Помоги проекту - поделись книгой:
Несомненно, в революцию 1905 года на Урале явочным порядком, без цензуры, было издано немало брошюр и листовок, подобных по содержанию книжке С. Николаича. Но что издано, кем написано и где вышло из печати, об этом у нас так мало сведений. Вот где благодатное поле для работы краеведов, любителей книги и библиографов!
Как пример, приведу целиком любопытное письмо, полученное из Перми.
«Здравствуйте, Владимир Павлович!
С удовольствием прочла Ваши «Записки уральского краеведа» и резонирую сообщением о своей находке — лондонском издании очерка Короленко «Чудная», от 1893 г. Издание фонда Русской Вольной Прессы. Нашла я эту книжечку-малютку в семейной биб-ке врачей Баженовых, в г. Перми, по Большевистской, 38, кв. 1.
Клавдия Вас. Бажанова училась на рубеже XIX и XX вв. на медицинском факультете Бернского ун-та и, должно быть, оттуда привезла этот очерк.
Сейчас эта библиотека досталась мне по наследству, и я книжку Короленко послала во вновь организуемый дом-музей В. Г. Короленко в пос. Джанхой Краснодарского края. Сообщила туда и о соответствующих главах Вашей книги. Так что, если к Вам обратятся из этого дома-музея, не удивляйтесь.
Еще об одной интересной находке в семейной биб-ке Бажановых хочется Вам написать и попросить Вас кое-что разъяснить.
Находка эта — маленькая книжечка на 56 стр.
Заглавие: «НОВЫЕ СЛОВА» — Краткий энциклопедический словарь, составленный А. М-м, К. У-ко и К. Щ-имъ — Изд. в Екатеринбурге в 1906 году. Напечатан в типографии товарищества газ. «Уральский край».
В предисловии составители пишут: «после 17/X 1905 г. русская деревня много услыхала новых слов. Задача словаря — разъяснить их». Кончается предисловие словами Некрасова:
Екатеринбург. 15/VI 1906 г.
Слова отбирали составители так, что прямо критикуют самодержавие, разъясняют программы политических партий, знакомят с вождями рабочего движения.
Владимир Павлович, не знаете ли Вы историю издания этого словарика? Кто его составители? Как могла цензура пропустить книжку, в которой
Про
И даже разъяснение
«Если настоящее правительство, поддерживаемое попами, заключает людей в тюрьмы, вешает и расстреливает, то оно делает великий грех и Христос давно уже отвернулся от него».
А что же остается делать христианам?
Как могла такая «крамола» печататься и продаваться по 13 коп. за книжку в 1906 г.?
Владимир Павлович, сообщите, что знаете об этом? С нетерпением жду Вашего письма.
Книжка, о которой писала Соколова, оказалась мне неизвестной. Библиографы библиотеки им. Белинского, когда я показал им письмо, сказали, что автор его совсем недавно еще работала у них библиографом, вышла на пенсию и уехала жить в Пермь, а что касается книжки «Новые слова», то она в библиотеке не имеется и безусловно является не менее редкой, чем «Шире дорогу!..»
Очень может быть, авторы «Новых слов» учли успех книжки С. Николаича и приступили к написанию своей, пущенной, однако, в продажу по определенной цене, тогда как «Шире дорогу!..» вышла без указания цены для бесплатного распространения.
Будем надеяться, что кто-либо из читателей видал или даже имеет эту книжку и подарит ее в одно из хранилищ города.
Если спросить, какие книги больше всего пользуются вниманием читателей, то после художественной литературы это будут всякого рода справочники. Как говорится, им «буден не будет» — они всегда нужны людям. Конечно, справочники, как и все в мире, стареют, но и после того, когда станут «пенсионерами», они лягут на почетное место в архиве. Теперь, конечно, уже реже, но их будут то и дело тревожить историки, библиографы, краеведы.
В быту, как только такие книги устаревают, их обычно безжалостно уничтожают или сбывают вместе с бумажным утильсырьем. Лишь большие библиотеки да архивы берегут их, иначе-то негде и взять. Таким-то образом книги становятся «библиографическими редкостями».
К числу таких редкостей надо отнести и «Справочную книгу всех окончивших курс Пермской духовной семинарии. В память исполнившегося в 1900 году (1800 XI/IX 1900) 100-летия Пермской духовной семинарии.
Издание священника Иакова Шестакова. — Пермь. Типография Н-ков Каменского. 1900».
«Издатель» — это, конечно, в смысле «автор». Кстати, Шестаков был автором многих других книг как духовного, так и светского содержания. Из последних можно назвать сборник «Около Камы», где даны интересные историко-этнографические очерки Прикамья. Правда, книга подписана псевдонимом «Яков Камасинский», но для краеведов этот псевдоним — секрет полишинеля. Очевидно, Шестаков, боясь укоров со стороны духовного начальства, назвался Камасинским, по селу Камасину, что в низовьях реки Чусовой.
Этого справочника нет даже в Ленинской библиотеке в Москве.
И «Справочная книга» своим видом говорит, что немало рук подержали ее и довели до того, что нижние углы корочек оборваны, титульный лист разорван пополам, а нижние углы листов замызганы. Ясно, что она когда-то была в большом ходу, очень нужна кому-то. Но посмотрим, что же это за справочник.
Прежде, чтобы окончить духовную семинарию, надо-было, если не второгодничать, проучиться тринадцать лет: три класса начальной школы, четыре класса духовного училища и шесть классов духовной семинарии. Ее четвертым классом кончалось общеобразовательное обучение, а два последних были специально богословскими с педагогическим уклоном.
За сто лет семинария сделала 54 выпуска, ибо до 1871 года выпуски производились через год, — очевидно, так было в те времена построено обучение в семинарии.
В «Справочной книге» даны списки окончивших семинарию и по годам, и по счету выпусков. Помимо этого — и по разрядам окончивших: кто по первому, а кто и по второму. За 1866 год, в 24-м выпуске, показан и разряд третий. В первом разряде шли те, кто, оканчивая, не имел в богословских классах отметки ниже четверки. За редким исключением (когда автор не нашел в архиве разрядного списка), составитель придерживался не алфавитного расположения «разрядников», а того места, какое каждый занимал в разряде, применительно к качеству отметок. Так, например, первым в разряде мог оказаться тот, у которого было «круглое пять», а последним — у кого пятерок было не густо, а все больше четверки.
Перворазрядники по окончании курса получали звание «студент семинарии». Это имело свое значение, когда поступавший в священники получал назначение: «студенту» все же давался более богатый, доходный приход, чем просто «окончившему».
Третьего разряда вообще-то не полагалось. Очевидно, Василий Иванович Коровин, который оказался третьеразрядником за 1866 год, имел не одну двойку, так что начальство не хотело оставлять его на второй год и выпустило третьеразрядником. С такими «успехами» Коровину не оставалось ничего лучшего, как пойти в попы в село Тюбук, Екатеринбургского уезда.
С 1866 года начинаются списки лиц, вышедших из семинарии после общеобразовательного, четвертого класса.
В большинстве случаев составитель указывает конечную судьбу окончивших: тот «священник» там-то, тот «протоиерей», тот «учитель народный», а для чем-либо выдающихся лиц — более подробные сведения.
Вот это-то, вероятно, и было более всего интересно для некогда пользовавшихся справочником: интересно ведь узнать, куда попал и кем стал твой старый однокашник. А «коллеги» нового священнослужителя, прибывшего в их приход, могли без лишних вопросов узнать, когда и с какими успехами он окончил семинарию.
Но этим же, как ни странно, хотя и несколько в ином плане, «Справочная книга» интересна нам и сегодня.
На странице 70-й читаем:
«Дмитрий Мамин, слушал лекции на ветеринарном отделении Медицинской Академии 4 года и на юридическом факультете 1 год, известный писатель Мамин-Сибиряк».
Страница 77:
«Александр Попов… кандидат С.-Петербургского университета, известный изобретатель передачи депеш без проводов, преподаватель Минной школы в Кронштадте».
И на той же странице, ниже:
«Константин Дмитриевич Носилов, слушал лекции в Парижском университете, известный путешественник в полярные страны».
Как Мамин-Сибиряк, так и Попов с Носиловым числятся вышедшими из четвертого класса: первый из 30-го выпуска (1874 года), а два другие — из 35-го выпуска (1879 года). Значит, каждый из них не доучился по два года, и вышли они в 1872 и 1877 годах.
Полный курс, то есть и с богословскими классами, прошел наш выдающийся писатель Павел Петрович Бажов — по 55-му выпуску в 1899 году.
Если бы автор взял на себя труд проследить судьбу всех учившихся в семинарии, в том числе и не успевших окончить ее, он мог бы составить большой список бывших семинаристов, пострадавших от руки полиции и жандармерии, — до самого последнего времени существования семинарии ее питомцы принимали активное участие в политической борьбе. На моей памяти целый ряд товарищей пострадали от рук «властей предержащих», так, Миша Марченко умер в пермской тюрьме, Соря Первушин и Миша Кадешников в 1908 году были высланы в Архангельскую губернию…
А ведь это, так сказать, «дезертиры с поповского фронта». Сколько же здесь можно вспомнить выдающихся «беглецов»: Чернышевский, Добролюбов, Павлов, Докучаев — да разве всех перечислишь!
Немало таких было и в Пермской семинарии. Возьмем тот же 35-й выпуск. Первоначально по нему числилось 43 ученика, и вот 23 из них не захотели поповствовать, ушли в высшую светскую школу, а потом стали деятелями русской культуры. Любопытно, что только врачей оказался целый десяток, среди коих один, Дмитрий Парышев, стал профессором Военно-медицинской академии.
Сейчас немножко статистики. Всего в книге перечислено 2619 человек. Они обучались в Пермской семинарии с 1800 по 1900 год включительно. Жаль, что составитель книги не мог дать справки о жизни многих воспитанников по выходе из училища.
Конечно, большинство окончивших пошли по духовному ведомству, а все же можно предполагать, что треть не пошла туда. Большинство таких беглецов из духовного сословия падает на учителей всех рангов — от «народного» до профессора включительно.
Я подсчитал только врачебные профессии, и оказалось: медицинских врачей, включая профессоров-медиков, — 72 человека и ветеринарных врачей — 25, провизор — 1, смотритель клиники Казанского университета — 1, лаборант Томского университета — 1 (до революции лаборантом в Томске мог быть только работник медицинского факультета).
Значительное число падает на группу «чиновники», а из прочих профессий стоит отметить двух лиц, окончивших Академию художеств, двух владельцев (возможно, и основателей) типографий — в Перми и Ирбите, двое были офицерами и один артистом. Если бы установить, кем стали те, о ком у автора нет сведений… Конечно, автору всего легче было учесть лиц духовного сословия, так что оставшихся без отметки спокойно можно отнести к «разным».
Изучая список со стороны языка, можно видеть, как мало чисто церковных фамилий, вроде Воздвиженский, Воскресенский, Преображенский, Покровский, а все больше «мирские», то есть крестьянские. Совсем не то получается, если сравнить фамилии духовенства в старых русских областях, в таких, как Владимирская, Московская, Рязанская. Это говорит о том, что, «облюдняясь», Урал принужден был привлекать к духовной службе крестьян. Кстати, многие фамилии говорят, откуда, из каких мест прибыли их предки на Урал: Белозеровы, Двиняниновы, Кашины, Луканины, Тотьмянины, Удинцевы, Хлыновы и т. д.
Словом, семинарский справочник небезынтересен нам и сегодня.
А может, стоило бы издавать списки своих питомцев советским школам Урала? Уверен, что такие книги пригодятся.
И в старых и в новых энциклопедиях можно найти краткие биографические сведения о математике, авторе «первушинского числа», Иване Михеевиче Первушине, прожившем в Зауралье с 1856 по 1900 год включительно.
Уроженец поселка Пашия, Пермской области, пономарский сын Первушин окончил Пермскую духовную семинарию, а через четыре года — Казанскую духовную академию. В ней в то время преподавалась и высшая математика. На экзамене по этому предмету присутствовал великий русский математик П. Л. Чебышев. Прослушав ответы Первушина, он советовал начальству беречь юношу, так преданного математической науке. Но, увы, Первушину пришлось стать священником, хотя математикой он продолжал заниматься до конца дней своих.
Жизнь его сложилась нелегко. Сначала он учительствовал в Пермской духовной семинарии, но оттуда был вынужден уйти на приход в село Замараево Шадринского уезда, а в конце ли 1870-х или в начале 1880-х годов переехал в Шадринск. Здесь в 1887 году его отрешили от места и запретили нести службу. Как рассказывают старики, сокашник Первушина, какой-то петербургский митрополит, отстоял его, и ему опять разрешили служить, но перевели в село Мехонку (теперь Шатровского района, Курганской области), где он и скончался в 1900 году.
Между прочим, живя в селе Замараеве, Первушин издавал в 1861 году рукописный журнал «Шадринский вестник». Писал его от руки сам издатель. Теперь журнал хранится в Свердловском областном государственном архиве. Это — внушительная книга в переплете, формата чуть больше ученической тетради, в ней свыше тысячи страниц убористого текста.
Все это надо вспомнить, прежде чем рассказать об одной любопытной книге, найденной мной в макулатуре. Это — внушительная книга в переплете, в ней свыше тысячи страниц убористого текста.
«1886 года ноября 27-го дня. Сей устав Д. К-рий принадлежит Градо-Шадринской Николаевской церкви. Пользуюсь и подписал: оной церкви Священник-математик, Кандидат Богословия, Иоанн Михеевич Первушин. Г. Шадринск, Церковный дом. Преображенская, 66».
Просмотрев книгу, я обнаружил и другие записи.
Прежде всего, по нижним полям страниц в четырех местах первушинской рукой написано: «Градо-Шадринской Николаевской церкви казенная 27 ноября 1866» — по одному слову на каждой странице, только дата полностью.
Кроме этого, многие параграфы «Устава» подчеркнуты и той же рукой сделаны небольшие замечания чернилами золотистого цвета. На одной из страниц под текстом примечания к параграфу статьи «О мерах взыскания и исправления» Первушин карандашом написал:
«Все-таки нужно спросить Д. К-рию, ибо я несу не наказание, а какое-то предварительное предохранение, чтобы не согрешить, священствуя до оправдания в клевете. Ноября 1-го дня 1886 года. Шадринск».
Надо сказать, что духовное начальство не любило Первушина, который зло высмеивал своих собратьев по профессии. Не было года, когда на него не шли доносы и не велось следствия. Быть сельским попом кандидату богословия — это же совершенно из ряда вон выходящее явление, все равно, как если бы профессор стал учительствовать в сельской школе. Несомненно, не по доброй воле ушел Первушин из Перми в деревенскую церковь, а в Шадринске его уж совсем стали гнать, запретив служение и отрешив от места. Об этом-то и говорит приведенная выше запись на страницах «Устава».
В Свердловском областном архиве в фонде основателя УОЛЕ О. Е. Клера хранятся письма Первушина. Одно из них стоит привести к данному случаю. 5 ноября 1887 года Первушин, между прочим, пишет Онисиму Егоровичу:
«…Я желаю быть в собрании Вашего Уральского общества; особенно мне было бы лестно представиться Вашему Президенту и другим почтеннейшим членам. С 22 окт. я проживу до 15 ноября. Если возможно познакомить меня с кем-либо из членов общества, благоволите известить меня по адресу моему.
Пермское Епархиальное начальство, принимающее из здешней и из других епархий на службу всякого чина людей, меня забраковало.
Я просил годовой билет для посещения университетских городов, чтобы получить мне от хирургов извлечение старческой катаракты в моем правом глазе, но Екатеринбургское Епархиальное начальство выдало годовой паспорт, исключая обеих столиц (куда я стремился было), и, зная о моем здесь проживании, отослало паспорт в Пермское Полицейское управление, откуда получу ли я его к апрелю, о сем трудно сказать.
А на службу в здешней епархии поступить без Синодального решения я не желаю, как крайне изобиженный. Синодальные малые винтики просят благостыни (хоть 25 р.), чтобы внести мое дело, частную жалобу на Владыку и Консисторию, в реестр входящий. Докладная записка 15 июня Великому князю не дает результатов.
Засим имею честь пребыть с глубочайшим к Вам уважением покорнейшим слугою безместный священник запрещенный, математик Иоанн Михеевич Первушин.
Господину Секретарю урал. общ. люб. ест. О. Е. Клеру, в Екатеринбурге».
В разное время мне посчастливилось найти еще три книги с автографами Ивана Михеевича, но та, о которой рассказано здесь, — самая любопытная.
Нас интересуют главным образом свежие газеты и журналы как информаторы о всех явлениях быстротекущей жизни нашей. Но краеведу, исследователю они важны и старые. Причем, пожалуй, чем старей — тем важней. Потому что быстротекущая-то жизнь наша нигде более не отражается так полно, как в периодике.
Вот почему я всегда с уважением относился к старым газетам и старательно собирал их.
Газеты уральские у меня собраны всякие: и, так сказать, центральные, то есть губернские и областные, и местные — окружные, городские, районные ведомственные и всякие другие.
Известно, что первые газеты на Урале появились в 1838 году в виде «Губернских ведомостей».
«Пермские губернские ведомости» сначала выходили тетрадями-еженедельниками и состояли из двух частей — официальной и неофициальной. В этой последней печаталось много очень интересных краеведческих исследований то исторического, то этнографического, то фольклорного содержания. В моем собрании неполные комплекты пермских «Ведомостей» имеются с 1840-х годов. Если не изменяет память, в 1860-х годах газета стала выходить обычными большими листами и сначала не каждый день, а потом ежедневно, кроме дней послепраздничных. Позднее, в 1890-х годах, официальная часть стала выходить отдельно. В моем собрании есть несколько комплектов и этой части, хотя и не все из них полные.
Первой частной уральской газетой явилась еженедельная, тетрадями, «Екатеринбургская неделя», обслуживавшая весь Урал с Приуральем и даже Западной Сибирью, с половины 1879 года и до половины 1896 года. К сожалению, в моем собрании отсутствует комплект за 1886 год.
С половины 1896 года в Екатеринбурге стала издаваться газета «Урал», а с 1889 года — «Уральская жизнь», продержавшаяся до середины 1919 года. «Урал» в моем собрании представлен скудно, зато «Уральская жизнь» довольно хорошо, хотя и не за все годы полными комплектами.
1905 год породил много новых газет, в частности «Уральский край», вынужденный потом перелицеваться в «Зауральский край». Эта газета представлена довольно хорошо.
Много в моем собрании изданий времени революции и гражданской войны, в том числе и очень редких, которые не имеют даже солидные библиотеки.
Из периодики последующих лет выделяется «Уральский рабочий». За большое число лет он — полными комплектами. С 1935 года я получаю «Челябинский рабочий». С 1958 года идет «Вечерний Свердловск». Есть за многие годы и центральные газеты.
Для формирования личных фондов, да и для других разделов собрания тоже (например, для географической и энциклопедической подборок), газеты вообще важно иметь в нескольких экземплярах, чтобы два хранить в неприкосновенности, а третий и четвертый использовать для вырезок материалов на разные темы для соответствующих подборок. Таких дублетных комплектов я подобрал тоже немало.
Особо и с некоторой гордостью за свое собрание выделю журнальную периодику Урала. Конечно, она далеко не исчерпывает всех изданий, но все же то, что собрано мной, далеко не все имеется в библиотеках Урала, а кое-что даже отсутствует и в крупнейших хранилищах Союза, особенно если принять во внимание исполненное на мимеографе или стеклографе.
Весной 1894 года в Шадринске появился ссыльный студент из поляков. Звали его Александром Иосифовичем Куропатвинским. Жить он устроился у своих сородичей, тоже сосланных некогда за участие в польском национальном движении, — сначала у фельдшерицы Б. И. Богданович, а потом в семействе Пашкевичей.
Известный шадринский хирург, отец будущего писателя Б. А. Тимофеева, — Александр Андреевич принял в ссыльном студенте живейшее участие, устроил его на должность фельдшера в земской больнице. Александр Иосифович сделался у Тимофеевых своим человеком — всем приглянулся этот культурный, внимательный, добрейшей души человек.
Приглянулись и Куропатвинскому и Тимофеевы, и сам Шадринск. Поэтому, когда через год кончилась ссылка и он уехал в Юрьев заканчивать курс университета, мечта вернуться в полюбившийся город не оставляла его. Окончив в декабре 1897 года медицинский факультет, он уже через два месяца подал заявление о желании работать в Шадринском земстве. К осени дело решилось, и Куропатвинского назначили заведующим Каргапольским врачебным участком.
Легко понять, почему Куропатвинского влекло на службу в место своей былой ссылки. Шадринское Зауралье никогда не знало дворян-помещиков, тогда как Польша испытывала двойной гнет — помещичий и полицейский. В Зауралье даже слово «барин» не было в ходу, чаще оно употреблялось в качестве презрительного по отношению к лодырям, к тем, кто хотел бы пожить за счет трудов другого.
И то можно понять, что в Шадринске и его уезде с числом врачей, не достигавшим даже десяти человек, сложилась почти семейная, дружеская медицинская среда, душой которой был врач Александр Андреевич Тимофеев. И Шадринское уездное земство было почти свободным от дворян — такой демократичности не знала польская административная среда и даже Московская губерния, где были еще так свежи следы крепостного права. Ни в Польше, ни под Москвой Куропатвинский не мог бы написать в уездную земскую управу так, как он писал 29 мая 1905 года в Шадринск:
«Вследствие отношения Управы от 25-го сего мая за № 7227 сим сообщаю, что, не зная, для каких «личных объяснений по делам службы» предлагает мне Управа «прибыть в Управу 30-го мая в 10 ч. утра», сие прибытие считаю лишним и до некоторой степени унижающим мое человеческое достоинство; не имея с Управой никаких секретных дел, я даже удивлен, что нашлось что-то такое, чего Управа, как мне кажется, не смеет изложить на бумаге, а кроме того, на этой неделе предстоит приемка вновь выстроенного барака и в составе комиссии для приемки работы от подрядчика войдут, вероятно, и лица от состава Управы, которые и получат, если пожелают, нужные Управе мои личные объяснения».
Из этой же переписки Куропатвинского с Шадринской земской управой видно, как он дорожил трудовым временем крестьянина, стремясь создать наилучшие условия медицинской помощи. Поэтому понятно то уважение, с каким относился он на врачебном приеме к больному. Нечего греха таить, в дореволюционной России иные врачи не прочь были покричать, покомандовать над мужичком даже во время медицинского приема. Врач Куропатвинский был готов в любую минуту встать на защиту человеческого достоинства, лично ли своего или людей труда.
Поэтому очень естественным кажется его решение начать в своем Каргаполье издание газеты.
Как только был получен вырванный народом у царского правительства блаженной памяти манифест 17 октября 1905 года, Куропатвинский немедленно воспользовался случаем и уже через четыре дня приступил к выпуску «Каргапольского листка». Подзаголовок «Листка» гласил: «Еженедельный политический, общественный, литературный и популярно-научный журнал, издаваемый Каргапольским обществом «Друзей воздержания».
Хотя слишком «кустарной» была эта газета, а все же газета. Под рукой не было ни газетной бумаги, ни типографии. Пришлось покупать в магазине обычную писчую бумагу.
Текст писался сначала на пишущей машинке, а потом печатался на множительном аппарате Шадринской земской управы. (Возможно, в Шадринске жив еще тот человек, служащий управы, который печатал газету.)
Всего вышло восемь номеров газеты, я нашел пока семь. Каждый номер в четыре страницы, да к третьему номеру в качестве приложения на двух страницах дана «Речь об обязанностях русской интеллигенции, вытекающих из Манифеста от 17 октября, произнесенная в Общем Собрании третьего элемента Шадринского земства 30 октября 1905 г. «за подписью «Земский врач А. Куропатвинский».
Думается, тираж номера не превышал 50—70 экземпляров. Некоторые номера были повторены на гектографе.
Содержание «Каргапольского листка» разнообразно. Тут и начатки политических знаний, поданные с расчетом на полуграмотную крестьянскую массу. Тут и пропаганда несколько наивных целей и задач созданного Куропатвинским «Общества друзей воздержания» (цель общества, как гласил параграф 1-й его устава, — «Нравственное и умственное самосовершенствование его членов, нравственная и материальная взаимопомощь»). Тут и хроника политической и общественной жизни. Так, в № 5 «Листка» сообщается о забастовке почтово-телеграфных работников в Шадринске, о создании союза приказчиков, о черносотенских выступлениях в уезде и прочее.
Имеющийся в моем собрании комплект оканчивается седьмым номером — от 28 ноября 1905 года. Весьма возможно, что последний — восьмой — номер был арестован полицией, поскольку издание осуществлялось явочным порядком, то есть без разрешения полиции.
Если судьба «Каргапольского листка» нам известна, то какова судьба самого А. И. Куропатвинского, пока не установлено. Можно лишь привести хроникерскую заметку в «Пермской земской неделе» за 22 марта 1907 года, № 4, стр. 9.
«5 марта в Шадринске выездной сессией Екатеринбургского окружного суда, без участия присяжных заседателей, рассматривалось уголовное дело о бывшем враче Каргапольской земской больницы, Шадринского уезда, г. Куропатвинском, обвиняемом по 1028 ст. ул. о наказаниях, т. е. в издании, без предварительного на то разрешения, газеты в с. Каргапольском, под названием «Каргапольский листок», которого выпущено было 8 номеров. Г. Куропатвинский на суд не явился. Суд постановил заочное решение, приговорив г. Куропатвинского к 8 р. штрафа, с заменой арестом на 2 дня, в случае несостоятельности».
Странное на первый взгляд дело: духовная семинария — учебное заведение, готовившее кадры духовенства, в то же время порождала в своей среде множество безбожно настроенных людей. Семинария дала много рядовых деятелей революции, не говоря уже о работниках науки и культуры, литературы и искусства.
Пермская духовная семинария, где пришлось учиться мне в 1902—1908 годах, также дала много выдающихся людей: Д. Н. Мамин-Сибиряк, П. П. Бажов, изобретатель радио А. С. Попов, математик И. М. Первушин, писатель и путешественник К. Д. Носилов… В 1850-х годах в семинарии возник революционный кружок, который наделал много хлопот святейшему Синоду православной церкви. Впоследствии десятки бывших воспитанников приняли участие в революционном движении.
Осенью 1907 года представители шести учебных заведений Перми договорились об издании городского ученического журнала.
Собирались, конечно, на частной квартире. Тон задавали гимназисты. На нас, семинаристов, смотрели искоса — что-де могут дать хорошего кутейники, бурсаки!
Стали мы ждать выхода «своего журнала». Долго ждали, и вот в декабре появился первый номер. Но он разочаровал нас — содержание его вышло серым, а еще того хуже был внешний вид журнала.
Этого и надо было ждать. Большинство членов редакционно-издательской комиссии чувствовало себя «назначенными», а потому к делу отнеслось с прохладцей. Авторы-гимназисты больше старались блеснуть своей «ученостью», порисоваться, чем уделить внимание наболевшим вопросам. С тяжестью в душе расходились мы после собрания, посвященного обсуждению первого номера.
Но судьбой ученического журнала заинтересовались передовые люди Перми, в частности члены подпольной большевистской организации: мой соученик семинарист Соря Первушин и гимназистка Леля Буткевич.
Как-то в одну из перемен ко мне подошел Соря и стал говорить, что некая организация встревожена неудачей с изданием журнала учащихся и хотела бы издавать его иными силами, так не приму ли я в этом деле участие. Я хотя и не состоял в партии, но уже с мая 1905 года, выражаясь современным языком, рабкорил в легальной печати и принимал участие в издании своего семинарского рукописного журнала, выпускавшегося тайно от начальства. Поэтому я охотно согласился.
Решили сразу же после зимних каникул приступить к делу. В дружный редакционный коллектив вошли Леля Буткевич, Соря Первушин, реалист Миша Ерошкин и я.
Леля училась в последнем классе гимназии. Ничего внешне примечательного в ней не было, кроме постоянной серьезности. Отец ее служил гражданским инженером в Перми, квартира у них была хорошая, просторная, и потому все наши редакционные заседания проходили там. Помню, что Лелина мама всегда встречала нас очень доброжелательно, очевидно, понимая важность нашего дела и сочувствуя ему. Уже потом я узнал, что эта женщина считалась видной общественницей города.
Соря, или, точнее, Виссарион Павлович Первушин, дальний родственник известного русского математика И. М. Первушина, был сыном дьякона из какого-то захолустного села Прикамья. Невысокого роста, приземистый, с непропорционально большой головой, Соря всегда выглядел серьезным, сосредоточенным, редко улыбался, а чтобы хоть раз захохотал — такого случая не помню. Знаю, что никогда он не курил, не предавался обычному семинарскому занятию — выпивке, много читал.
Миша Ерошкин — самый младший по возрасту член нашего коллектива, посетил, кажется, не больше двух заседаний и больше не появлялся, очевидно, сообразив, что попал не туда.
Поделиться книгой: