Помоги проекту - поделись книгой:
— Не совсем, — откликнулся Кехертус. — Прошу предоставить слово моему дяде.
Славный дядя Гигапонт буквально сиял от счастья. Во-первых, он мог наконец принести действительную пользу гостеприимным обитателям кассарийского замка; во-вторых, принять участие в беседе на самом высоком уровне — а этот дядя был немножко сноб и страсть как любил общество королей и вельмож; в-третьих, снова напомнить миру о своих любовных похождениях.
Бедерхем не уронил честь демонического мундира, сразу разглядев Гигапонта на шелковой подушечке, торжественно вынесенной оборотнем-лакеем и положенной на добродушный шестиногий столик, который важно вышагивал перед членами собрания вперед и назад. А Левалеса не успел удивиться: ему все объяснил Карлюза.
— Итак, господа, — торжественно начал Гигапонт устами племянника, — в далекие времена, когда многие из присутствующих здесь были еще юными личинками, у меня случился страстный роман с вытекающими из него брачными обязательствами в провинции Лялятпополис. Надо сказать, мне дико повезло: не успел я от переизбытка чувств выпустить паутинку, как поднялся сильный ветер, и меня, в буквальном смысле слова, ветром сдуло из общества моей избранницы.
Очутился я на болоте, прямо посреди листа лотоса, где проживала прелестная лягушка Гортензия. Незабываемые дни! Божественные ночи. Редкостное единение двух одиноких душ. Это она научила меня танцевать ластатупси. У бедняжки никогда не было столько ног, и втайне она мне завидовала. Но, несмотря на зависть, ластатупси сблизило нас. Откровенно говоря, сблизил нас и тот факт, что в том сезоне у нее был большой недобор учеников. И все же эти дни я вспоминаю с трепетом.
— Я тоже люблю танцевать, — встрял Такангор. — А что, я еще не исполнял вам минотаврский древний народный танец перлиплютики — с гупотом, топотом и поцокиванием? Маэстро, дайте ноту!
— Немного позже, — кротко улыбнулся граф да Унара. — Чтобы мы не отвлекались на мелочи вроде Бесстрашного Суда и полностью отдались во власть высокого искусства.
В жизни нужно испробовать все, кроме инцеста и народных танцев.
— Это разумно, — грустно согласился минотавр. — Сделал дело, танцуй смело.
— Дядя желает взять у вас пару уроков, — заволновался Кехертус, выслушав тихий шорох с подушечки.
— Боюсь, у него возникнут трудности с гупотом и топотом, а это в перлиплютиках главное.
— Пчелы-убийцы тоже считали, что мне не достичь их уровня мастерства, — поведал Гигапонт, по-прежнему используя племянника как рупор. — И что же? Я превзошел их, ибо они работают в коллективе, а я — гордый и опасный одиночка. Но вернемся к той, единственной, от которой судьба спасла меня столь изящным способом.
Знаете, как гибнут галантные кавалеры? Из-за хорошей памяти. Вспомнил я однажды свою суженую из Лялятпополиса, и шесть ног сами понесли меня туда. Две, правда, упирались. Но решение принимает неразумное большинство, а не дальновидное меньшинство.
Прибываю в окрестности замка Таванель на попутном зяблике, высаживаюсь у норки, где давно мог покоиться мой прах. И вижу покинутое обиталище. Что я подумал? Только одно — любовь потеряна навсегда. Сижу, оплакиваю злой рок, несчастную возлюбленную, размышляю, у кого бы узнать кровавые подробности.
И только тут я обратил внимание, что местность пустынна: ни птички, ни жабки, ни рыбки, ни пчелки, пусть даже и с преступными наклонностями. Трава сухая. Деревья неживые. И даже вода в ручейке струится, как умирающая теща, вписывающая зятя в завещание. С тем же энтузиазмом.
Спас меня тот самый попутный зяблик. Его тоже испугало отсутствие гармонии в окружающем пространстве, и он решил податься назад, поближе к цивилизации. Специально дал крюк, чтобы прихватить меня с собой, если я еще жив.
Я не стал искушать судьбу. И вот я здесь, а она там — моя единственная и ненаглядная, которая могла бы стать сорок шестой женой Гигапонта, но вместо этого осчастливила его.
На свете есть лишь одна женщина, предназначенная тебе судьбой. И если ты не встретишь ее, ты спасен.
— Как разнообразна жизнь, — вздохнул Юлейн. — Иногда кто-то избегает трагедии.
Маркиз Гизонга поглядел на него не без интереса.
— А теперь перейдем к князю ди Гампакорте, — попросил Зелг. — Я не слишком понимаю, каким образом он оказался втянутым в эту историю.
— Каноррских оборотней не надо никуда втягивать, — проворчал судья Бедерхем. — Они сами охотно втянутся и заварят такую кашу, что Ад похолодеет.
— Вы знакомы с душеприказчиком души Таванеля? — спросил молодой некромант, понимая, что следует обозначить искомые персоны буквами, а то слишком долго говорить.
— Строго говоря, это нельзя назвать знакомством, — неохотно признал демон.
— Князь ди Гампакорта оставил свои глаза в Преисподней, — жестко произнес Мадарьяга. — Правда, Бедерхем?
— Правда, — с достоинством отвечал тот. — Они остались на Ядоносных пустошах. И это единственный раз, когда Гончая Князя Тьмы упустила свою жертву.
— Две жертвы, — не без удовольствия поправил его вампир.
— Если соблюдать точность — три, — произнес незнакомый голос.
ГЛАВА 6
— Мадам Топотал! Мадам Топотан! Я уже здесь, — возвестила Горгарога, появляясь на дороге, ведущей к лабиринту.
Она любила этот старинный лабиринт, такой мрачный и холодный снаружи и уютный внутри; любила его многочисленных приветливых обитателей; и особенно любила сообщать им самые последние новости об их старшем сыне и брате, Такангоре, которых все ждали с таким нетерпением.
Почтенная горгулья давно бы оставила должность почтальона и пошла на повышение, благо позволяли и выслуга лет, и добрые отношения с начальством. Но кто будет радовать жителей Малых Пегасиков письмами и посылками? Она не перенесет, если вести станет доставлять кто-нибудь другой. Приходил наниматься один, из Больших Пегасиков, человек. Так он начал с того, что чуть не выбросил в мусор бесценные сухие листочки из далекого Лягубля, которые предназначались Прикопсу. Начальство ему тут же отказало.
С начальством в последнее время все обстояло особенно хорошо, так как почтмейстер Цугля преодолел свою феерическую застенчивость, сделал ей предложение лапы и сердца и даже набрался духу жениться, хотя и основательно хлебнул для храбрости перед самым началом торжественной церемонии.
Крепкое пойло, гремучая смесь, составленная барменом кабачка «На рогах» и проверенная не на одном десятке робеющих женихов, произвела на горгула потрясающее по силе воздействие. Дело в том, что предыдущие шестьсот лет он был убежденным трезвенником, и внезапная смена жизненных позиций далась ему нелегко.
Всю церемонию он икал, качался и гонял невидимых уточек.
Почему-то именно присутствие этих гипотетических уточек на его свадьбе особенно беспокоило славного Цуглю. Он шипел на них, хлопал крыльями, громко топал лапами и метко плевался, то и дело прерывая старейшину. Затем полез целоваться к мадам Хугонзе, подружке невесты, схлопотал по ушам и расстроился, что жена его не признала. После чего выразил желание немедленно прокатиться с супругой на крылатой кобыле и отправился ловить оную.
Счастливый, помолодевший лет на триста, Цугля летел на бреющем над Пегасьей Долиной, а за ним длинной вереницей растянулась свадьба.
Впереди всех — минотавры, признанные атлеты, которым нипочем не догнать даже хмельного горгула; следом, кавалькадой, — спотыкающиеся кентавры, существа стремительные, но уже в зюзю пьяные, а потому нерасторопные; затем — эльфы и сатиры; и уже замыкали торопливую процессию почтенные гномы, кобольды и сама счастливая молодая, которой возраст не позволял заниматься бегом по пересеченной местности, а радикулит мешал полноценно взмахнуть крыльями.
Далеко впереди разлетались перепуганные лошади.
На следующий день, протрезвев и пережив все стадии жесточайшего похмелья, о котором с трепетом и назиданием рассказывают после детям и внукам, господин Цугля устыдился, просил прощения и два последующих месяца супружества был просто шелковый. Хоть к ране прикладывай.
Население Малых Пегасиков беспокоилось за мадам Горгарогу — как она перенесла такой удар. Но мадам только смеялась.
— Тоже мне — нашли причину для мировой скорби. Так он хотя бы женился. Говорю вам, иначе не видать мне свадьбы — он бы просто сбежал в последнюю минуту. Я еще должна этому негодяю из «На рогах» за его отраву, хотя я зашла и высказала ему все, что полагается, чтоб не думал, что можно спаивать честных горгулов. А если бы господина Цуглю хватил кондрашка? Я допила его порцию — он не осилил, бедняжка, у него никакого опыта. Не пропадать же напитку. И я вам так скажу: я женщина крепкая, но и меня слегка перекосило по диагонали.
Состав гремучего зелья так заинтересовал народонаселение обоих Пегасиков, что в кабачке было не протолкнуться. Даже Мунемея соизволила принять несколько подач и признала, что давно уже напиток «так не гонял кровь по жилам».
— Ах, мадам Горгарога, — говорила она однажды вечером, когда дети уже ушли спать и они остались вдвоем, в любимой беседке неподалеку от заброшенного храма. — Этот ваш напиток — плесните нам еще по чарке — напомнил мне далекую молодость. Такое действие в былые времена производил на меня поцелуй Гогила, хорошая свалка да коктейль, который один безнадежно влюбленный кобольд назвал «Гневом Мунемеи». Славные были времена, мадам Горгарога.
— Вы мне станете рассказывать! Мы следили за вашими приключениями, как за сказкой. Все рогатые дамы поголовно влюбились в Гогила с надеждой на будущее; а все представительницы не минотаврьих семейств — безнадежно.
— И вы?
— А я вам не дама?! Конечно, да. Правда, он состоял у меня про запас и терзал мое девичье сердце в промежутках между душераздирающими свиданиями с моим тогдашним женихом. Кто бы подумал, что тот улетит однажды на войну и не вернется!
— Все мы были молоды и безрассудны.
— Я на вас сильно удивляюсь, что вы отпустили Такангорчика в подвиг после таких раздраконий. И еще эти пророчества. Вы сказали ему? Хотя бы иносказательно.
— Нет, мадам Горгарога, — отвечала Мунемея. — Иначе бы он все время старался подстроиться под них, и один Тотис знает, что из этого вышло бы. А Тотис не знает, потому что ему все равно.
Пророчества, получившие широкую огласку, почти никогда не сбываются.
— Вы — да! — мудрая женщина, — заявила Горгарога.
— Признаюсь, я все время в сомнениях.
— Я про то, что вы предусмотрительно заказали четыре кувшинчика этого антиобщественного зелья. Второй внезапно закончился, а разговор даже не начался.
— Вам помогла целебная смола?
— О, очень помогла! Я принимаю ее внутрь для вообще и снаружи — для крыла. Внутрь подходит больше. Можно будет попросить еще скляночку?
— Само собой. Вы правы, мадам Горгарога, — тихо сказала Мунемея. — Я тоже удивляюсь, как я отпустила Такангора, пусть не зная, но предполагая, что его ждет.
— Но оно все равно ждет. Пустите вы или ляжете костьми поперек этого входа, будущее нас обязательно дождется. Я это уже поняла. Он жив и пишет — что уже много, — сказала почтальонша, опрокидывая в себя следующую чарку. — Правда, писателем ему не стать — фантазии никакой, зато точность отменная. Как схвачены подробности. А вы не боитесь, что близится час, когда кто-нибудь откроет ему правду?
— Не знаю.
— И тогда за ответами он придет к вам. Мы будем стоять насмерть, но это же ваш сын. В нем бурлит ваша кровь, и многих это уже окончательно изумило вплоть до летального исхода. Такангорчик — почтительный ребенок, но на всякий случай я буду в глубоком арьергарде, когда он захочет подробностей.
— За деревьями не видно леса, — изрекла Мунемея. — Подробности не нужны никому, кроме меня. Я унесу их с собой.
— Можно я спрошу вопрос?
— Пожалуйста.
— Но это щепетильно.
— Мадам Горгарога, у меня найдется от вас не много секретов.
— Вы правда, говорят, верите в то, что там, — почтальонша потыкала когтем в стремительно темнеющее небо, — есть такие же Малые Пегасики?
— Да. Верю.
— И в то, что там есть такой же лабиринт, и храм, и кабачок «На рогах», и почта, и альпинарий?
— Да.
— Чем же это отличается от жизни? — изумленно спросила горгулья.
— Тем, что там сейчас сидит в кабачке Гогил Топотан, и ваш жених, и один смешной и очень порядочный человек — магистр Барбазон, и все те, кого мы тут пережили и вспоминаем с любовью и тоской. У них все хорошо. Они счастливы. И они ждут нас. Когда мое время здесь будет исчерпано, я переберусь туда.
— А если вдруг нет?
— Я хочу знать, — произнесла Мунемея своим фирменным тоном, от которого даже самые авантажные циклопы принимались бегать, как подстреленные, — я хочу видеть, кто нам посмеет в этом отказать!
Спустя два дня поляна перед лабиринтом огласилась привычным воплем:
— Мадам Топотан, мы с прессой уже здесь! Вы только поглядите, как ему к лицу эта мантия и этот трон! Обязательно не забудьте спросить меня про мое мнение, и я поделюсь, что Такангорчику нужно податься в короли. Он создан для короны — это нонсенс, что он еще не вождь. У него шикарная харизма, здравый ум и нечеловеческое воспитание — что еще нужно для хорошо управлять государством? Есть вещи, в которых я не ошибаюсь. Посмотрите, разве он не конфетка?
Все семейство высыпало из лабиринта: взволнованные сестры, восхищенные братья и хладнокровная мать.
Получив из рук горгульи свежий номер «Траво-Ядных новостей», Мунемея быстро пробежала взглядом передовицу и принялась внимательно изучать рисунки, иллюстрировавшие репортаж о Бесстрашном Суде.
— Маменька, ну не молчите же, — взвыли дети, когда и третья минута прошла в гробовом молчании.
— От «Траво-Ядных новостей» я ждала большего, — заметила мадам Топотан. — Совершенно непонятно, ел ребенок перед мероприятием или нет, доволен он или огорчен, какое у него настроение. Что это за портрет: одни рога и мантия с копытами?
— А что пишут в статье? — не унимался Бакандор.
— Да, что о нас пишут? — спросила Тохиморутха, самая младшая и самая хорошенькая из сестер.
От волнения она заплетала свою роскошную рыжую гривку в бесчисленные косички, которые ей очень шли.
Урхомуфша — мужественная старшая сестра, осмеливавшаяся изредка перечить даже Мунемее, — взяла у матери газету и принялась читать:
Поделиться книгой: