Помоги проекту - поделись книгой:
— Собственно, я даже намерения не имел…
— Но втайне он жаждет жертв! — вскричал Мардамон, пихая демону окаменевшего торговца.
— Обойдется, — пыхтел Фафетус, таща «статую» к себе.
— Двести лет работы перевозчиком на Ядоносных озерах! — прогремел Адский Судья, указывая алым сверкающим когтем на беспокойного жреца.
В фехтовании это называется — симультанте.[1]
— Богам это неугодно, — изложил жрец стандартную версию.
За его спиной выросла внушительная фигура в сверкающих доспехах производства «Крутишен гайкен Борзиг». Заученным движением Такангор взял Мардамона за шиворот, поднял в воздух и слегка встряхнул, дабы привести в чувство.
— Продолжайте, — приветливо кивнул он Бедерхему и потопал к дверям, звонко цокая серебряными подковами.
— Да, да, продолжайте, — торопливо закивал головой Зелг, изо всех сил стараясь быть радушным хозяином. — Мне тоже очень понравилось, особенно это вот «Буммм! Бумм!» и «Пшш-шш-ш». И ваше леденящее душу «Тр-рр-рр». Впечатляет.
Высокородные демоны часто оказываются не готовыми к житейским реалиям. Им, живущим в тепличных условиях Преисподней, почему-то кажется, что все в мире неизменно и обязано происходить с учетом их пожеланий и интересов.
Бургеже не то забыли, не то не успели об этом сказать.
Когда Фафетус в обнимку с неудавшейся жертвой и Такангор с брыкающимся жрецом удалились, Бедерхем встряхнулся, раскрыл крылья и снова попытался принять пышную позу, предписанную этикетом. В этот момент кто-то деловито подергал его за кончик крыла.
Демон перевел огненный взгляд вниз, к самому полу, и остолбенел. Там стояло, задрав голову, диковинное создание — гремучая смесь эльфа и филина — и приветственно размахивало медным тазиком, будто шляпой.
— Привет! Привет! Привет! — скрипнуло оно. — Не ждали? Ошеломлены?! Не знаете, что сказать? Я понимаю. Не каждый день лауреат Пухлицерской премии берет у вас интервью.
Еще никому не удалось выиграть интервью.
— Агрррх, — сказал Бедерхем, теряя дар членораздельной речи.
От этого рыка, как от ураганного порыва ветра, заплясало пламя свечей.
— Не надо скромничать. И не стоит волноваться, — успокоил Бургежа. — Конечно, что ваша Преисподняя? Дикий, отсталый край. Небось и прессы нет. Я уже не говорю о свободе говорить и писать. А тут у нас культура, просвещение, гласность просто небывалая. Вы не пучьтесь, лучше как-то перенимайте опыт, не стесняйтесь обращаться за помощью — и будете жить не хуже.
Демон многое хотел сказать эльфофилину. Молчал он только потому, что не мог выбрать лучшее.
— Так, — снова перехватил инициативу Бургежа, — быстренько отвечаем на пару вопросиков, и я побежал писать статью. У меня завтрашний выпуск горит.
— Гхрррм, — откликнулся Бедерхем.
Нельзя сказать, что он превратился в соляной столб, потому что кончик хвоста его нервно подергивался. Но он, как никто из демонов, был близок к этому состоянию.
— Батенька, если вы будете так зажаты и скованны, у нас не получится доверительной беседы. И что я тогда о вас напишу? Дежурные фразы, которыми и без того пестрят все газеты? Взбодритесь. Видите, я прост и доступен — никаких церемоний. Соответствуйте.
Демон запрокинул голову, и из его глотки вырвался рев, который был слышен и в Пальпах.
— Да что ж вы такой нервный? — всплеснул ручками специальный корреспондент. — Генсен и тот чувствовал себя свободнее — это с его-то угрызениями совести. Подумайте о нем, и вам сразу полегчает. Значит, первый вопрос: вы такой стеснительный, я бы даже сказал — робкий. Как вам удалось заработать репутацию самого грозного судьи Ниакроха?
— Я — робкий?!! — вскричал Бедерхем.
— Напишем — тяжким трудом. Читатели любят знать, что кто-то где-то тяжело трудится. Это вдохновляет, нацеливает на успех и, соответственно, увеличивает тираж. Даже не спрашиваю, согласны ли вы. Если вы мыслящее существо, то, разумеется, — да.
Второй вопрос: как вам удается совмещать должность Адского Судьи, Гончей Князя Тьмы и личную жизнь? Как ваша семья относится к вашей работе?
Бедерхем вытянул когтистую руку, чтобы схватить журналиста, но тот изящно уклонился и произнес:
— Напишем, с пониманием. Конечно, не без конфликтов, в какой же семье не случается ссор и споров? Но вы их преодолеваете вместе, дружно, сплоченно. Просвещенный читатель, на которого ориентирован журнал «Сижу в дупле», любит, когда у наших героев крепкая семья. Вам, вероятно, трудно это понять. У вас, как мне сообщали из достоверных источников, все больше междоусобицы, кровавые распри и братоубийства. Я намекну об этом во вступлении, и мы сразу будем иметь интригу: дескать, вы мне этого не рассказываете — защищаете честь мундира, а я и так знаю. Поверьте моему опыту, дружище, — подписчик любит читать между строк.
Бедерхем заскрипел.
— Вижу, у вас силы буквально на исходе. Это же надо — так волноваться. А на вид такая серьезная, внушительная фигура. Как обманчива порою внешность. Ладно, не буду вас терзать, последний вопрос. Такой, с юморком. Не хотите ли когда-нибудь начать праведную жизнь на поверхности земли? Уйти из демонов, податься в журналисты — это я шучу.
И поскольку судья только клацал зубами, сам же и ответил:
— Понимаю, понимаю. Климат не подходит. Ну, спасибо за сотрудничество. Думаю, из нашей содержательной беседы получится статья на три или четыре полосы. Вы сейчас осматривайтесь, располагайтесь. Милорд да Кассар покажет вам замок. А два экземпляра журнала с автографом и теплой дарственной надписью я вам обязательно пришлю, даже не сомневайтесь.
И бравый корреспондент, сунув под мышку кипу исписанных листочков, бодро двинулся к выходу.
— У нас не всегда так, — торопливо сказал Зелг и, с невероятным усилием припомнив хорошую фразу, добавил: — Ваша честь, милости просим. Мы вас уже заждались.
— Я прибыл минута в минуту, — сухо заметил Бедерхем. — Вот уже две с половиной тысячи лет, исключая последние двадцать семь лет разброда и смуты в Кассарии, я прибываю именно в это время — к началу Бесстрашного Суда.
— Кошмар, — кивнул Зелг. — В смысле, какая точность.
— Как вы это выносите? — спросил судья, когда к нему приблизились его давние знакомые — кассарийский голем и князь Мадарьяга. — Главное — зачем?
— Издержки пацифизма, ваша честь, — невозмутимо отвечал домоправитель.
Описывать все перипетии длинных судебных заседаний не имеет смысла. Достаточно сказать, что придворный летописец герцога Кассарийского подробно и обстоятельно задокументировал каждое рассмотренное дело и за неделю исписал убористым почерком три амбарные книги. Вместе с ним усердно трудились четыре футачика-скорописца, шестеро гномов — распорядителей чернил и перьев, два архивариуса, семнадцать переводчиков, один специалист по душевным болезням, три приглашенных юриста — доки по части редких и давно забытых законов и многие другие.
Бесстрашный Суд в этом году случился на редкость открытым: в Кассарию впервые пустили журналистов и художников, призванных освещать столь редкое и неординарное мероприятие.
Судья Бедерхем был не в восторге от этой идеи. Его протесты горячо поддерживал возмущенный Бургежа, рассчитывавший стать единственным представителем прессы на бесконечных процессах и, таким образом, располагать кучей эксклюзивного материала. Но Зелг оказался непреклонен, и шестеро виднейших репортеров Ниакроха получили разрешение на статьи и интервью.
Художники немедленно разложили свои маленькие столики, вооружились кистями, красками, углем и мелками и принялись лихорадочно рисовать присутствующих — благо колоритных лиц здесь хватало.
Особой популярностью пользовались, конечно, сам демон Бедерхем, Зелг, Такангор, Кехертус и грандиозный Думгар, рисовать которого было не только интересно, но и легко, ибо его каменная физиономия почти никогда не меняла выражения.
Карлюза позировать стеснялся, чего нельзя сказать о его осле, каковой, очевидно, возжаждал славы после памятного участия в сражении. Скалящая зубы ослиная морда постоянно всовывалась в ряды живописцев и призывно подмигивала.
Мадарьягу рисовать почему-то побаивались, хотя и без него Кассарию заполонили существа отнюдь не безобидные.
Когда вышли первые статьи в утренних газетах, в мире моды случилась форменная революция. Все знатные клиенты непременно желали иметь такой же красно-черный плащ в виде драконьих крыльев, как у герцога да Кассара. И несчастные портные никак не могли втолковать им, что для этого необходимо обзавестись такими же связями, не говоря уже о происхождении.
Орки и тролли, василиски и исполины, циклопы и оборотни, вампиры и горгоны — вереницы различных тварей тянулись в замок некромантов в поисках справедливого суда.
Для молодого мага эта неделя слилась в один бесконечный день. Он не помнил, где и когда ел — и ел ли вообще; где и когда спал — и удалось ли ему это хоть раз.
Он сидел посреди замкового двора, наряженный в умопомрачительный костюм, по поводу которого Бедерхем высказался крайне одобрительно и даже изрек пророчество о перевороте в мире подземной моды. По правую руку от герцога поставили огненно-красный трон для Адского Судьи; по левую — черный, украшенный костяными воротниками василисков и драконьими клыками, — для Такангора Топотана. Кехертус занимал помост, который лично выстлал паутиной.
За спиной у судейской коллегии построили скамьи для наблюдателей, и они не пропустили ни одного заседания. Граф да Унара заявил, что это «крайне полезный опыт для короля Юлейна и всех его министров».
На верхушке трона кассарийского некроманта дымила трубкой фея Гризольда.
Ее взволнованный рассказ о несчастной похищенной душе не оставил Зелга равнодушным. Он расспрашивал о лорде Таванеле и Думгара, и Дотта, и Узандафа, но все они в один голос твердили, что, верно, произошло какое-то недоразумение.
В библиотеках ты не найдешь ответов, а только отсылки.
Лорд Таванель, говорили они, ссылаясь на различные исторические источники (каковые библиотечные эльфы тут же услужливо выкладывали перед ним, отмечая закладками искомые фрагменты), являлся членом ордена кельмотов. Того самого, некогда знаменитого, а ныне не существующего ордена, рыцари которого посвятили свою жизнь и смерть борьбе с королем Бэхитехвальда.
Один за другим уходили они в запредельный мир через врата Генсена, и никто не вернулся. Они не просто погибли в Бэхитехвальде — они канули в неизвестность. Напрасно Узандаф пытался в свое время вызвать чью-нибудь душу, призвать хоть кого-нибудь из погибших кельмотов. Напрасно искал он хотя бы безмолвную тень.
Оказалось, что могущественный некромант не властен над теми, кто пересек черту, разделяющую Ниакрох и пространство Бэхитехвальда. Оттуда не возвращался никто — ни живым, ни мертвым.
— Вот, собственно, и все, — заключил Узандаф. — Разумеется, он тоже не вернулся. Полвека спустя его замок и имущество пустили с молотка, а средства ушли в казну ордена. Его имя честно вносилось во все списки еще лет пятьсот, но при предшественнике графа да Унара орден запретили, многих рыцарей и магистров отправили в изгнание; кое-кто поплатился головой за свои убеждения, хотя официального процесса не было. Забыли всех. Таванель не стал исключением, тем более что память о нем хранить больше некому.
Теперь, когда ты о нем заговорил, мне кажется, я вспоминаю его. Голубоглазый, высокий, всегда улыбался. Он долгое время служил в рыцарской кавалерии, потом стал капитаном в элитном полку меченосцев.
— Очень похож, — закивала Гризольда, услышав описание. — С поправкой на бесплотность. За прошедшие века он и сам мог позабыть свой облик.
— Нередкое явление, — подтвердил Дотт. — Многие призраки лишены лица, ибо ни восстановить подлинное, бывшее при жизни, ни вообразить новое не в состоянии. Почему-то очень часто это происходит с хорошенькими женщинами, которые не отходили от зеркал. Кажется, уж кто-кто, а они должны наизусть знать каждую свою черточку. Нет. Терзаются, мучаются, лепят внешность с чужих портретов, а толку — чуть. Гладкая поверхность, как шар. И туда же, на танцы, — заворчал он уже о своем. — Кавалеров подманивают. А зачем мне дама без лица? Чем она мне интересна? Разве что безупречной фигурой, но это редкость.
— Ты отвлекаешься, — заметил Узандаф.
— Головной полк, — со странной гордостью произнес Мадарьяга. — Тоже, по-своему, смертники.
— Мой папенька в молодости служил в головном полку. Еще до того, как стал странствующим рыцарем и познакомился с маменькой, — вставил Такангор.
— Я вызывал всех рыцарей, отправившихся в Бэхитехвальд, поименно, по спискам, — продолжил Узандаф. — Поверь мне, никакой души Таванеля в природе нет и быть не может. Я имею в виду природу Ниакроха.
— Слыхал я о всяких самозванцах, — хмыкнул вампир, — но о душе-самозванке слышу впервые. Это что-то новенькое.
Все это случилось накануне, а теперь Зелг, затаив дыхание, ждал, когда перед ним появится лорд Таванель. Кто он? Каким будет? В чем заключается его дело? И очень боялся не узнать его, не заметить, что-то упустить и совершить страшную ошибку, которая может дорого обойтись душе, рассчитывающей на помощь.
Фея Гризольда волновалась не меньше и то и дело просыпала табак на шикарные черно-красные драконьи крылья, которые служили некроманту плащом.
Ни один поэт не интерпретирует природу так свободно, как правовед интерпретирует право.
У судьи Бедерхема и впрямь было чему поучиться. Он с блеском решал самые сложные и запутанные дела. Дотошные и придирчивые люди, вероятно, назвали бы его метод радикальным, но никто не мог отрицать, что он действует.
Возьмем, к примеру, тех же вавилобстеров. Дело: «Грыза против Плупезов».
Когда на место истца встал пожилой гоблин в дорогом кафтане, сшитом по последнему слову аздакской моды, Бедерхем немного побуравил его взглядом, а затем рявкнул:
— Ты проходил у меня по какому-нибудь делу? Твое лицо мне знакомо.
— Не я, ваша честь, — пролепетал несчастный, теряясь под огненным взором демона. — Мой папочка, Грыза-старший.
— Да-да-да, — довольно закивал Бедерхем. — Дело о краже вавилобстеров. Ответчик не явился в суд. Семья до сих пор утверждает, что он охотится на борзых козлят. Чего же ты хочешь?
— Справедливости! — возопил гоблин. — Папочка умер восемнадцать лет назад и теперь является всем и каждому в семье. Требует отмщения.
— Я его понимаю, — милостиво заметил судья. — Месть — сладкое чувство.
— Сам я ненавижу вавилобстеров. У меня при одном только их виде чесотка начинается. Но папочка упрямый. Он и при жизни был зануда, только вечно занят. Что спасало семью и ближайших друзей. А теперь у него куча свободного времени. Он нас со свету сживет этими вавилобстерами. Помогите, ваша честь. Пусть Плупезы хоть как-нибудь ответят за бесчинства Хупелги.
Зелг хотел было сказать, что раз кража не доказана, то семья ответчика не должна страдать, иначе какое же это правосудие? Он собрался предложить перенести разбирательство на следующий год, вплоть до получения точной информации, но ему сделалось неудобно: бедный старичок уже умер, не дождавшись рассмотрения дела, а его детей еще жальче.
Вот тут он и узнал, что такое класс!
— Герцог слышал тебя, — сказал судья гоблину. — Он повелевает! Названный Хупелга ловит борзых козлят? — Демон едва заметно ухмыльнулся. — Пусть это и будет его пожизненным наказанием.
— Благодарю, ваше высочество. Благодарю, ваша честь. — Гоблин кланялся как заведенный. — А что если он все-таки поймает козленка? Папочка опять расстроится, о чем я даже думать боюсь.
— Сие невозможно, — громыхнул демон. — Но если чудо свершится, суд обязует Хупелгу продать борзого козленка в аздакский королевский зверинец — они там давно мечтают получить хотя бы одного, — а вырученные средства отдать семье умершего истца за их долготерпение. И как компенсацию за дорожные расходы.
Король Юлейн не выдержал и зааплодировал.
— Я уже мечтаю о таком судье, — зашептал он Гизонге. — Нельзя ли как-нибудь договориться с Бедерхемом, чтобы наших судей отправлять к нему, в Преисподнюю, для расширения кругозора и повышения мастерства?
Маркиз подумал, что только его повелитель способен родить такую запредельную идею.
А демон, между тем, рассматривал следующее дело: Гука Ухолист против Кресселя Водохлеба; Крессель Водохлеб против Гуки Ухолиста.
Судились двое огромных, замшелых троллей, которых даже от их родичей отличала благородная скудость мысли.
Тяжба возникла давно, из-за некоего имущества, которое им не то не удалось поделить, не то кто-то из них его безнадежно испортил. Причем один полагал, что речь идет о котле эля, а второй — о сундуке с драгоценностями: каменной погремушкой, старым циклопьим башмаком и большим деревянным шаром неизвестного назначения.
Впрочем, память подводила Кресселя и Гуго с той же безотказностью, с какой изменяла им логика.
Поделиться книгой: