Все демоны: Пандемониум

Судья хотел было напомнить ему, что разговор не удался. Причиной тому стал Птусик, заложивший слишком крутой вираж. С отчаянным криком «Поберегись!» он врезался точнехонько в некроманта и потерял сознание от столкновения. Бедерхем охотно казнил бы летучего мыша: ему этот выход представлялся самым разумным. Но Зелг разволновался, вызвал доктора Дотта, и они долго хлопотали над растяпой.

Потом появился Мардамон с проектом пирамиды. А следом за ним — король Юлейн, который с надеждой спрашивал самого демона, не хочет ли тот наслать на его душеньку Кукамуну какое-нибудь бедствие? А если нет, то, может, душенька Кукамуна для чего-нибудь пригодится в Преисподней?

Словом, ничего этого Бедерхем напоминать не стал, а просто махнул рукой.

— Он говорит правду? — обратился к троглодиту Кехертус.

Несчастное существо быстро закивало головой. Ушки на шапке мелко затряслись. На паука он вообще не смотрел.

— Ты называешь себя князем ди Гампакортой? — уточнил Такангор, которому нашептал этот вопрос взволнованный вампир. Шелковистое ухо минотавра чутко прислушивалось к словам Мадарьяги.

Троглодит, казалось, проглотивший язык, отрицательно замотал головой, всячески отказываясь от славного имени.

— Тогда — кто ты?

— Глаза, — пискнул соотечественник Карлюзы.

— Кто?

— Глаза князя ди Гампакорты.

— Вы что-нибудь понимаете, ваша честь? — спросил вконец растерявшийся Зелг.

— Я понимаю, что последнее дело на этой неделе станет самым необычным в этом веке, а может, и в тысячелетии, — отвечал демон. — Я бы рекомендовал удалить зевак и ограничить число журналистов, раз уж вы отказываетесь выгнать их взашей. И неплохо бы окружить территорию солдатами. Все неправильно в этом неправильном деле. Не хотелось бы неприятных сюрпризов.

— Солдаты всю неделю на местах, — ухмыльнулся Такангор. — Лучники торчат в бойницах, меняются каждые два часа. Любого подстрелят по моему сигналу. Ветераны «Великой Тякюсении» дежурят день и ночь.

— Браво, генерал, — сказал демон. — Я и не заметил.

— Объявлю им благодарность в приказе, — решил минотавр. — Не нравится мне этот лорд. Глаза у него нехорошие.

— Совершенно верно, — согласилась фея Гризольда, спархивая на подлокотник его трона. — Это вовсе не глаза души, которую я видела той страшной ночью. Кто-то другой выглядывает из них.

— Разве так бывает? — изумился герцог.

— Бывает все, — убежденно молвил Такангор. — Так маменька говорят. А маменька знают, что говорят.

— Ну, если маменька… — вздохнул некромант, давно ознакомленный с теорией о непогрешимости мадам Мунемеи Топотан.

— Итак, начнем с самого начала, — предложил минотавр. — Потому что лично мне ясно, что эти двое что-то путают. Нам известно, что душу лорда Таванеля представляет князь ди Гампакорта, здесь отсутствующий. Нам известно также, что лорд Таванель, здесь присутствующий, существовать в принципе не может. Я хотел бы сперва получить объяснения по этим двум вопросам, прежде чем двигаться дальше.

— Разумно, — согласился судья Бедерхем. — У вас, юноша, мертвая хватка и ясный разум. Из вас выйдет неплохой судья.

— Я воевать люблю.

— Одобряю.

— Хочу обратить внимание достопочтенных судей, — сказал внезапно лорд, — что это моя душа. И кто, как не я, может судить, счастлива она или нет, хочет она покинуть меня или в ужасе от этой перспективы. И неужели следует считать весомым доказательством слова этого безумного существа, полагающего себя глазами некоего, возможно, выдуманного князя?

— Я пока не знаю, что думает ваша душа, — наклонился к нему Бедерхем, отчего лорд попятился, — но я наверняка знаю, что князь ди Гампакорта существует во плоти и крови.

Таванель криво и заискивающе улыбнулся грозному судье.

— Кто он? — спросил Зелг.

Вместо демона ответил Мадарьяга:

— Мой давний друг. Один из тех редких смельчаков, что побывали в Преисподней и вернулись оттуда. Слепой каноррский оборотень. Меня удивляет только, что он прислал вместо себя этого беднягу. Все равно что отправить нашего Карлюзу воевать с драконом.

— Знаете, господа, — заявил Кехертус, — пора брать этих двоих под вежливую стражу и объявлять перерыв. Мне кажется, нам предстоит долгий разговор. Я приглашу дядю. Ему тоже найдется что сказать по существу вопроса.

— И не забудьте прихватить нас с маркизом, — присоединился к беседе граф да Унара, помахивая толстым конвертом. — Весьма любопытная личность — этот ваш лорд Таванель.

* * *

Итак, шумная разношерстная толпа отправилась в дом обедать и обсуждать сложившееся положение.

— Надеюсь, не обижу вас, мой старый друг, — судья Бедерхем наклонился к самому уху взволнованной мумии, — но никогда еще этот славный замок не казался мне столь радушным и симпатичным.

— Я не ослышался? — усмехнулся Узандаф. — Вы произнесли слово «симпатичный»?

— Да. И сам удивлен. Но, кажется, мое черное сердце слегка оттаяло в компании вашего — простите великодушно — несуразного внука и его подданных.

— Скорее уж, друзей.

— Тем более странно.

— У меня не было таких друзей, — признался старый герцог. — Правда, и сам я таким не был.

— Здесь стало тепло и весело, — сказал демон, и никто в Преисподней не поверил бы, что этот голос и интонации принадлежат ему, так грустно и проникновенно они звучали. — Здесь стало как в те далекие времена, когда наши семейства ненадолго прервали давнюю вражду и праздновали свадьбу вашего славного пращура Барбеллы и Моубрай Яростной.

— Как она? — спросила мумия.

— Неплохо. Насколько это возможно в ее возрасте и при ее потерях.

— Ужели она до сих пор что-то чувствует?

— Утверждает, что нет, — признался Бедерхем, — но кого она обманывает? Меня? Себя? Или Князя Тьмы? Вот уж бессмыслица. Любовь сделала ее ледяное сердце уязвимым, и оно уже никогда не перестанет испытывать боль и радость.

— Не знаю, соболезновать или поздравлять.

— И то и другое.

— Если это утешит мою прекрасную бабку, скажите ей, что у меня те же проблемы.

— Вы полюбили мальчика, — предположил судья.

— Кто его не полюбит? Даже Кассария, скажу вам под большим секретом, даже она пришла к нему лично. В образе, о котором мы, гораздо более умелые чародеи и славные воители, и помыслить не могли. И знаете, что он учудил?

— Что?

— Влюбился.

— В кого?

— В Кассарию. Вернее, в образ, который она ему явила. И теперь он затеял пересечь Тудасюдамный мостик.

— Те, кто пересекал Черту, вели себя разумнее, право слово, — поцокал Бедерхем раздвоенным языком. — Я испытываю к нему теплые чувства — то, чего не знал многие тысячи лет. Но я не ощущаю в нем могущества. Я не вижу вашей силы.

— Это горе, — признался Узандаф. — Высокое вдохновение битвы ушло, а власть и сила не пришли. Он может творить мелкие чудеса. Такими впору забавлять народ на ярмарке. Но, случись что, мы должны полагаться только на удачу. Я же почти бессилен.

— Проклятие снято.

— Я всего только обрел свободу и возможность выбора между окончательным уходом и нынешним существованием. Я выбрал этот замок, внука и целую толпу его коллег и друзей. Знаете, барон, мое жилище временами напоминает мне тот самый Детский гвардейский приют. Маловменяемые странствующие жрецы, безумные троглодиты, летучие мыши, страдающие бессонницей, пыхающие дымом феи — всякой твари по паре. Но я не жалуюсь, нет! Мне это стало нравиться. Я чувствую себя не просто живым, но и помолодевшим лет эдак на пятьсот — восемьсот. Но что касается былого могущества: пара тараканов — вот и все, что я могу поднять из праха. Сила оставила меня. А к моему мальчику не пришла.

— Это плохо, — раздельно произнес демон после долгой паузы. — Это очень плохо, особенно в свете последних событий у нас, внизу. Но об этом потом. Сперва разберемся с лордом Таванелем.

— Этот лорд — это тоже очень плохо, — заскрежетала зубами мумия. — Поверьте моему чутью.

— Даже не обсуждается, — согласился судья. — А что теперь делать?

— Уповаю на Кассарию и на ту слабость, которую она питает к Зелгу, — сказал Узандаф. — Просто так подобные вещи не происходят.

— Не происходят, — подтвердил демон. — Воистину так.

Тем временем Карлюза подошел к растерянному троглодиту и сделал церемонный реверанс.

— Карлюза Гогарикс, прозванный Агигопсом, к вашему удовольствию. Кем вы есть?

Неведомый троглодит восхищенно уставился на него и залопотал:

— Ужели тот самый Гогарикс — краса и гордость племени, любезный ученик Зюзака Грозного? Примите мою восхищенность вашим гордым и могучим видом! Имел вас в представлении как ученого крота. Есмь Левалеса Второй, инкогнитой.

Увидев, что его приятель стоит с вытаращенными глазами, Такангор решил вмешаться. Он положил могучую руку на плечо Карлюзе, отчего тот присел на лапах, и только мощный хвост, задуманный природой как надежда и опора всего троглодитского народа, спас положение.

— Что тут у вас? — спросил минотавр.

— Тс-с, — прошептал Карлюза, озираясь по сторонам. — Наступила большая тайна.

К облегчению своему, он увидел, что ветераны «Великой Тякюсении» — отполированные скелеты в сверкающих доспехах, вызывающие у минотавра гордую отеческую улыбку, отконвоировали лорда Таванеля под навес. Там его окружили любезные слуги, стараясь скрасить время вынужденного ожидания.

— Не нравится он мне, — фыркнул Такангор. — Генсен нравился, а этот — нет. Не вышел бы я против него в честном бою.

В честной борьбе побеждает жулик.

Ген. Малкин

— Мембраны мои трепещут от радости, — молвил Карлюза, с интересом разглядывая троглодита.

— Я глубоко изучил ваш трактат «О впукливании и выпукливании», — сообщил тот. — Милорд, — робко обратился он к огромному минотавру, которому едва доходил до колена, — вам изонравился трактат?

— Какой?

— О впукливании и выпукливании.

— Чего?

— Что — «чего»?

— О впукливании и выпукливании — чего?

— В принципе.

— Тогда особенно, — ловко вывернулся Такангор. — Ну, не стойте посреди двора. Карлюза, приглашай своего соотечественника присоединиться к нам в замке. Там вы будете в безопасности, в приличном обществе, но как бы и под арестом.

И странная компания, состоящая из одного исполина и двух неуклюже ковыляющих крох, двинулась в господский дом, где их с нетерпением ожидали.

— Терзаюсь сомнениями, достоин ли я национальной истории? — спросил Карлюза у пришельца.

— Как же вас не предать истории? — удивился тот. — Вы чрезвычайно выпуклая фигура.

Один из воинов-скелетов, обожавший Такангора до дрожи в коленях, заметил, каким взглядом проводил его генерала тот, кто называл себя лордом Таванелем. Ни ненависти, ни злобы, ни неприязни не было в том взгляде. А все же — если бы скелеты имели спины, по которым могли бегать туда-обратно противные толстые мурашки с холодными лапками, он ощутил бы именно это. Даже ему, умершему еще во времена Валтасея Тоюмефа, стало не по себе, когда он случайно заглянул в ледяную бездну, притаившуюся под голубоватыми веками арестованного. И воин дал себе слово обязательно рассказать милорду Топотану о своих впечатлениях — вот только суметь бы найти нужные слова.

* * *

Для начала граф да Унара прочитал уже известный читателю фрагмент четвертой главы из докладной записки библиотекаря Папаты, а от себя добавил, что, будучи несмышленым мальчишкой, встретил как-то лорда Таванеля — того, что сидит сейчас во дворе под конвоем, когда отец впервые взял его с собой на охоту.

Заядлый охотник, старый граф выезжал в самые отдаленные провинции Тиронги, чтобы найти по-настоящему нетронутые уголки. И однажды нелегкая занесла их в Лялятпополис, в окрестности замка Таванель.

Самого хозяина начальник Тайной Службы видел издалека и мельком. Отчего-то его отец, человек отважный, прямой и славный своей бескомпромиссностью, приказал поворотить коней и покинул поместье с максимальной скоростью, на какую оказались способны его породистые скакуны.

Сыну он объяснил только, что не желает, дабы взгляд лорда упал на него или его наследника. Граф да Унара помнил, что они неслись прочь, будто их преследовали все демоны Преисподней (тут он сделал поклон в сторону судьи Бедерхема, и тот вяло похлопал в ладоши, показывая, что оценил каламбур). Зная, что отец его не верил в приметы и смеялся над суевериями, не боялся колдунов и чародеев и никогда не ходил к предсказателям, граф мог только гадать, что знал его родитель об этом человеке такого, что заставило его обратиться в паническое бегство.

И еще запомнилось да Унара, как выяснилось, на долгие годы: отец обратил внимание на то, что лорд Таванель нисколько не постарел со времен упразднения ордена кельмотов. «Нелюдь, нелюдь», — повторял старый граф.

Не много, но вкупе со справкой господина Палаты наводит на размышления.

— Зачем же он тогда явился в Кассарию? — недоумевал Зелг. — Коли он злоумышленник и вовсе не тот, за кого себя выдает, сидел бы в своем Лялятпополисе и носа не высовывал. Я бы на его месте таился, как мышь под метлой.

— Видишь ли, милорд, — кашлянул дедушка. — Ты, чистая душа, даже вообразить себе не в состоянии, что творится в голове у таких, как этот Таванель, не то что занять его место. Кстати, ты даже не можешь как следует прочитать семейные хроники, где задокументировано раз и навсегда, что никто не может не явиться на Бесстрашный Суд, коли его вызывают туда в качестве ответчика. И заклинание соответственное наложено — времен Лягубля и покоренья Пальп. Долблю тебе, долблю, как та муха — головой о стекло. Никто ее не любит, хотя она старается…

— Я тебя люблю, — утешил его доктор Дотт. — Вот, хлебни эфирчику. И не пугай ребенка.

— А мне этот Таванель сразу не понравился, — внезапно подал голос король Юлейн, слегка пообвыкшийся в обществе демона и потому осмелевший. — Взгляд у него пустой, безжалостный — ни понимания, ни сочувствия. Прямо как у душеньки Кукамуны. Это моя жена, я вам о ней рассказывал, — пояснил он заинтересовавшемуся Бедерхему. И добавил во внезапном порыве вдохновения: — Если вас станут уговаривать жениться, рвите их на части, пожирайте с костями, но не соглашайтесь. Женитьба — верная гибель. Это я вам говорю.

— Итак, личность ответчика можно считать установленной, — внес ясность Такангор, уже сидевший за обеденным столом в окружении Карлюзы, Левалесы и небольшого сонма домовых и призраков под управлением счастливого многонога Гвалтезия.

Есть в мире вещи неизменные: восход, закат; рождение, смерть — и обедающий минотавр.

Пока Такангор жевал, Гвалтезий был уверен в завтрашнем дне и никакие катаклизмы, сотрясавшие Кассарию, его не беспокоили.