Отражения

Он хитро посмотрел в сторону Кондора.

Тот промолчал, даже бровью не повел.

– Быстро, – кивнула я. – Но почерк отвратительный.

Форжо снова рассмеялся.

– Не преуменьшай свои таланты, милая, – Кондор плавно убрал руку с полки и сделал шаг ко мне. – Пойдем, я провожу тебя. Прошу прощения, – сказал он, глядя прямо на Андре. – Оставлю вас на несколько минут, а то вдруг леди выйдет не в ту дверь. В домах волшебников, как вам известно, господин Форжо, всякое случается.

Его ладонь мягко легла чуть выше моей талии, подталкивая меня вперед.

Лорд Парсиваль молча поправил трость, которая стояла рядом с его креслом. Андре выглядел довольным. Он откинул голову назад и посмотрел на потолок – темный, расписанный звездами.

– Главное, вернитесь до того, как ваша премилая тетушка снова решит позвать меня на ужин. А то я правда соглашусь, и вашей второй тетушке придется терпеть меня и мои скучные истории, и тогда мы все рискуем отравиться. При всем уважении, лорд Парсиваль…

Я не услышала окончание фразы, потому что Кондор выставил меня за пределы гостиной и закрыл дверь – со вздохом облегчения, как мне показалось. Он обернулся ко мне, все еще держа руки за спиной – наверное, даже на дверной ручке – и сказал, глядя сверху вниз:

– Рассказывай, – взгляд скользнул по моему корсажу вниз, туда, где корсаж соединялся с юбкой, потом в швах этой юбки появлялись карманы. – И показывай, что там у тебя.

Я без раздумий и мук совести протянула ему письмо.

Читая, он снова подтолкнул меня вперед – подальше от дверей гостиной, куда-то в глубину коридоров. Взгляд Кондора при этом не отрывался от листа бумаги, но я не смогла прочитать ничего на его лице, как ни старалась. Ни раздражения, ни злости, ни иронии – Кондор казался мне совершенно равнодушным. Не подчеркнуто равнодушным, как если бы он пытался напустить на себя холодность, а просто человеком, который не видит в происходящем ничего опасного или выдающегося. В отличие от меня.

– Держи, – он вернул мне письмо. – Не вижу в нем ничего такого.

– А дом? – спросила я. – Не многовато ли чести для меня?

– Приказ Дара, – ответил Кондор, глядя вперед. – Просто Феликс хочет выставить это своей идеей.

– А платье? – не унималась я. – И корона?

– Корона? – Кондор чуть повернул ко мне голову и тонко улыбнулся. – Какая еще корона?

– Веночек из листьев, – пояснила я, вспомнив, что про это в письме не упоминалось. – Прислали вместе с платьем. Кажется, золотой.

– Ерунда, – отмахнулся Кондор. – Если тебе будет спокойнее, я могу проверить его на скрытые чары, но, как я понимаю, Присцилла видела его?

Я кивнула.

– И ничего не сказала?

– Сказала, чтобы я не отказывалась, – вздохнула я.

– Вот и послушай ее совета, милая, – он отворил передо мной тяжелую дверь. – Мне кажется, мы все так запугали тебя фигурой младшего принца, что ты начинаешь искать подводные камни там, где их нет. Или есть, но незначительные. Постой, – он вдруг замер. – Я не спросил тебя, куда тебе нужно.

– Мы пришли, – ответила я. – Все еще библиотека, Кондор. И в ней обещала быть леди Присцилла, так что, думаю, я справлюсь. С ее помощью или вопреки ее советам.

Он задумчиво провел рукой по волосам.

– И мне тоже не нравится Андре Форжо, – добавила я. – И книжка его дурацкая – тоже не нравится.

– Которая из? – рассеянно улыбнулся Кондор.

– Которая с письмами, – ответила я и поежилась. – Нам обязательно быть при дворе через два дня?

Он застыл, словно не знал, что ответить, потому что я слишком быстро переменила тему.

– К сожалению, леди Лидделл, – улыбка из рассеянной снова стала кривой. – мы обязаны там быть, потому что принц номер один и принц номер два планируют официально представить одну маленькую, но очень важную леди миру и Дворцу. Я очень надеюсь, что эта леди проявит свои лучшие качества.

Я прикусила нижнюю губу.

Все это время, подумала я, мне казалось, что этот день – день, когда я выйду из сумрачного Гнезда дель Эйве – просто не наступит. Моя жизнь будет состоять из каллиграфии, прогулок и чтения книг, которые я таскала из библиотеки без зазрения совести и читала отрывками, пытаясь утрамбовать в голове разномастные осколки местной культуры – от истории путешествий и географических открытий до сказок и тех самых «Писем», в которых господин Форжо пытался изложить свои взгляды на женский ум и место женщины в обществе. Но все тот же Форжо стал вестником, не сказать чтобы добрым, и время, до того казавшееся патокой, вдруг ускорилось в десятки раз.

Я скрестила руки на животе, словно попыталась обнять сама себя, и наклонила голову, потому что в носу вдруг защипало. За моей спиной очень кстати обнаружилась ровная, без панелей, барельефов и прочих украшений стена, к которой я прислонилась.

– Не переживай так, – почти ласково посоветовал Кондор.

Он стоял в шаге от меня, совершенно спокойный с виду, уже не такой усталый, как вчера ночью. Мне очень хотелось подойти ближе и уткнуться носом ему в плечо, но я не делала этого. Потому что от одной мысли вдруг стало как-то стыдно и боязно – вдруг меня оттолкнут?

Или вдруг в этот момент мимо кто-то пройдет. Кто-то очень язвительный, например.

– Слишком быстро, – сказала я.

– Не все же тебе отсиживаться рядом с моими тетушками, – фыркнул Кондор, мягко разворачивая меня в сторону библиотеки. – И гулять на воле под ручку с Ренаром, пока я пытаюсь понять, как бы мне оказаться в трех местах одновременно. Но да, очень быстро, – согласился он. – Я думал, у нас будет еще пара дней. С твоего позволения здесь я тебя оставлю, – он остановился перед очередной дверью. – У Присциллы совершенно точно есть ко мне ряд претензий, а я все еще малодушно не готов их выслушивать. И правда, Мари, постарайся придумать это несчастное письмо побыстрее, пусть даже это будет две строчки. Мне кажется, мой отец скоро сделает с Форжо что-нибудь нехорошее.

– Да ладно, – ответила я. – Лорд Парсиваль показался мне, хм, дружелюбным.

– Ты плохо его знаешь, – усмехнулся Кондор. – Он слишком вежлив, чтобы выражать неприязнь напрямую. В отличие от кое-кого другого.

***

Если говорить про Андре Форжо, то стоило отметить ровно четыре важных момента.

Во-первых, он был действительно талантлив. Потрясающе талантлив. Непростительно талантлив – потому что пользовался этим направо и налево, не стесняясь менять взгляды и ценности, если на то была достаточно весомая причина.

Весомые причины в понимании Андре Форжо обычно касались денег и власти, а еще того, какое впечатление он производил на тех, на кого хотел бы произвести впечатление – от сильных мира сего, с которыми его сталкивал долг или обстоятельства, до хорошеньких девушек, с которыми он предпочитал сталкиваться сам. Это было во-вторых.

Ходили слухи, что не только девушек, и Андре не утруждал себя тем, чтобы их опровергать. Это – третье.

И, наконец, он никогда не видел в литературе нечто сакральное и отлично понимал, что в его ситуации не стоит напрасно растрачивать таланты на какие-то эфемерные высокие цели. Романтические иллюзии, по мнению Форжо, мешали спать по ночам, что плохо сказывалось и на цвете лица, и на способности ясно мыслить, а без способности ясно мыслить в его ремесле никуда. Умение видеть красоту было хорошим товаром, а торговля этим умением приносила не только деньги, но и нечто большее.

Его высочество Феликс д’Альвело, к примеру, очень ценил тех, кто способен видеть красоту, поэтому Андре Форжо однажды очень повезло и все еще продолжало везти. Мелкие неприятности он рассматривал как часть увлекательной игры – рядом с Феликсом было невозможно иначе смотреть на мир, потому что по части доставления другим мелких неприятностей принц был настоящим мастером.

И в этом, кстати, тоже было что-то сродни искусству.

Леди Мари Лидделл вернулась в гостиную меньше, чем через пятнадцать минут – Андре бросил взгляд на часы, стоящие в самом темном углу мрачноватой гостиной, как только девушка вышла за дверь в сопровождении своего охранника. Андре и раньше приходилось дарить девушкам из хороших семей подарки не от себя, передавать письма, иногда – тайком, приносить цветы и сладости, чтобы за приятной беседой с соблюдением всех принятых в свете правил вытянуть из леди все нужные признания и опасения. Увы, на леди Лидделл не действовали ни природное обаяние, ни комплименты – она с самого начала смотрела на Андре со странной подозрительностью. Андре надеялся, что эту подозрительность, настороженность и неприязнь леди Лидделл подхватила, как простуду, от Юлиана дель Эйве.

По крайней мере, за время, которое прошло с их первой встречи, леди Лидделл перестала прятаться за чужой спиной.

– Вот, – сказала она, протягивая ему незапечатанный конверт. – Я сделала.

Сказано это было коротко, словно бы кусок льда упал на камни и раскололся.

Андре показалось, что как только конверт окажется у него в руке, леди Лидделл с легкой вспышкой исчезнет, переместившись волшебным образом в самую дальнюю комнату в этом проклятом доме, от которого у любого нормального человека холодел затылок и появлялось желание побыстрее сбежать.

– И правда – быстро, – сказал Андре, осторожно взяв ее ладонь с конвертом в свои ладони. Ничего, выходящего за пределы этикета, правила которого здесь, в Галендоре, были, конечно, мягче, чем в Альбе, но под тяжелым взглядом лорда Парсиваля не хотелось нарушить эти правила даже в мелочах.

Девушка дернулась и вздохнула почти судорожно – к счастью, заметить это можно было только с очень близкого расстояния. Например, с расстояния в половину вытянутой руки.

А еще, кажется, после примерки леди Лидделл забыла надеть перчатки. Или оставила их в библиотеке. Пальцы у нее были очень холодные и с пятнами чернил. И свежими, и старыми, въевшимися, как у школьницы.

– Цены вам нет, леди Лидделл, – Андре наклонился и коснулся губами тыльной стороны ее ладони, в тайне надеясь, что леди Лидделл не вырвется и не убежит.

Она не вырвалась и не убежала, но подарила ему такой взгляд, что будь она дебютанткой на балу, Андре бы уже делал ставки на то, что все женихи разбегутся от нее к середине сезона.

– Я непременно передам его высочеству ваше письмо и вашу устную благодарность, – сказал он, позволяя ей отойти на шаг и спрятать обе руки за спину. Бледная, невысокая, в простом зеленом платье, леди Лидделл была ни дать, ни взять примерная девочка, которая задумала шалость и боится признаться в этом старшим, к которым ее вызвали, чтобы спела песенку или прочитала стишок.

– Большое спасибо, господин Форжо, – сказала Мари. От ее тона разве что окна инеем не покрывались. – И отдельное спасибо за то, что любезно согласились побыть моим… почтовым голубем, – ее взгляд метнулся в сторону младшего дель Эйве и на губах, кажется, мелькнул призрак улыбки.

Если это была шутка, то эта шутка совершенно точно принадлежала только им двоим.

И это, пожалуй, стоило тоже передать Феликсу вместе с письмом.

Андре спрятал конверт во внутренний карман бархатного сюртука.

– И вам спасибо, леди Лидделл, – сказал он, кланяясь девушке и легко касаясь рукой груди – там, где сердце. – Смею надеяться, что однажды мне повезёт провести в вашей компании больше времени, чем вы потратили на примерку платья.

Мари Лидделл сощурилась и сжала губы – красивые губы, подумал Андре, только уголки опущены, словно бы леди привыкла печалиться, а не улыбаться. Андре любил наблюдать за людьми и считал себя достаточно проницательным, чтобы делать о них выводы, и леди Лидделл он находил как минимум забавной. Она не умела держать лицо и скрывать свои порывы, раздражение и злость: если внимательно смотреть, если приглядываться к мелочам, то все эти порывы, и раздражение, и злость проступали на ее лице, мелькали в жестах, в том, как она хмурилась, как молчала, как сжимала пальцы, как держала спину и как дышала. Потом она словно бы вспоминала, что должна быть хорошей и славной девочкой, и прятала колючки. Достаточно быстро.

– Возможно, – сказала Мари, зачем-то опять протягивая ему руку – на мужской манер, словно ждала не поцелуя, а крепкого рукопожатия.

Андре решил не испытывать судьбу и нервы девушки.

– Непременно, леди Лидделл, – сказал он, пожимая её ладонь. – Я слишком люблю неординарных людей, чтобы оказать себе в удовольствии побеседовать с вами.

Она приняла комплимент без улыбки, только широко распахнула и без того большие глаза – зеленые, куда более зеленые, чем Андре их запомнил.

ГЛАВА 3: Неправда

Я набралась смелости и вышла из дома одна, не сказав никому, куда я направляюсь.

Мое присутствие и так замечали не часто, думала я, и, если я исчезну на пару часов, то, наверное, ничего со мной не случится. Я неплохо изучила Галендор. Его улицы уже не казались мне лабиринтом, а местные холмы, что бы в них ни обитало когда-то давно, сейчас были всего лишь холмами.

И если бы кто-нибудь заметил, как я иду в утренних сумерках к воротам, отделяющим владения дель Эйве от всего остального города, я могла бы сказать, что просто вышла подышать воздухом. Я же не пленница, в конце концов, и не ребенок, и не замышляю ничего дурного против семьи, которая взяла меня под крыло.

Ворота открылись и пропустили меня.

Ничего не произошло. Не было ни воя за спиной, ни порыва ветра, как там, в Альбе, рядом с домом герцогини, ни потемневших небес. Даже Корвин, появления которого я опасалась, не появился из ниоткуда и не сел мне на голову. Я просто толкнула одну из кованых створок – и сделала шаг за пределы сада.

Ахо, превратившийся на время в мышку, высунулся из капюшона и пощекотал усами мою щеку:

– Как чудесно, человечье дитя, – сказал он ехидно. – Побег из кукольного домика оказался проще, чем можно было представить?

– Замолкни, – ответила я, глядя строго вперед, туда, где дорожка убегала под старую арку и начинался город. – И делай, что велено.

– Повинуюсь вашей воле, миледи, – над ухом раздалось самодовольное фырканье, и мышиные лапки неприятно коснулись шеи.

Я спрятала руки в карманы, словно бы это могло придать мне уверенности, и постаралась не думать о том, что поступаю не очень честно.

Ночью прошел снег, поэтому мир вокруг казался мне чистым листом, которого еще не коснулась моя неловкая рука, оставляющая кляксы и кривые черточки. Снежные шапки лежали на деревьях, на крышах и столбах. Я с некоторым трудом переставляла ноги, потому что дорогу к городу, конечно же, никто не расчищал – пока. Ахо затаился в капюшоне и напоминал о себе, цепляясь лапками за мои волосы, когда мне приходилось вертеть головой, чтобы вспомнить, куда сворачивать. Он прилежно молчал – и я знала, что, если я вдруг потеряюсь на перекрестках, он будет молчать из вредности.

К счастью, я не потерялась.

В городе меня некому было узнавать и окликать по имени. Чары Ахо сделали меня незаметной для мира – ровно до того момента, как мы оказались рядом с зеленой дверью Шамаса. Я откинула капюшон с лица, почувствовав, как нечто маленькое и живое под ним шевельнулось и прижалось к коже. Мой кулак застыл в паре сантиметров от дверного косяка. Мне было страшно – и от того, что я собиралась сделать, и оттого, что дверь может оказаться заперта, а хозяин лавки – где-то не здесь.

Мало ли дел у почтенного ювелира?

Ахо хихикнул над ухом.

– Конечно, – буркнула я. – Скажи, друг, и входи.

Дверь поддалась.

Привычно звякнул колокольчик, и меня поглотил пыльный полумрак, в котором хранились сокровища. Тусклое зеркало поймало отблеск дневного света и мою тень, шелест юбки и шаги звучали оглушающе громко. За прилавком было пусто, и я застыла в паре метров от него, пытаясь преодолеть страх и позвать господина Раферти, который, я надеялась, прятался от случайных клиентов где-то в глубине.

Страх сковал мои губы не хуже заклятия. Когда Шамас появился сам по себе, вытирая руки куском льняной ткани, я раскашлялась, словно приветствие застряло у меня в горле.

– Леди Лидделл? – сказал он с неподдельным удивлением. Он скользнул взглядом мне за спину, видимо, пытаясь разглядеть того, с кем я пришла.

– Сегодня без сторожевого лиса, – попыталась улыбнуться я.

Удивление на лице Шамаса стало еще заметнее. Он застыл, как стоял, с тряпкой в руках, с завернутыми почти по локоть рукавами рубашки, не решаясь двинуться с места, словно я оказалась вдруг опаснее ядовитой змеи, заползшей в дом.

– Решили все-таки зайти на чай перед отъездом? – осторожно поинтересовался Шамас.

– Я пришла по делу, господин Раферти, – ответила я, подходя ближе.

Шамас осторожно отложил тряпку в сторону и уперся обеими руками в прилавок, как полагается торговцу, встречающему клиента. Он склонил голову набок: