если вам от этого станет легче.

Ахо снова посмотрел на меня и презрительно дернул ушами.

***

О чужих мертвецах мы предпочитаем не спрашивать, о своих – тоже молчим.

Одинаково сложно выразить что собственную скорбь, что сочувствие чужой скорби, все кажется неискренним и ненастоящим. Неуместным. Неправильным. Все, кроме молчания. Словно смерть человека становится границей тишины, переступить которую боятся обе стороны. Одна – потому что не хочет нести свою скорбь в мир. Вторая – потому что боится спрашивать и узнавать.

Особенно когда хочет узнать не «каким он был», а «что случилось здесь когда-то давно, когда меня у тебя еще не было».

То есть – говорить о потерях и смерти, а не о памяти и жизни.

Но о потерях и смерти обычно говорят с теми, кому хотят довериться и открыться, а не с кем-то вроде меня. Кто-то вроде меня, – то есть едва знакомая девица, которой приходится объяснять мир и его законы, – может жить рядом с чужими тенями и трауром, придумывать свои истории о том, откуда они взялись, но вынуждена молчать. Просто потому что и тени, и траур принадлежат не ей.

Я ничего не знала о людях, в доме которых жила, кроме того, что мне разрешили узнать. Я выучила их повадки и привычки настолько, насколько могла, и даже умудрилась каким-то образом включить себя в их мир, не нарушая его баланса. Вряд ли что-то изменится послезавтра, когда я исчезну, думала я, разве что леди Тересия будет скучать за вязанием, потому что никто не станет читать ей вслух. Когда я сказала об этом Шамасу, он рассмеялся.

– Вы слишком недооцениваете себя, леди Лидделл, – сказал он. – И, кажется, я уже говорил об этом.

– Я просто не считаю себя исключительной.

– Это не равно тому, чтобы не верить в собственное значение. И мне видится в этом некоторое кокетство. Но мы отклоняемся от темы, – Шамас отпил кофе. – Попробую помочь вам разобраться с чужим прошлым, пока ваш разум не породил чудовищ. Знакомы ли вы с такой неприятной штукой, как заклятие безвестности?

Я помотала головой.

– Ну а вдруг, – развел руками Шамас. – Мало ли, какие еще книги насоветовала вам вредная птица. Заклятие безвестности, как вы, милая леди Лидделл, могли догадаться, стирает память.

Я фыркнула, он улыбнулся в ответ, но тут же снова стал серьезным.

– Все не так просто. Это заклятие убирает память не у кого-то, как чары забвения, а о ком-то. Понимаете разницу?

Я задумалась, моргнув пару раз и нахмурившись.

Я знала о чарах забвения и даже испытала их действие на себе, когда Кондор спрятал от меня воспоминания о чудовище, с которым я столкнулась на границе миров. Потом я выяснила, как работают эти чары: мой разум вытеснил конкретное событие куда-то в глубину памяти, превратил его в смутный проблеск неясных видений, которые приходили только во снах. Чем сильнее чары, тем глубже прячется воспоминание, тем сложнее его извлечь без вреда для субъекта, к которому волшебник применяет силу.

– К субъекту, ха-ха, – Шамас снова рассмеялся. – Вы становитесь слишком умной для чудес, леди Лидделл. Осторожнее с этим.

Я смутилась, поняв, что произнесла последнюю фразу вслух, как делала, пока сидела в библиотеке одна и пыталась учить то, чему потом должны были учить меня. Кто-то, кого я еще не знала.

– При заклинании безвестности субъект, если вам так удобнее, милая Мари, меняется. Оно не убаюкивает память кого-то одного. Оно стирает кого-то из мира и воспоминаний. Раз, – он махнул рукой в воздухе, словно выдергивал платок из рукава. – И нет человека.

Я еще раз моргнула – и поняла.

– Это должно быть… эм… очень сложно, – сказала я, нервно сглотнув.

Примерно так я, если верить Кондору и остальным, исчезла из своего мира – мир про меня забыл.

– Это невероятно сложно, – с серьезным видом кивнул Шамас. – И делается не по щелчку пальцев, как прочие фокусы. Чем сильнее влияние на мир…

– Тем больше затрата ресурса, тем выше концентрация, тем лучше должно быть понимание, что ты делаешь и для чего, – продолжила я зачем-то.

Шамас хмыкнул, как мне показалось, недовольно, но не стал ругать меня за то, что я его перебила.

– Именно, – сказал он. – Поэтому заклятие безвестности люди применяют редко. Слишком… редко возникает такая потребность, да и плата слишком высока. Проще заставить забыть о себе, чем о ком-то другом, –добавил он, глядя в сторону. – Но это люди. А кроме людей в этом мире еще много кто есть.

Шамас одним глотком допил оставшийся кофе и, потянувшись, словно разминал спину, поставил чашку на узкую деревянную полку, где стояла другая посуда. Кажется, грязная.

– Около тридцати лет назад мой добрый друг, талантливый волшебник и человек весьма благородных свойств, встретил девушку, которую полюбил. Она была… скажем, немного не того происхождения, которое сделало бы ее подходящей партией для молодого аристократа, но мой друг, к счастью, мог позволить себе не соблюдать некоторые условности, диктуемые людским светом. Правда, в случае с этой девушкой ему пришлось соблюдать другие условия, потому что родственники невесты оказались очень непростыми, а сама девушка – с характером. Дочь человечья, любая, пошла бы за моего друга, махни он ей рукой, но ему повезло влюбиться во внучку дочери моря…

– Фэйри, – поняла я.

– Конечно, – усмехнулся Шамас. – Видите, как все просто.

Я кивнула, прислонившись плечом к стене. Стало зябко. Ахо переполз ко мне на колени и тихо замурчал.

– Так или иначе, – продолжил Шамас, – мой друг смог доказать и свою любовь, и то, что девице будет хорошо с ним в мире людей, которому она и так принадлежала больше, чем другому миру. Я был на их свадьбе, а потом возился с их сыном, – Шамас сощурился, как довольный кот. – Очень умным и талантливым мальчишкой. Талантливые дети, леди Лидделл, они такие – моргнуть не успеешь, а уже натворили дел. Мы все думали, что вот как повезло, что отец, что мать – чистое колдовство в крови, отсюда и дается все легко, словно магия для него – как дыхание, но все оказалось не так просто.

Голос Шамаса стал глуше, и на его лицо, только что сияющее, как у всех тех, кто говорит о чем-то важном и любимом, набежала тень. Я почувствовала укол вины за то, что пришла сюда и пытаюсь выведать чужие тайны, потому что хранитель этих тайн, кажется, тоже был действующим лицом в некой трагедии прошлого, прожил и прочувствовал все сам, а не наблюдал со стороны.

   Но отступать было уже некуда, и я продолжила слушать.

– Мы выяснили все через несколько лет, когда жена моего друга носила второго ребенка. Она изменилась, стала бледной, почти злой на всех, кроме сына, куда-то исчезала, пряталась от знакомых вроде меня и, кажется, что-то искала в тайне от мужа. Когда ее положение уже не позволяло ей быть быстрой и незаметной, она словно бы успокоилась. Мы так думали, потому сочли все, что было потом, просто странностями, которые иногда случаются с женщинами… ну, вы понимаете меня, леди Лидделл, – он вдруг криво улыбнулся. – Оказалось, что нет. Девочка, которая родилась в семье моего друга, прожила в этом мире год, пока не окрепла, не научилась нетвердо стоять на ногах, а потом за ней пришли с другой стороны. И забрали как плату за некоторые таланты ее брата, которые тот получил в подарок от родственников матери. Такая вот сделка. Одного ребенка – за то, чтобы другой был сильнее. Или за что-то еще, она так и не рассказала.

Шамас замолчал, глядя на едва мерцающие угли в жаровне.

Я тоже молчала, едва дыша, и чувствовала, как в висках бьется кровь, а во рту становится сухо от волнения.