Помоги проекту - поделись книгой:
— Кто, позволь полюбопытствовать?
— Наш с тобой потомок.
— Это жалобное создание, которое, по слухам, боится проливать кровь. Кстати, ты не знаешь — это правда?
Моубрай посмотрела в окно. Там, за стенами замка, кипело огненное озеро, и сверкающие брызги взлетали в переливающееся красным и золотым небо. В небе парили черные тени — стальные демоны, огнекрылы, любимые твари Каванаха, кружили вокруг его обители.
— Наполовину, — ответила она. — Слухи, как обычно, лишь наполовину верны. Он не любит проливать кровь и действительно боится.
— Любопытно. — Демон вытянул шею, чтобы лучше видеть дочь. Он не оставил без внимания тот факт, что она иначе расставила слова. Он знал, как она любит четкость и точность. Именно это качество всегда приносило ей победу над врагом.
— Весьма. Итак, я заглянула в него и была поражена. Во-первых, он надежно защищен от наших взглядов, и Стражи у него необычные. Не знаю, смогли бы Князь или ты зайти дальше, окажись вы на моем месте, но остальным ходу нет. Ни демонам, ни чародеям, ни иным, обладающим властью.
— Не может быть.
— Однако же есть. Кассария не просто благоволит к нему. Кассария еще и нуждается в нем, как никогда и ни в ком не нуждалась. Мне не хотелось бы преуменьшать могущество моего супруга Барбеллы, он действительно был великим, и не только для человека, — молчи, отец! Но его потомок Зелг Ралеас да Кассар носит в себе силу и власть, недоступную иным.
— Допустим. — Каванах шевельнул хвостом. — Допустим. Но ты сказала «во-первых». Значит, есть еще и во-вторых.
— Во-вторых, его Стражи не пропустили меня дальше порога, хотя я не стояла сложа руки, а он, похоже, вообще не догадывается об их существовании. Не думаю, что он понял, что происходит.
— А вот это невероятно!
— Тем не менее это так. Мне показалось, отец, что он боится даже думать о том, что скрыто в тайниках его души. Он ощущает эту бездну и ее яростную силу и старается похоронить ее как можно глубже. Вот почему он не любит проливать кровь и так отчаянно цепляется за смешные слова. Он боится себя подлинного, который может восстать однажды над миром и во весь голос заявить свои права. Мальчик будто запечатал сосуд со своим могуществом и теперь, как цепной пес, охраняет его от всякого, кто захочет сломать печать.
— Ты ни о ком не отзывалась так, — признался маршал.
— Не о ком было. Этот юный герцог тронул мое сердце. И не только мое. Посмотрел бы ты, как они служат ему, отец.
— Покорно и преданно?
— Верно и с любовью.
— Что ж, мы можем помочь ему обрести себя.
— Нет, мы не станем. — Яростная провела перед собой огненную черту. — Он должен сам сделать выбор, Каванах!
Огромный демон сладко потянулся на своем ложе.
— Вижу, ты не жаждешь, чтобы он изменился.
— Ты, как всегда, прав, отец. Он необычный, другой. Он — мой мальчик, — произнесла она с нажимом. — У него волосы цвета лунного серебра. У него глаза Барбеллы — глаза цвета лиловой ночи. Ему удается сохранять мир посреди войны и свет во тьме. Пускай все решит судьба.
— Князь хочет узнать пророчество и завладеть Книгой во что бы то ни стало.
— Мы покоряемся воле Князя, — склонила голову прекрасная Моубрай, — но можем сделать лишь то, что в наших скромных силах. Кроме нас с тобой есть и другие — Сатаран, Кальфон, Малакбел, Астрофель, Форалберг, которые постоянно кричат о своем непомерном могуществе. Пусть однажды они принесут ему желанную победу.
— Ты всерьез полагаешь, что сей одаренный малыш сможет противопоставить хоть что-нибудь силам Ада?
— Я не видела ничего такого, что он мог бы выставить против нас. Смешно и нелепо было бы убеждать тебя, что наше поражение неизбежно. У меня нет доказательств. Но я редко ошибаюсь в предчувствиях, иначе ты и не советовался бы со мной. А предчувствия говорят мне, что эта война будет сильно отличаться от предыдущих. Зелг станет сражаться не за пророчество и Книгу, и не за толику своих сокровищ, а за эту беглую душу — он к ней весьма расположен. И за Кассарию, потому что он любит ее всем сердцем, хотя и не использует ее могущества. И его подданные будут биться не за власть и славу, а друг за друга.
— Полагаешь, это сможет остановить наши непобедимые легионы? Ты представляешь себе, что Кассар, воспитанный вдалеке от своей вотчины несведущими и мелкими людишками, способный разве что поднять несколько мертвых, выиграет поединок с Сатараном? Или в его игрушечном войске отыщется воин, который выстоит в бою против несокрушимого Малакбела? До сих пор кассарийцы побеждали. До сих пор кассарийцы вели в битву тьмы павших и призывали на помощь силы, о которых Зелг может только прочитать в книгах, к коим так привязан. — Маршал Тьмы помолчал, а затем взглянул в сверкающие расплавленным золотом глаза дочери и твердо молвил: — Ты могла бы выиграть ту битву, я уверен. Просто ты уже не хотела победы. Ты желала Барбеллу.
Она улыбнулась. Улыбка эта показалась Каванаху ярким и хрупким мотыльком, что неведомо каким чудом залетел сюда с поверхности. Слишком непривычной и неуместной была подобная улыбка в Преисподней — легкая, мечтательная, нежная и печальная. Улыбка любящей женщины, а не грозной демоницы, повелевающей легионами Темных Душ. Он закрыл глаза, чтобы не видеть ее — она была ему неприятна. А когда открыл, лицо его дочери стало прежним — таким, как он привык: холодным, жестким и непроницаемым.
— Я могу только предполагать, как станут развиваться события. Однако Бэхитехвальд уже побежден, что не стоит упускать из виду. Не забывай, что я предупредила тебя, отец: этого, как ты его назвал, «жалобного» моего потомка тебе так просто не проглотить. Он застрянет у тебя в глотке. Я бы не стала так рисковать.
Подсознательно мы делим врагов на съедобных и несъедобных.
— Слепой оборотень как-то сказал мне, что никто не измерил силы людской крови, — хмыкнул Каванах. — Кто знает, может, он был прав?
— И еще, — жестко усмехнулась маркиза Сартейн, — пару слов о «глуповатом минотавре, которому повезло».
— Да?
— Я бы на твоем месте навсегда избавилась от лазутчика, посмевшего доложить тебе подобную чушь. Сей минотавр, имя которому Такангор, представляет для нас отдельный интерес.
Проснувшись поутру в решительном и твердом расположении духа, Зелг понял, что обязан сделать что-нибудь значительное. Коль уж судьба распорядилась таким образом, что жизнь его может закончиться в каком-то диком Липолесье спустя несколько дней, нужно совершить необычайный поступок, принести пользу обществу, оставить после себя память на долгие годы. Войти героем в историю Кассарии, наконец.
Перебрав в уме несколько возможных подвигов, герцог остановился на самом внушительном. И полез на подоконник — измерять длину штор.
Спустя несколько минут он уже был на конюшне. Самолично оседлал коня и отправился в Виззл, в известный на всю округу магазинчик «Лоскутки», где продавались самые разнообразные ткани. Знатоки поговаривали, что кабы тиронгийские модницы так не боялись умертвий и оборотней, то их силком нельзя было бы отсюда вытащить, ибо выбор товаров тут действительно впечатлял.
Герцог мечтал приобрести для своей спальни ткань с каким-нибудь нейтрально-милосердным рисунком, вроде бабочек, пчелок или трогательных резвящихся зверушек на успокаивающем голубом либо зеленом фоне.
Как выразился бы по этому поводу Агапий Лилипупс, герцог хотел «одним зайцем убить сразу всех» — то есть купить новые занавески и заодно приободрить своих подданных, внушить им немного стойкости и оптимизма перед грядущими испытаниями. Однако выяснилось, что внушать в Виззле стойкость и оптимизм некому, а вернее — незачем.
Пережив один неприятный день после объявления войны и слегка погоревав, как того требуют приличия от всякого здравомыслящего существа, граждане Кассарии решили, что этого вполне достаточно и уже никто не посмеет упрекнуть их в легкомысленном отношении к происходящему. Потому, когда Зелг все еще терзался и скорбел в своих покоях, усугубляя душевные муки созерцанием жутких шпалер, Виззл зажил прежней жизнью.
Молодой герцог шел по многолюдным улицам, мимо переполненной харчевни и магазинчиков, в которых толпились покупатели, мимо цветущих садиков, в которых с упоением что-то подстригали, выщипывали и дергали трудолюбивые пейзанки, мимо шумных стаек резвящейся детворы — и не верил своим глазам.
Из трубы над кузницей Альгерса валил черный жирный дым, оттуда доносились звонкие удары о наковальню, а над воротами висела табличка: «Суперстойкие доспехи и универсальное оружие, обработанное взглядом Горгоны. Предложение действительно только до сражения в Липолесье».
Сам кузнец, закопченный, как любимая сковорода усердной поварихи, фыркал у колодца, обливаясь холодной водой. Судя по всему, работы у него хватало.
На окраине, в тени дубов, усердно тренировались шеннанзинцы и воины «Великой Тякюсении».
В харчевне «На посошок» Зелгу несказанно обрадовались все — и хозяин, и посетители. Гописса, со словами «Ешьте, пейте, вам такого в замке не приготовят», подал ему запотевший кувшин своего знаменитого сидра и уставил стол блюдами и тарелками с теплыми, воздушными, тающими во рту булочками и крендельками. Тут же кто-то предложил тост «За великих Кассаров», и все его поддержали, а Зелг засмущался.
Выпечка Гописсы отличалась одним любопытным свойством: ты принимался за еду вне зависимости от того, голоден или сыт. Так и герцог не смог оторваться от угощения и уписывал за обе щеки под отеческим взглядом хозяина.
— Слыхали последние новости? — спросил тот, когда решил, что мессир Зелг заморил червячка и теперь способен к осмысленной беседе.
— Какие именно? — уточнил осторожный Зелг.
Вроде бы сегодня утром гном-секретарь Холгар — редкостный буквоед и зануда — сделал ему доклад о последних событиях в стране и мире, так или иначе затрагивающих интересы Кассарии, но практика показывала, что жизнь полна сюрпризов и почти все они заботливо припасены для одного-единственного некроманта.
— Вчера в наших краях появилась любопытнейшая особа минотаврского происхождения.
Зелг поперхнулся.
Такангора он любил и почитал, но даже представить не мог, как вынесет еще одного минотавра. Затем ему почудилось, что это прибыла с визитом мадам Мунемея Топотан, легендарное имя которой с легкой руки ее сына знали уже и за пределами Тиронги, и он побледнел как простыня.
Если свести в одном месте сурового Такангора, решительного Лилипупса и властную Мунемею, остальным разумнее сразу удариться в бега.
— Юная дама, — продолжал между тем Гописса, знать не зная, какие демоны терзают душу его несчастного повелителя. — Весьма хорошенькая, рассудительная и, я бы сказал, волевая. Приятное сочетание качеств, редко встречающееся у девушек. По роду занятий — воительница. Альгерс высоко оценил ее доспехи и оружие, сказал — производства старинного, но на их качество это повлияло, скорее, положительным образом. Старые мастера знали свое дело. Вот, помнится, достался мне в наследство от бабки один котел… Да! — вскричал он, и Зелг подпрыгнул. — Вы же ничего не знаете о моей бабке, а она славилась на всю округу своей фигурой и пончиками.
Гописса вытер руки о фартук и пододвинул табурет к столу. Стало ясно, что рассказу о котле и бабке он намерен посвятить значительное количество времени.
— Так что с этой особой?… — робко спросил герцог, понимая, что лишает верного слугу удовольствия поговорить о старых добрых временах, когда все было лучше, чем теперь, и любимых родственниках, которые совершали деяния, недоступные молодому поколению.
По мере того как проходит время, наши предки совершают все более славные подвиги.
— Сей котел она привезла с собой в качестве приданого. Как гласит семейное предание…
— …с юной особой, воительницей и минотаврихой, чьи доспехи…
— …еще ее прадедушка взял в Сэнгерае в качестве военного трофея…
— …высоко оценил Альгерс…
— …а он что ни попадя домой не тянул, потому что был человек хозяйственный, разумный и любил крохоборствовать с толком…
— …и куда она теперь делась…
— …бабка утверждала, что в нем что ни возьми, пиракаши или там суп, готовится совсем по-другому…
— …и знает ли об этом милорд Такангор…
— …не иначе, колдовство какое…
— …и что он говорит по этому поводу…
— …а я так думаю, что это просто хорошая работа…
— …я уже и так волнуюсь за него — вы же знаете, что наши уважаемые амазонки слишком открыто и рьяно проявляют свое неравнодушное отношение…
— …потому что в старину не умели делать спустя рукава…
— …и еще одна решительная дама-воительница может стать последней каплей в чаше терпения…
Гописса не был великим мыслителем, но и он понял, что они с Зелгом говорят о разных вещах. Он замолчал, осмысливая вышеописанную беседу.
— Куда она подевалась? — терпеливо повторил герцог.
— Умерла.
— Когда? — вскричал бедный некромант, не веря своим ушам.
— Да уж полвека тому.
— Не может быть, — твердо сказал Зелг.
— Почему? — заинтересовался Гописса.
— Вы только что сказали, что она вчера появилась в наших краях.
— Не говорил.
— Нет, говорили.
— Не мог я такое брякнуть.
— Но сказали же!
— О бабке?!
— О минотаврихе!
— Она у меня чистокровная человечица! — вскричал удивленный трактирщик. — Ну, было там чуток гоблинской крови, чего греха таить, пращуры блудили понемногу, но о минотаврах разговора нет и быть не может!
— То есть как — не может! — взвыл Зелг. — Юная особа, в доспехах, минотавриха, ну? Вспомнили?
— Что ж я — совсем беспамятный? — обиделся Гописса. — Так бы сразу и сказали, милорд, а то толкуете незнамо о чем. Сия особа спросила сидру и пончиков, по рецепту той самой бабки моей…
Герцог крепко зажмурился.
— …скушала три порции, радуя персонал здоровым аппетитом, а после обратилась с прочувствованной речью к дамам Анарлет, Таризан и Барте, и как раз по поводу милорда Топотана.
— Они подрались? — тихо спросил герцог, выглядывая из окна, словно ожидал обнаружить там дымящиеся руины.
Собственно, мы недалеки от истины — именно так он и представлял себе результат столкновения дамы-минотавра и амазонок.
— Зачем — подрались? — удивился Гописса, который, как командир хлебопекарной роты, уже многое понимал в искусстве ведения войны. — Дама Цица атаковала дам Анарлет, Таризан и Барту с предложением поговорить по душам, после чего ее превосходящие силы противника заставили их организовать стремительное и неудержимое отступление.
— Они на нас обидятся, — вздохнул Зелг, рассчитывавший на обещанных павших в грядущем военном конфликте амазонок.
— Нисколько, — утешил его трактирщик, подкладывая на блюдо новые пончики. — Амазонки умеют проигрывать. Признав в даме Цице достойного и храброго противника, они дали ей слово обожать милорда Такангора на почтительном расстоянии, можно — в строю. Из чего я сделал вывод, — усмехнулся мудрый Гописса, — что сама дама Цица намерена любить генерала поближе.
Развить эту тему ему не удалось — на пороге появился Иоффа и спросил сидру. Много сидру. Точнее — «очень много сидру, сколько есть».
— Стряслось что? — заволновался Гописса, подавая ему огромную кружку.
— А то, — отвечал староста, опрокидывая ее в себя. — Давай еще. О, мессир Зелг! Добрый день, хорошо, что вышли прогуляться из замка — погода знатная.
— Хорошая погода, — не стал отнекиваться некромант. — А ведь и правда, Иоффа, на вас лица нет. Что случилось?
Поделиться книгой: