Помоги проекту - поделись книгой:
Официальная встреча дяди Гигапонта намечалась на раннее утро. Тогда же решено было провести и все торжественные мероприятия по этому поводу, кроме фейерверка. Фейерверк разумно отложили на вечер, совместив его с торжественным приемом судьи Бедерхема и некоторых важных посетителей из числа истцов и ответчиков на Бесстрашном Суде.
Итак, почти все обитатели замка выстроились у ворот, снятых с петель предусмотрительным Думгаром, который хорошо помнил, с каким трудом протискивался когда-то сквозь них вежливый Кехертус.
Лазоревая ковровая дорожка (ручная работа, прошлое тысячелетие) ручейком сбегала по ступеням господского дома к огромному помосту, усыпанному шелковыми подушками. Хор пучеглазых бестий замер по левую руку от голема, и морок-дирижер застыл неподвижно, вздымая вверх дирижерскую косточку. Староста Иоффа с сыновьями и группа самых почтенных граждан Виззла стояли невдалеке с подносом, на котором лежал тот самый таинственный сверток, оказавшийся подарком Кехертуса дорогому дяде.
Запасные сверточки размером с хорошего осла высились на ступеньках у бокового входа, припасенные на тот случай, если Гигапонт сильно проголодается с дороги. И Карлюзин осел подозрительно на них косился.
— Это поможет вам отвлечь его от встречающих, — туманно пояснил паук.
Теперь Зелг занимался тем, что пытался как-то иначе истолковать смысл этих слов, но у него ничего не получалось. Очень уж однозначно звучала формулировка.
Стояли, затаив дыхание, ибо Кехертус особо предупредил, что дядя не переносит резких движений, сопения, радостного топота и громких разговоров.
Ожидание затягивалось.
Призраки, бесшумные и почти невидимые, носились над дорогой, как обезумевшие, но возвращались к Думгару с одной и той же новостью: никакого дяди на дороге нет, а вот на окраине Виззла уже расположился шумный, цветастый, многоязыкий и весьма обширный табор, обитатели которого ровно в полдень ринутся в Кассарию, неся прошения, жалобы и кляузы.
Думгар выразил некоторую обеспокоенность: пустынная дорога несказанно огорчала его. Он предполагал, что увидит на ней стремительно приближающуюся черную точку. И тут около него опустился на землю Крифиан.
— Милорд, — кашлянул он деликатно. — Может, мне слетать на разведку? У меня больше опыта.
Призраки хотели было обидеться, но Думгар пресек их недовольство одним властным движением.
— Вы меня обяжете, милорд, — сказал он. — Мессир Зелг так взволнован, что на нем просто лица нет. В преддверии Бесстрашного Суда я бы оценил это состояние как критическое.
— Уж сегодня-то ему крайне важно сохранить лицо, — подтвердил Дотт.
— Одно крыло там, другое здесь, — пообещал грифон и взмыл в воздух. — Минутку.
Зелг невольно залюбовался прекрасным зрелищем: могучие крылья вознесли Крифиана под самые облака, и полуденное солнце облило его золотом. Сверкающий грифон несся по небу с оглушительной скоростью и в считаные мгновения скрылся из глаз. А спустя обещанную минуту он спикировал вниз, пролетев чуть ли не вертикально мимо крепостной стены, и доложил голему:
— Он уже на подходе. Я скомандую, когда хор должен вступить с приветственной ораторией.
— Почему же мои призраки его не увидели? — удивился Думгар.
— Вероятно, причиной тому не такое острое зрение, — дипломатично отвечал грифон. — У них другая специализация.
Дальше началось нечто невообразимое.
Грифон издал громкий гортанный крик, и, подчиняясь ему, хор пучеглазых бестий грянул «Одинокого паука» — лирическую и пронзительную мелодию, последние такты которой дописывались в творческом экстазе сегодня ночью.
Кехертус ринулся к воротам, простирая передние лапы к долгожданному родственнику и восклицая:
— Дядя! Дядя!!! Дорогой мой!
При этом все его глаза растроганно блестели.
Потянулись за Кехертусом граждане Виззла: Иоффа, Альгерс, Ианида, Гописса, Нунамикус Пу — и многие другие, осчастливленные прибытием дорогого гостя. Они шептали что-то неразборчивое, но крайне приветливое и дружелюбное и изо всех сил предлагали прибывшему блюдо с торжественным подношением.
Шаркал ножкой Карлюза; кланялся, как маменька учили, Такангор Топотан; приветливо махал белоснежным платочком король Юлейн и посылал время от времени воздушные поцелуи. Не менее радостными выглядели и члены его свиты, включая огромного, как медведь, бурмасингера Фафута, на чьем лице застыла, как изваянная в граните, широкая улыбка.
Многоног-распорядитель Гвалтезий взял в каждое щупальце по яркому флажку и теперь напоминал волнующийся на ветру цветник.
— Какая радость, какая радость для нас для всех, — то и дело повторял Узандаф Ламальва да Кассар, промакивал уголок глаза рукавом.
— Рад встрече, рад, уж так рад! — бормотал князь Мадарьяга, паря на локоть выше красной ковровой дорожки.
И доктор Дотт, порхая у самого плеча Зелга, вторил ему:
— Необыкновенная радость. Я вне себя!
— Прошу пожаловать, милорд Гигапонт, — гудел Думгар.
Зелг тоже изобразил крайний восторг и пролепетал:
— Я счастлив приветствовать дядю нашего славного друга Кехертуса в своем скромном замке…
Потом беспомощно оглянулся и горячо зашептал:
— Думгар.
— Да, ваше высочество.
— Думгар, я хочу уточнить одну деталь.
— ?
— А где же дядя?
Впервые за долгое время невозмутимая физиономия голема что-то выразила. Кажется, крайнюю степень растерянности.
Малое прекрасно!
Впоследствии, когда пытались разобраться, кто первым подбросил идею о гигантских размерах дяди, крайнего так и не нашлось.
Думгар апеллировал к невообразимым габаритам самого Кехертуса и к его одобрительному отношению к идее снять ворота с петель.
— Если милорд Кехертус намного младше милорда Гигапонта и, я извиняюсь, гораздо менее известен, — говорил он, — то сам собой напрашивался вывод, что дядя достиг особо крупных размеров.
— Имя-то, имя! — вскрикивал Мадарьяга. — Вы вслушайтесь в звучание. Кого могли наречь Гигапонтом? Только исполинского крошку.
— О нем часто пишут газеты, — шелестел Узандаф. — Газеты пишут только о выдающихся и очень заметных персонах.
И мумия тут же сделала краткий обзор статей, посвященных Гигапонту.
Чаще всего пресса сообщала о его очередной женитьбе.
— Дядя — убежденный холостяк, — пояснял Кехертус. — Не может и недели вытерпеть в браке, но пользуется неслыханной популярностью у дам. Сплошную неправду пишут, что он все время женится. На самом деле он все время разводится.
Кроме того, пресса расписывала чрезвычайную живучесть Гигапонта и его умение выходить победителем из любой схватки.
— Я же говорю: дядя пятьдесят семь раз женился и пятьдесят семь раз остался в живых. Обычные дяди погибают в ласковых объятиях первой супруги.
Пресса утверждала, что только размеры Гигапонта помогли ему избежать верной гибели.
— Мне и в голову не пришло, что вы не видели портрета дяди! — защищался Кехертус. — А снятые ворота его просто покорили. Он в восторге и тронут до глубины души, что с моими родственниками случается крайне редко. Я и не упомню, видел ли его когда-то настолько счастливым.
— Вот-вот, не видел! Вообразите, каково мне было, — жаловался Зелг. — Все машут, все говорят какие-то приветственные слова, а я никогошеньки визуально не обнаруживаю. Вот признайтесь честно, кто видел дядю своими глазами?
— Я, — молвил Крифиан. — Но тут нет ничего удивительного. Грифоны отличаются уникальным зрением. Это наша национальная особенность.
— Я, — вздохнул Кехертус. — Мне его маменька как-то показывала при случае. А потом я опирался исключительно на родственное чутье.
— Ну, в этом точно нет ничего удивительного, — ухмыльнулся Дотт, отпаивая молодого герцога и его кузена лекарственной бамбузякой. — Флюиды — это вам не кот начихал. Это мистическая, я бы сказал, связь.
— Ты сам-то что-нибудь видел?
— Кого это беспокоит?
— Ты так убедительно выглядел, — молвил Зелг, восхищенно разглядывая кузена. — Да и граф с маркизом и даже господин Фафут настолько естественно себя вели, что у меня не возникло и тени подозрения.
— Пообщаешься с мое с душенькой Кукамуной, научишься изображать что угодно, — вздохнул Юлейн.
— Положение обязывает, — согласился граф да Унара. — Хотя мы с маркизом в какой-то момент решили, что дядя невидим простому смертному, и нас его отсутствие уже не смущало.
— Мне надо выпить еще, — признался Зелг. — Не умеренно, а так, чтобы снова поверить в себя.
Немножко слишком виски будет как раз достаточно.
Разговор сей происходил в малом тронном зале, куда участники событий удалились, чтобы перевести дух перед началом Бесстрашного Суда. Староста Иоффа тихо хихикал в углу, осчастливленный кувшинчиком славного таркейского винца. К нему примкнули и Альгерс с Ианидой, и Гописса с Мумезой, причем впервые за длинный исторический период обескураженные дамы не протестовали против возлияний. Кажется, они и сами нуждались в добром глотке, чтобы восстановить пошатнувшееся душевное равновесие.
К тому моменту, когда выяснилось, что дядю Гигапонта в подробностях можно рассмотреть только в мощный крупноскоп, большинство встречавших крепко опасались за свой рассудок.
Сентиментальный Кехертус, весь прошлый вечер предававшийся ностальгическим воспоминаниям детства, расписал старшего родственника самыми яркими красками. Он с увлечением рассказывал о дальних странствиях, из которых Гигапонт вообще никогда не вылазил; о побежденных им врагах, которые, судя по этому рассказу, громоздились где-то штабелями; о прекрасных дамах, тоскующих по очаровательному кавалеру. Он только забыл упомянуть, что его дядя — чрезвычайно ядовитый, стремительный, но крохотный паучок.
— Дядя пошел в бабушку, а папа — в дедушку, — объяснил Кехертус вопиющую разницу масштабов.
Сам виновник переполоха, прослушав второй раз ораторию «Одинокий паук», взгрустнул, заказал к обеду что-нибудь эдакое и удалился в отведенные ему покои, спешно обустроенные домовыми применительно к новым условиям, отдохнуть с дороги.
Что же до остальных, то для них передышка оказалась краткой.
Громыхнуло, полыхнуло оранжевым пламенем — языки огня взметнулись к потолку и смирно опали, прижимаясь к ногам величественного и кошмарного существа, которое буквально выросло из каменного пола в самом центре зала.
Ростом оно было с Думгара, в плечах — ненамного уже. Длинный, сплюснутый по бокам череп завершался прекрасно развитой нижней челюстью с двойным частоколом зубов; мощные перепончатые крылья в черно-оранжевых пятнах защищали спину не хуже стальной брони; черные провалы глаз, казалось, выжигали душу. Оно производило впечатление несокрушимой силы и нездешнего могущества.
Существо повело головой и шевельнуло толстым хвостом, сплошь покрытым мелкими острыми колючками. Затем обвело присутствующих таким грозным взглядом, будто весь мир сидел перед ним на скамье подсудимых, и издало странный, трескучий звук, от которого Зелга мороз продрал по коже.
— Его честь судья Бедерхем! — возвестил Думгар, не моргнув глазом.
Забегая вперед, скажем, что в преисподней еще долгое время обсуждали события того года. Не последнее место в бурных дебатах занимали впечатления демона Бедерхема, и пища для них появилась сразу по прибытии.
Не успел судья принять подобающую позу, чтобы благосклонно выслушать приветствия хозяев кассарийского замка, как в малый тронный зал ввалилось счастливое, безумное, энергичное существо, волокущее диковинное изваяние. Оно (изваяние) и приковало к себе все взгляды.
То была статуя ничем не примечательной личности, явно человеческого происхождения, выполненная, впрочем, с величайшим мастерством. Как принято писать в репортажах из мастерской скульптора — в каждой черточке ее дышала жизнь.
Человек держал в одной руке огромную полуведерную кружку, в другой — аккуратный плакатик с текстом, посвященным свежей бульбяксе, и притом таращился на зрителей с таким выражением, будто его ваяли в тот миг, когда он узрел собственную смерть. Либо почтенного судью Бедерхема, что почти одно и то же.
— О великий! — заорал пришелец, влекущий статую.
Силенок у него не хватало, и потому он волок ее с диким грохотом, какой обычно происходит при камнепаде в горах.
— О великий и ужасный! Прими эту скромную жертву от своего жалкого раба. Не побрезгуй!
Бедерхем отметил, что даритель выглядит забавно, но знакомо: волосы, заплетенные в косички и украшенные гладко отполированными костями; живописные лохмотья, ржавый серповидный нож для жертвоприношений… Чем-то бесконечно родным повеяло от него, и демон внезапно вспомнил молодость, чего не случалось с ним уже несколько тысяч лет.
— Жрец со ржавым серпом в нашем городе — это символично, — начал он, желая поощрить энтузиаста, но его непочтительно прервали.
Такого с ним тоже не случалось вот уже несколько тысяч лет.
Весь цвет Кассарии собрался в малом тронном зале душевно приветствовать Гончую Князя Тьмы, демона Бедерхема, который, с одной стороны, работал на полставки судьей в Кассарии, а с другой — являлся дальним родственником ныне здравствующего герцога. Ибо демонесса Фаберграсс приходилась ему троюродной сестрой, а Моубрай Яростная — и вовсе тетей.
Все улыбались, кланялись, дамы делали реверансы. Словом, у постороннего наблюдателя могло сложиться стойкое впечатление дежа-вю — нечто подобное он наблюдал часа полтора назад, при встрече дяди Гигапонта. С той лишь разницей, что судья Бедерхем был доступен для обозрения и произвел оглушительное впечатление на тех, кто его прежде не видел.
В этот пасторальный пейзаж и вписался разъяренный кобольд Фафетус с младшим официантом Муфларием на поводке.
— А ну, отдавай придурка! — завопил он, наскакивая на Мардамона.
Жрец был головы на полторы выше кобольда, но бармена это нисколько не смущало.
— Придурка верни — его дома дети ждут. Тебе мама не говорила, что красть нехорошо? Нет? Я расскажу.
— Сие есть жертва кровожадному демону, — попытался вразумить его жрец. — Аз есмь исполнитель воли высших сил…
— Исполнитель! Воришка ты мелкий, а не исполнитель! Отдай статуй, кому говорят!
— Я уже принес его в жертву.
— Щас я тебя в жертву принесу. Причем по частям, — загадочно пообещал кобольд. — Щас я тряхну стариной и припомню, кем работал до того, как Нунамикус открыл свое заведение.
— Не советую, — заметил Дотт, паря за спиной у Мардамона. — Он ведь не всегда стоял за стойкой. Лет пятьсот тому назад в Лягубле его считали лучшим дознавателем в беседах, «особо располагающих к откровенности». Его вашим ржавым ножиком даже не насмешишь.
— Лучше бы оказал квалифицированную помощь, — обиделся жрец. — Один я радею за репутацию господина герцога. Что о нас подумает жестокий и кровожадный демон, находящийся при исполнении, если немедленно не получит достойную мзду? Да он тут все разнесет вдребезги — и лично я его оправдываю.
Бедерхем тревожно зашевелил острыми ушами.
Поделиться книгой: