— Не знаю. Я только слышал, что она прекрасна, как солнце. В Панаме говорят, что она из Кордовы и жила в Париже. Говорят, она из знатного рода. Говорят, она скачет на могучих конях по лугу за высокой и густой живой изгородью и сидит в седле, как мужчина. Говорят, шпага у нее в руке, словно живая, и фехтует она искуснее любого мужчины. Но всем этим она занимается втайне, чтобы никто не мог подсмотреть такого преступления против женской скромности.

— Ну что же, — сказал капитан Морган, — если она и вправду красива, так к чему ей скромность? Женская скромность похожа на мушку, которую наклеивают на щеку, когда ждут гостей, — пленительное кокетство. Но я хотел бы посмотреть, как она ездит верхом) И больше ты про нее ничего не знаешь?

— Да только то, что болтают в тавернах, сударь, что она украла молитвы, которые прежде возносили святым и мученикам.

Капитан Морган, откинувшись на спинку кресла, погрузился в глубокую задумчивость, и гонец терпеливо ждал, чтобы он снова заговорил. Наконец Генри помотал головой, словно стряхивая паутину мыслей, вытащил из-за пояса пистолет и протянул гонцу.

— Отвези его дону Хуану Пересу де Гусману и скажи, что вот таким оружием мы пользовались, повергая в прах Пуэрто-Белло. Но у меня есть и Другое оружие — доблестные сердца тех, кем я командую. Их я не стану посылать ему поодиночке, но всех разом. И скажи ему, чтобы он поберег пистолет ровно год, а тогда я сам явлюсь в Панаму, и он отдаст мне его из рук в руки. Ты понял?

— Да, сударь.

Но через несколько дней гонец вернулся с пистолетом и большим квадратным изумрудом, вделанным в кольцо.

— Мой господин просит вас принять этот камень в знак его уважения. Он просит вас не затрудняться и не посещать Панамы, иначе долг возьмет верх над восхищением и вынудит его повесить вас на первом же дереве.

— Прекрасные слова, — сказал капитан. — Прекрасные, мужественные слова. Я бы хотел познакомиться с доном Хуаном, хотя бы скрестив с ним шпагу. Уже давно никто не бросал мне вызова. А что нового узнал ты про Санта Роху?

— Только то, что говорят на улицах, сударь. Чтобы услужить вам, я старался расспрашивать побольше. Мне сказали, что из дома она всегда выходит под темным покрывалом, чтобы никто не мог увидеть ее лица. Некоторые думают, что она надевает его для того, чтобы повстречавшиеся ей бедняги не накладывали на себя руки от любви. Вот и все, что я сумел узнать. Прикажете еще что — нибудь передать от вас, сударь?

— Просто повтори, что я явлюсь в Золотую Чашу до истечения года.

III

Всю жизнь его воля уподоблялась железному флюгеру, который указывает лишь одно направление, но само оно меняется. Индии, море, богатая добыча, слава — все это, казалось, обернулось обманом. Словно то, к чему прикасались его пальцы, тут же увядало и съеживалось. И он был одинок. Подчиненные питали к нему уважение и благоговейный угрюмый страх. Они трепетали перед ним, но это уже перестало льстить его тщеславию.

И он подумал, не поискать ли среди них себе друга. Однако так долго он никого не допускал в крепость своей души, так долго пребывал в ней совсем один, что мысль эта ввергла его в непривычное, мальчишеское смущение. Да кто из них мог бы стать его другом? Ему припомнились их угрюмые взгляды, алчный блеск в их глазах, когда делилась добыча… Нет, он не чувствовал к ним ничего, кроме презрения.

И все — таки был среди них один — молодой француз по прозвищу Кер-де-Гри. Капитан Морган видел его в деле, когда он, как гибкий зверь, прыгал на вражескую палубу и его шпага вспыхивала то тут то там гибким язычком серебряного пламени. Тонкое узкое лезвие он предпочитал абордажной сабле. И в ответ на приказ этот юноша улыбался капитану Моргану. Да, в глазах у него было почтение, но ни тени страха, зависти или подозрения.

«Пожалуй, этот Кер-де-Гри мог бы стать моим другом, — размышлял Генри Морган. — Говорят, за ним тянется след разбитых сердец от Кубы до Сент-Кита, и почему-то из — за этого я его чуть побаиваюсь».

Капитан Морган послал за ним, а когда он пришел, не сразу нашелся, что ему сказать.

— А… Как твое здоровье, Кер-де-Гри?

Юношу ошеломило, что капитан питает к нему столь теплый интерес.

— Спасибо, сэр. Я здоров. Вы хотите мне что — нибудь приказать?

— Приказать? Да нет. Я… Мне просто захотелось с тобой поговорить. Вот и все.

— Поговорить со мной, сэр? Но о чем?

— Ну… Как там поживают малютки, которых ты, по слухам, бросаешь в каждом порту? — спросил капитан с вымученной шутливостью.

— Слухи добрее ко мне, сэр, чем судьба.

Генри Морган взял быка за рога.

— Вот что, Кер-де-Гри! Неужели тебе не приходит в голову, что мне, может быть, нужен друг? Неужели ты не можешь понять, что я одинок? Вспомни, как все мои подчиненные меня боятся! Они приходят ко мне за распоряжениями, а не просто посидеть и поболтать. Я знаю, что сам тому причиной. Прежде это было необходимо, потому что мне нужно было сперва добиться уважения, чтобы потом мне подчинялись беспрекословно. Но теперь я иногда был бы рад рассказать о своих мыслях, поговорить о чем — нибудь, кроме войны и добычи. Десять лет я рыскал по морям, как волк, и у меня нигде нет ни единого друга… И я хочу сделать тебя моим другом, во — первых, потому, что ты мне нравишься, а во — вторых, потому, что у тебя нет ничего, на что я, по твоему мнению, мог бы позариться. И потому ты можешь относиться ко мне по дружески, без всякого страха. Даже странно, до чего подозрительно смотрят на меня люди, находящиеся под моей командой. После каждого плавания я строго во всем отчитываюсь, но стоит мне заговорить с ними дружески, и они головой будут об стенку биться, стремясь разгадать, что такое я замыслил. А ты будешь моим другом, Кер-де-Гри?

— Конечно, буду, мой капитан, и знай я, какие у вас мысли, так давно бы уже им стал. Чем я могу служить вам, сэр?

— Ну, просто иногда приходи поболтать со мной и немножко доверяй мне. У меня ведь только одна причина — мое одиночество… Но ты говоришь и держишься, как человек благородного происхождения, Кер-де-Гри! Могу я спросить, из какой ты семьи? Или, как многие и многие в здешних морях, ты кутаешься в свое прозвище, точно в плащ?

— С моей семьей дело самое простое. Говорят, моим отцом был великий Бра-де-Фер, но кем он сам был, не знает никто. И прозвище мне дали вроде того, какое взял себе он: Серое Сердце — Железная Рука. Моя мать — одна из вольных женщин в Гоаве. Родила она меня в шестнадцать лет. Происходит из очень старинного рода, но гугенотского. После Варфоломеевской резни мои предки лишились всех своих имений. И совсем обнищали к тому времени, когда родилась моя мать. Как — то она была схвачена на парижской улице и отправлена в Гоав на корабле, который вез туда бродяжек и уличных побирушек. А там ее скоро нашел Бра-де-Фер.

— Но ты говоришь, что она вольная женщина, — сказал Генри Морган, шокированный таким бесстыдством молодого человека. — Ведь, конечно же, с тех пор, как ты ушел в море, она Оставила этот… это ремесло. Того, что ты привозишь домой, достаточно для вас обоих, и с лихвой.

— Так — то так, но она продолжает свое. А я молчу, по — тому что не вижу, почему я должен стать помехой в том, что она считает серьезным и важным делом. Она гордится своим положением, гордится, что ее навещают лучшие люди в порту. И ей приятно, что в свои без малого сорок лет она берет верх над желторотыми дурочками, которые каждый год приезжают туда. С какой стати мне менять достойный, приятный ей образ жизни, даже если бы я мог? Нет, она милая, очаровательная женщина и всегда была мне хорошей матерью. У нее есть только один недостаток — слишком уж она щепетильна во всяких пустяках. Пока я дома, она меня все время пилит, и рыдает, когда я ухожу в море. И полна страха, что я свяжусь с женщиной, которая меня погубит.

— Но ведь это странно, не так ли? Если вспомнить, какую жизнь она ведет, — сказал Генри Морган.

— Почему странно? Разве у тех, кто занимается этим древним ремеслом, мозг устроен иначе? Нет, сэр, поверьте мне, жизнь ее безупречна: молится она утром, днем и вече — ром каждый день, а дом содержит в такой чистоте, в таком порядке, что в Гоаве прекрасней его не найти. Да вот, сэр, в прошлый раз я хотел подарить ей шарф, который достался мне при дележке, тонкий, как паутинка, расшитый золотом. Но она наотрез от него отказалась. Ведь он обвивал шею женщины, которая исповедует веру римской церкви, и доброй гугенотке не подобает надевать его. А как она тревожится за меня, когда я в море! Ужасно боится, что я буду ранен, но куда пуще страшится за мою душу. Вот и все, что я знаю о моей семье, сэр.

Капитан Морган отошел к шкафу и достал несколько кувшинчиков необычной формы с перуанским вином. У каждого кувшинчика было два горлышка, и пока из одного лилось вино, второе издавало переливчатый свист.

— Я нашел их на испанском корабле, — сказал он. — Ты выпьешь со мной, Кер-де-Гри?

— Это для меня большая честь, капитан.

Они долго сидели, молча прихлебывая вино, а потом капитан Морган сказал задумчиво:

— Наверное, Кер-де-Гри, тебя в один прекрасный день очарует Красная Святая, и весь Панамский рой набросится на нас со злобным жужжаньем. Уж, наверное, ее стерегут даже ревнивее, чем когда — то стерегли Прекрасную Елену. Ты ведь слышал про Красную Святую?

Глаза молодого человека пылали огнем, который зажгло вино.

— Слышал ли? — произнес он тихо. — Сэр, я грезил о ней во сне и звал ее. И я ли один? Кто в этой части мира не слышал о ней? И кто знает о ней хоть что — нибудь? Странно, какое волшебство заключено в имени этой женщины. Санта Роха! Санта Роха! Оно творит страсть в сердце каждого мужчины — не деятельную страсть, когда цель достижима, но желание — мечту — «будь я красавцем… будь я принцем…» — вот такое желание. Юноши строят безумные планы — пробраться в Панаму переодетыми, взорвать город порохом, и грезят, как увезут оттуда Красную Святую. Сэр, мне довелось услышать, как матрос, совсем сгнивший от дурной болезни, шептал ночью: «Не пристань ко мне эта язва, я бы отправился искать Санта Роху». Моя мать у себя в Гоаве совсем извелась от страха, что я сойду с ума и кинусь в Панаму. Эта непонятная женщина внушает ей ужас. «Держись от нее подальше, сын! — говорит она. — Это дурная женщина, она дьяволица и уж, конечно, католичка!» И ведь мы не знаем ни одного человека, который ее видел бы своими глазами. Мы даже не знаем точно, что и вправду в Золотой Чаше есть такая женщина — Красная Святая. Ах, она заполнила все наше море грезами — грезами неутолимой страсти. Вы знаете, сэр, я иногда думаю, что из — за нее Золотую Чашу, быть может, ждет судьба Трои.

Генри Морган вновь и вновь наполнял рюмки. Он сгорбился в кресле, и губы его тронула кривая улыбочка.

— Да, — сказал он сипло, — она угрожает миру между народами и душевному миру мужчин. Разумеется, все это нелепый вздор. Вероятно, это хитрая баба, которая черпает свои прелести из легенды. Но что породило легенду? Твое здоровье, Кер-де-Гри. Ты будешь мне хорошим другом и верным?

— Да, мой капитан.

И вновь они замолчали, потягивая густое вино.

— Но какими страданиями грозят женщины! — сказал Генри Морган, как будто и не прерывая своей речи. — Они словно носят с собой боль в дырявом мешке. Говорят, ты часто любил, Кер-де-Гри. И ты не чувствовал боли, которая в них?

— Нет, сэр. Вроде бы нет. Да, на меня нападали сожаления, бывало и грустно — с кем так не бывает? Но чаще от женщин я получал только радость.

— А, счастливец! — сказал капитан. — Любимчик удачи, раз ты не изведал этой боли. Всю мою жизнь отравила любовь. И жизнь, которую я веду, была мне навязана погибшей любовью.

— Как же это случилось, сэр? Я бы никогда не подумал, что вы…

— Знаю. Я знаю, как должен был я измениться, раз даже тебе немножко смешно, что я был влюблен. Теперь бы я уже не смог завоевать сердце графской дочери.

— Графской дочери, сэр?

— Да, она была дочерью графа. Мы любили слишком самозабвенно… слишком страстно. Однажды она пришла ко мне в розовый сад и провела в моих объятиях всю ночь до зари. Я хотел бежать с ней в какую — нибудь неизвестную чудесную страну и утопить ее титул в море, укрывшем нас. Быть может, я сейчас жил бы мирно в Виргинии и маленькие радости теснились бы вокруг меня.

— Как это горько, сэр! — Кер-де-Гри от души ему сочувствовал.

— Ну что же… Ее отцу донесли. Темной ночью меня скрутили сильные руки, а ее… — о милая Элизабет!.. ее оторвали от моей груди. Меня, связанного, тут же отвезли на корабль и на Барбадосе продали. Пойми же, Кер-де-Гри, какая отрава разъедает мое сердце! Все эти годы ее лицо было со мной во всех моих скитаниях. Порой мне кажется, что я все — таки что — то мог бы сделать… Но ее отец был могущественным лордом.

— И вы не вернулись к ней, сэр, когда годы вашей кабалы истекли?

Генри Морган вперил тяжелый взгляд в пол.

— Нет, мой друг, так и не вернулся.

IV

Легенда о Красной Святой оплетала его сознание, как мощная лиана, и с запада все чаще доносился голос, моля и высмеивая, язвя и обольщая Генри Моргана. Он забыл море и свои праздные корабли. От долгого безделья флибустьеры совсем обнищали. Они валялись на палубах и поносили своего капитана, сонного лентяя. А он отчаянно вырывался из тугой сети грез и спорил с голосом.

«Да проклянет бог Санта Роху за то, что она сеет безумие в мире. Из — за нее отпетые головорезы воют на луну, как влюбленные псы. Она сводит с ума неутолимой любовью. Я должен что — то сделать — сделать что угодно, лишь бы избавиться от пут этой женщины, которую никогда не видел. Я должен уничтожить призрак! Захватить Золотую Чашу — это пустые мечты. Нет, как видно, желаю я только смерти!»

И ему вспомнился голод, который заставил его покинуть Камбрию, ибо стал он вдвое сильнее и мучительнее. Мысли мешали ему уснуть. Когда следом за усталостью все — таки прокрадывалась дремота, вместе с ней являлась Санта Роха.

«Я захвачу Маракайбо! — вскричал он в отчаянии. Утолю эту жажду кубком ужасов. Я разграблю Маракайбо, разорву в клочья и брошу истекать кровью на песке!»

(А в Золотой Чаше живет женщина, и ей поклоняются за ее никем не исчисленные чары.) «Встреча у острова Вака! Созывайте все доблестные души со всей шири моря! Мы отправляемся за несметными сокровищами!»

Его корабли помчались к бухте Маракайбо, и город отчаянно оборонялся.

— Прорывайтесь во внутреннюю гавань! Да, под пушками!

Пушечные ядра визжали в воздухе и выбивали из стен фонтаны мусора, однако защитники держались стойко.

— Не сдаются? Тогда на приступ!

Через стены полетели горшки с порохом, разрывая на куски и калеча всех вокруг.

— Кто эти волки? — кричали защитники. — Братья, мы должны сражаться насмерть. И не просить пощады, братья. Если мы дрогнем, наш любимый город…

К стенам приставили лестницы, и по ним с ревом устремилась вверх волна нападающих.

— Святой Лаврентий, укрой нас! Спаси! Это не люди, а дьяволы. Услышь меня! Услышь меня! Пощады! Иисусе, где ты?

— Крушите стены! Не оставьте камня на камне!

(В Золотой Чаше живет женщина, и она прекрасна, как солнце.)

— Пощады не давать! Бей испанских крыс! Убивай всех до единой!

И Маракайбо лег к его ногам, умоляя о милосердии. Двери срывались с петель. Из комнат вытаскивалось все, что можно было вытащить. Женщин согнали в церковь и заперли там. Затем к Генри Моргану привели пленников.

— Сэр, вот этот старик… У него, конечно, спрятаны большие богатства, но мы не сумели их найти.

— Ну, так суньте его ноги в огонь! Глупый старый осел! Руки ему переломайте… Не говорит где? Так закрутите ему ремнем голову!.. Да убейте же его, убейте! Пусть не вопит… Может быть, у него и правда никаких сокровищ не было.

(В Панаме живет женщина…)

— Выскребли все золото до последней крупинки? Назначьте выкуп за город. После таких трудов нам положены большие богатства.

На помощь городу отправилась испанская флотилия.

— Подходят испанские корабли? Будем с ними драться! Нет, нет! Скроемся от них, если сумеем. Наши корабли гружены их золотом и низко сидят в воде. Перебейте пленных!

(…и она прекрасна, как солнце.) Капитан Морган покинул разрушенный Маракайбо. Его корабли увозили двести пятьдесят тысяч золотых монет, и шелка, и серебряную посуду, и мешки пряностей. Увозили они и золотую утварь из собора, и одеяния, богато расшитые жемчугом. А город лежал в развалинах и пылал.

«Мы богаче, чем могли мечтать. Как будет ликовать Тортуга, когда мы вернемся. Все до единого герои! И буйства наши будут неописуемы!»

(Санта Роха в Панаме.) «О господи! Раз так, то так! Но, боюсь, найду я только смерть. Ведь об этом и помыслить страшно. Но раз есть у меня такое желание, я должен ему подчиниться, пусть и погибну». И он призвал к себе юного Кер-де-Гри.

— Ты отличился в этой битве, мой друг.

— Делал то, что надо было, сэр.

— Но сражался ты прекрасно. Я видел тебя в бою. И назначаю тебя моим лейтенантом в походах, моим заместителем. Ты храбр, разумен, и ты мой друг. Тебе я могу доверять, а кто из моих людей снесет бремя моего доверия, если ему окажется выгоднее его нарушить?

— Это большая честь, сэр. И я отплачу вам верностью. Моя мать будет довольна.

— Да, — сказал капитан Морган, — ты юный глупец, но в нашем деле это большое достоинство, когда есть кому тебя вести. Все они сейчас рвутся назад, на Тортугу, чтобы поскорее расшвырять свои деньги. Они бы руками потащили корабли туда, будь такое возможно. А что ты сделаешь со своей долей, Кер-де-Гри?

— Половину отдам матери. А оставшуюся половину поделю: одну часть припрячу, а на вторую попьянствую денек — другой, а то и неделю. После сражений хорошо побыть мертвецки пьяным.

— Опьянение никогда мне удовольствия не доставляло, — сказал капитан. — Во мне только пробуждается печаль. Но у меня есть новый замысел. Кер-де-Гри, какой город в западном мире самый богатый? Какое место остается недоступным для Братства? Где мы все могли бы приобрести миллионы?

— Но, сэр, не хотите же вы… Не думаете же вы, будто возможно взять…

— Я возьму Панаму. Да — да, Золотую Чашу.

.. — Но как? Город надежно охраняют стены и войско, да и хорошей дороги через перешеек нет, только тропки. Как же вы это сделаете?

— Я должен взять Панаму. Я должен захватить Золотую Чашу! — Зубы капитана свирепо сжались.

А Кер-де-Гри чуть — чуть улыбнулся.

— Чего ты ухмыляешься? — крикнул капитан Морган.

— Вспомнил, как я недавно сказал, что Панаму, возможно, ждет судьба Трои.

— А! Ты думаешь про эту безымянную женщину? Выкинь ее из головы! Возможно, ее вообще не существует.

— Но, сэр, мы ведь и так уже богаты.

— Неплохо стать еще богаче. Мне надоело грабить! Я хочу надежно себя обеспечить.