Помоги проекту - поделись книгой:
— Что это? — вдруг спросила Инара, вглядываясь в даль.
Леннар прищурился и произнес:
— Я ничего не вижу.
— Наверное, ты еще не совсем выздоровел, — сказала Инара и, как ни грустно ей было, едва удержалась от смеха: вспомнила, что говорил по этому поводу Ингер, пострадавший от руки болезного Леннара.
— Да нет, мои глаза хорошо видят, — отозвался он.
— Тогда гляди: вон там!!!
Вдали показалось облако пыли, которое поднималось на дороге всякий раз, когда ехал обоз с ярмарки или скакали верховые из пошлинного обложения ланкарнака. Но у Инары была тонкая интуиция, несравненно более тонкая, чем у Леннара, который, кажется, еще не отошел, не оттаял до конца от своего недуга. Она широко раскрыла глаза и произнесла:
— Это едет Ингер. Он возвращается с ярмарки.
— Еще рано. Я не думаю, что он уже успел распродать свой товар. На этот раз он забрал очень большую партию и едва ли вернется до завтрашнего вечера, заночует в Ланкарнаке. Ну, я почти в этом уверен, — добавил Леннар чуть тише.
— Нет, это Ингер, — упрямо твердила Инара. — Это он, он! Посмотри! Возвращается вместе со своей повозкой и поклажей. Видишь? А кто… кто это скачет за ним в столбе пыли?
Леннар вытянул руку и едва успел поддержать девушку, потому что у нее подогнулись ноги и она едва не упала.
— Ревнители!.. Конные!.. — выдохнула она. — Отпусти… отпусти меня! Ревнители Благолепия из ланкарнакского Храма!
Она оказалась права. По совершенно пустынной улице (еще минуту назад она такой не была) проехала повозка, груженная кожами. На ней поверх груза сидел Ингер, глядя прямо перед собой мутным, застывшим взглядом. Да!.. Инара оказалась совершенно права. Вслед за Ингером, в некотором отдалении, сомкнутым строем скакали шестеро на белых конях, в светлых одеяниях с наплечниками, молодцевато перетянутых красными поясами.
Все были вооружены.
Замыкала процессию небольшая карета, влекомая парой белых лошадей. Передок кареты был приоткрыт, и тот, кто сидел в ней, правил лошадьми. Но так как его не было видно, создавалось впечатление, что лошади сами, никем не понукаемые, везут карету к нужному месту.
— Стоять! — закричал один из Ревнителей, не кто иной, как старый знакомый кожевенника Ингера омм-Моолнар. Если их предыдущую встречу вообще можно назвать знакомством.
Карета поравнялась с повозкой бедняги Ингера, и из нее выпрыгнул средних лет человек в очень красивом голубом одеянии с серебристо-серыми рукавами, зашнурованными на локтях и запястьях. На его груди красовался светский знак бога Ааааму, чье истинное Имя неназываемо: раскрытая алая ладонь с пальцами, расходящимися подобно лучам. Ладонь была изображена с большим искусством, вплоть до всех линий и бугорков.
Это был жрец Благолепия. И, судя по некоторым деталям облачения, в весьма высоком сане.
Инара окаменела. Никогда, никогда за все время существования их деревни ни один ланкарнакский жрец из Храма не удостаивал своим визитом жалкое поселение, застрявшее близ зловещих окраин Проклятого леса!.. А тут вдруг — один из носителей Чистоты веры, да еще в сопровождении шестерых младших Ревнителей, братьев из страшного ордена! Инара тотчас же вспомнила рассказ Ингера о разговоре с Моолнаром, о странной, страшной клятве, которую тот дал в том, что не причинит Ингеру никакого вреда, если он расскажет всю правду… Какую правду? Что нужно тут этим людям, носителям высшей власти, о которой не мог даже мечтать правитель Ланкарнака, обвешанная драгоценностями марионетка, засевшая в роскошном дворце на площади Неба?
Жрец направился к Инаре и Леннару. На его бледном лице с широко поставленными темными глазами лежала печать кротости и нарочитой благожелательности. Ревнители продолжали гарцевать посреди улицы вокруг повозки Ингера, не приближаясь. Жрец поднял левую ладонь с растопыренными пальцами, и Инара тотчас же склонила голову. Леннар стоял, кажется, не понимая, что он должен делать. Жрец быстро взглянул на него, и в его темных глазах тускло сверкнуло что-то похожее на торжество. Впрочем, если жрецы Храма и умели радоваться, то они скрывали это с тщательностью и умением, недоступными простым смертным. Жрец взглянул на Инару и произнес мягким, почти нежным голосом:
— Да пребудут с тобой свет и чистота, дочь мира.
— И с тобой, отец мой, — еле слышно ответила она.
— Зовут меня Алсамаар. Печален я, — продолжал он ровным голосом. — Пришел ко мне младший Ревнитель Моолнар и сообщил, что в Ланкарнаке появился кожевенник Ингер с редкими по тонкости и выделке изделиями из кожи. И принес он одну из вещиц, выделанных твоим братом. Прав был Ревнитель. Это прекрасная работа. Даже кожевенники Храма не всегда способны сработать такие вещи. Взять хотя бы вот этот пояс. — Жрец обернулся, и тотчас же из-за его спины вынырнул Ревнитель; непонятно, как тот с такой молниеносной быстротой успел угадать желание жреца Благолепия, но только стоило упомянуть злополучный пояс, как Ревнитель уже подавал его Алсамаару. — Взять хотя бы этот кожаный пояс, дочь моя, — продолжал он, совершенно не обращая внимания ни на Леннара, ни на вышедших за ворота и склонившихся перед жрецом старика Герлинна, его жену и двух сыновей, братьев Ингера и Инары, — Этот пояс прекрасен. Такой тонкой работы я не держал в руках, такой прекрасной окраски кожи не видел. Говорят, что в стране Гембит, что двумя уровнями выше нас, делают не хуже, но в Гембите я не был и шедевров тамошних мастеров не зрил. А это!.. — Жрец Алсамаар возвысил голос, и в голосе его прозвенели металлические нотки. — Этот пояс гораздо лучше тех, что опоясывают станы младших Ревнителей Благолепия, прибывших со мной. Да о чем я, лживый?! Даже старшие Ревнители, даже жрецы и сам Стерегущий Скверну не носят таких прекрасных поясов! Знал ли твой брат, ЧЕМ он торговал? Неслыханно, невероятно… Выходит, что любой купец, у которого хватит мошны купить это, опоясался бы вещью, много превосходящей по красоте и крепости красные пояса Ревнителей — символы власти, чистоты и веры!!! Но это еще не все. Среди товаров его были и перчатки. Несколько пар, и сработаны те перчатки, самое малое, не хуже тех, каковые вручают нам, жрецам, при возведении в очередной сан!!! Или этот ремесленник не знал, что перчатки из животной кожи — ЗНАК, знак принадлежности к Храму?!
Его голос загремел гневом. Но тотчас же жрец Благолепия с силой ударил себя растопыренной ладонью по лицу, давая понять, что порицает себя за вспышку гнева и ярости, не приличествующую особе его сана. Царила мертвая тишина. Казалось, замолчали даже скот и птица; это не говоря уж о людях. Жрец Алсамаар продолжал тихим, кротким голосом:
— Ведомо ли вам, что это значит? Привезя в Ланкарнак вещи, изготовить которые не под силу простому человеку, твой брат оскорбил тем самым не только нас, кротких служителей Храма, блюстителей чистых душ и сердец. Он оскорбил богов и самого Ааааму, чье истинное Имя неназываемо! Ведь ясно, что НЕ ОН сумел сделать эти вещи. Значит, кто? Кому он продался? Твой брат Ингер… Ты посмотри на него. Нет, ты только посмотри на него!
Ингер сидел на повозке, бессильно свесив руки и ноги. Его нижняя губа бессмысленно отвисла, он чуть покачивался взад и вперед, уже, кажется, слабо осознавая, что происходит вокруг него.
— Ясно, что этот человек не может дойти своим умом до… — Жрец прервал сам себя и, вперив в Инару взгляд своих темных глаз, прошелестел: — Тогда кто? Кто и при помощи чего сподобил твоего брата привезти в Ланкарнак изделия столь обольстительной, чудной работы? Говори, дочь мира. Здесь только ты одна чиста и не солжешь мне. Я вижу это столь же ясно, как эти бархатные темно-синие глаза на твоем лице. Говори.
Инара мертвенно побледнела. Леннар скосил глаза и увидел, как на ее виске пульсирует нежно-голубоватая полупрозрачная жилка.
— Не надо, — сказал он отрывисто и сделал шаг вперед, — не надо, жрец. Это я научил ее брата. Я, и никто другой. И готов доказать тебе, что говорю истинную правду.
Казалось, Алсамаар только и ждал ЭТОГО ответа. Его глаза полыхнули торжеством, как ни старался он скрыть свои эмоции. Он взглянул на Леннара и произнес:
— Наверное, ты появился в этой деревне не так давно, не правда ли?
— Да, о великий жрец!.. — завопил старик Герлинн, которого вообще-то никто и не спрашивал. Он вылетел из своего двора, как пробка из винного кувшина, и повалился к ногам жреца Алсамаара. Все лучшие качества были начисто вытеснены из души старого скупердяя одним-единственным устремлением: отвести подозрение от своего сына и от всей своей семьи, ну и, конечно, тем самым спасти собственную старую шкуру. — Это он, он! Его подобрал Ингер неподалеку от Проклятого леса пятнадцать или двадцать светов тому назад! Каюсь, он жил в моем доме, но лишь потому, что я чту заветы великих богов и не могу выгнать больного, умирающего человека! Верь мне, о отец!
Кривая печальная усмешка появилась на губах Леннара.
— А вчера, каюсь, взял он моего осла… то есть лошака… Нет, осла, осла… и поехал, значит, на нем к Поющей расщелине, к проклятому Храмом месту!.. Даю обет принести того осла в жертву великому Ааааму, чье истинное Имя неназываемо, и еще пять несушек с птичьего двора!
— Светозарный не примет твоей жертвы, — презрительно сказал служитель ланкарнакского Храма. — Прирежь свой скот лучше на потребу Блькалла, бога нечистот!
Инара брезгливо отодвинулась от собственного отца, валяющегося в ногах у неподвижного, как статуя, жреца. Алсамаар поднял руку, и тотчас Ревнители, один за другим соскочив с коней, устремились в дом и в мастерскую. Остался лишь омм-Моолнар. Он вынул кинжал и, сдернув с воза, беспомощного Ингера, приставил к его горлу сверкающее лезвие. Произнес, обращаясь к Леннару:
— Он подобрал тебя в тот день, когда возвращался с ярмарки в Ланкарнаке? Так? Или раньше?
— В тот день, — не задумываясь, ответил Леннар.
— Значит, он не солгал мне тогда, — ровно выговорил младший Ревнитель и, убрав кинжал от горла Ингера, вдруг коротким взмахом вогнал лезвие по самую рукоять в правую его руку, чуть пониже плеча.
Ингер закричал от боли, но тотчас захлебнулся. Зажал рану рукой, сквозь пальцы упруго пробивались струйки крови. Инара и Леннар молча смотрели, не находя слов, да и не ища их.
Жрец Алсамаар, казалось, ничуть не удивился такому поступку младшего Ревнителя Моолнара. Он поднял руку с отставленным мизинцем и, покачивая им в воздухе, взвешивая каждое слово, сказал Инаре:
— Твой брат сказал тогда правду, потому и не умер. Мы оказали ему милость. Пусть, пока заживает его рука и пока он не может ею работать, боги вложат ему в голову разум, а в сердце — чистоту помыслов, которые он чуть было не утратил.
Жрецы Храма всегда умели облекать даже самые гнусные свои поступки в прекрасные, возвышенные словесные формы.
Через короткое время Ревнители и жрец Алсамаар оставили деревню, забрав с собой все то при помощи чего Ингер сумел, на свою беду, выделать такие прекрасные изделия: инструменты, сосуды со смесями и реактивами… В отдельном ларце они везли таинственную табличку с надписью, благодаря которой незнакомец, найденный в овраге у Проклятого леса, обрел
— Ну вот и разлучили. Леннар, ты…
Но она ЗНАЛА, что это не последняя разлука, потому что разлуки для того и существуют, чтобы были встречи. Она знала. Она была права.
5
— Храм Благолепия. Взгляни, чужестранец. Едва ли ты припомнишь что-либо прекраснее этого на своем не таком уж длинном веку.
Леннар мысленно согласился с жрецом Алсамааром, пафосно изрекшим эти слова. Конечно, он не припомнит ничего прекраснее. ПОКА не припомнит. Потому что в памяти Леннара четко отпечаталось только одно строение: неуклюжий, хоть и добротно сработанный дом Ингера и его семьи, с мастерской, с хозяйственными и складскими пристройками, лепящимися к жилому помещению…
Ланкарнакский Храм Благолепия в самом деле был красив и величествен. Недаром он носил высокое наименование Второго Святилища Мира. Первое, как известно, высится в Верхней земле Ганахиде, и в нем простирает свои длани сам Сын Неба, Верховный предстоятель веры. Ланкарнакский Храм высился в центре города, на холме, и считался самым высоким зданием столицы. Да еще бы было иначе, если законодательно (читай: волей верховного жреца, или Стерегущего Скверну) было воспрешено строить здания выше Храма. Выше хоть на локоть. Когда-то, быть может, не так уж и давно, как теперь принято считать, купец Авдизий попытался войти в конфликт с Храмом и на свои несметные богатства построил башню, на три локтя превышавшую по высоте Храм Благолепия. И что же?.. Смутные, странные, давно выродившиеся в сплетню слухи твердили: Стерегущий Скверну вышел из главного портала Храма, простер к башне Авдизия две ладони с растопыренными пальцами и произнес заклятие, обращенное то ли к богу строительства Дариалу и богу плодородия Гиигу, то ли к самому их отцу, великому Ааааму, чье истинное Имя неназываемо. Строители Авдизиевой башни один за другим сошли с ума, разрушили построенное ими великолепное сооружение до основания и даже вырыли на его месте глубокую яму. А потом принялись убивать друг друга. Так что пришедшим на место этого побоища Ревнителям осталось только побросать трупы в вырытую яму, забросать их камнями из числа тех, коими слагалась башня. И зарыть. Остатки стройматериалов, еще недавно бывших лучшим чертогом Ланкарнака, вывезли за город и скинули в один из бесчисленных оврагов.
Вот таков был закон, охранявший Храм Благолепия. Если бы Леннар знал о нем, он наверняка вспомнил бы и странный запрет жрецов на постройку домов из камня в родной деревне Ингера. Впрочем, всему свое время…
Леннар, высоко задрав голову, смотрел на грандиозное сооружение. Издали Храм был похож на громадного голубовато-серого осьминога, раскинувшего свои гигантские щупальца в диаметре полутора тысяч
Впрочем, с Небом и поговорками относительно тех, кто мог и может его населять, в этом месте лучше было не шутить. И это Леннару суждено было усвоить в скором времени.
Его ввели в один из восемнадцати пилонов Храма; каждый из пилонов как бы предварял одно из гигантских каменных лучей-«щупалец» грандиозного сооружения. Внутри «щупальца» помещалась огромная, с несколькими параллельными холлами галерея, обведенная балюстрадой и расписанная неведомыми Леннару письменами, испещренная причудливыми фресками и символами поверх них. Среди символов доминировала уже известная ему ладонь с растопыренными пальцами, а также перевернутая чаша, из которой текло то ли красное вино, то ли… легко догадаться что. Кроме того, время от времени встречались изображения сферы, наполненной голубоватым светом; посреди сферы словно плавало нечто черное, похожее на обугленное зерно. Леннара неожиданно заинтересовало это изображение, хотя в тоннеле Храма и без того было на что посмотреть. Он обернулся к идущему вслед за ним жрецу Алсамаару и спросил:
— А что, уважаемый жрец, вот это изображение очень красивое. Здорово. Ваши живописцы весьма искусны. Вот, вот это. Что оно означает?
…Леннар не ожидал такой реакции. Жрец остановился. Его спокойное, кроткое лицо вдруг исказила судорога — и, чтобы никто не видел, что происходит со степенным служителем Храма Благолепия в великом Ланкарнаке, он закрыл лицо руками. Когда он отнял ладони от лица, непроницаемая маска равнодушия сковывала его, и только самый проницательный мог смутно догадаться о том, каких жертв стоило жрецу его самообладание.
— Я вижу, ты невежествен, чужеземец, — глухо произнес он.
— Почему? — едва не обиделся Леннар. Видно, он еще не до конца отошел от своего недуга, иначе понял бы, что обида — самое нелепое чувство, какое только может возникнуть в пределах этих величественных жутких стен.
Алсамаар поднял руки.
— Почему? Ты еще спрашиваешь почему? Потому что только твое невежество может избавить тебя от страшной кары за такой вопрос. Но ты получишь ответ. Тебе рано или поздно предстоит узнать многое — я чувствую. Так ЭТО лучше узнай рано. Это — знак Святой Четы.
При этих словах шедшие за ними храмовники (все, кроме Ревнителей) рухнули наземь и начали извиваться на полу, как черви. Властным жестом жрец Алсамаар велел им подниматься.
— И хватит пока об этом. Никто не проник до конца в тайну Святой Четы, кроме Верховного предстоятеля, Стерегущих Скверну и узкого круга посвященных. А тебе я не сказал бы ни слова, более того, приказал бы вырвать язык за твой дерзновенный вопрос, если бы…
— Если бы что? — не удержался Леннар.
— Достаточно, — уклонился от прямого ответа жрец. — Иди. Все, что захочешь, спросишь у старшего храмового Ревнителя Гаара и у самого Стерегущего Скверну, главы нашего Храма. Мы направляемся как раз к ним.
Но Леннар почувствовал, как в нем, несмотря на эти вроде бы вполне вежливые и достойные слова, вдруг колыхнулось какое-то странное, тяжелое чувство. И оно нарастало и нарастало, пока не заставило его вздрогнуть. Это была ненависть. До сих пор — ни в деревне, ни за все время дороги до Храма — он не ощущал ничего, кроме испуга. А сейчас… сейчас он почувствовал, что готов буквально вцепиться в глотки этим людям. Леннар стиснул зубы. Ненависть плохой помощник, она слишком часто заставляет бросаться вперед очертя голову. И вообще, похоже, ЭТО пришло к нему откуда-то из той, прошлой жизни, которую он не помнил. И до того, как он вспомнит, отчего так ненавидит этих людей, лучше не давать ЭТОМУ воли…
В храмовом зале Молчания, гигантском полусферическом помещении с куполом, воздетым на огромную, вызывающую головокружение высоту, процессию встретил Ревнитель в более богатой, чем у остальных братьев ордена, одежде. Он жестом показал всем встать к дальней стене. Леннар хотел было задрать голову, чтобы осмотреть место, где он оказался, но к нему тут же подскочил младший Ревнитель и рванул его за шею так, что взгляд чужеземца уперся в пол, выложенный белым с голубоватыми прожилками камнем, похожим на мрамор (если здесь вообще знают мрамор, неожиданно пришло в голову Леннару).
— Стой не шевелясь! — рявкнул он.
Леннар тупо уставился на кончики своих сапог, которые он сам стачал по неизвестно откуда всплывшему в его памяти способу.
— Не поднимай глаз!
И не думал. Только та подспудная, застарелая ненависть вновь колыхнулась внутри. Но Леннар постарался подавить ее. Ненависть слишком часто провоцирует ошибки. А он сейчас, похоже, не имел права ни на одну. К тому же — что он мог поделать? Оставалось только ждать…
— Привет тебе, сын мира! — раздался спустя некоторое время чей-то негромкий хрипловатый голос. — Милость великого Ааааму, чье истинное Имя неназываемо, да пребудет на тебе. Взгляни на меня!
Леннар, который уже понял, что при здешних порядках лучше не прекословить, повиновался. В пяти шагах от себя он увидел невысокого толстого человечка в бледно-голубом облачении, примерно таком же, как и у жреца Алсамаара, только на тон или два светлее. Впрочем, приглядевшись к человечку, Леннар увидел, что тот состоит как бы из двух половин, одна из которых противоречит другой. Более всего он вызывал ассоциации с мраморной глыбой, над которой начал работу гениальный, но нерадивый и склонный к выпивке и веселому времяпрепровождению скульптор. Он начал высекать строгое, характерное лицо с прямым носом, упрямым, отчетливо очерченным ртом и тяжелым властным подбородком. Из-под надбровий смотрели острые, проницательные глаза, полуприкрытые веками, и это усиливало выражение надменности, доминирующее на этом лице. Высокий лоб был изборожден морщинами, глубокая складка залегла на переносице… Но дальше! Гордая шея с мощными жилами вдруг переходила в рыхлые плечи, которые более пристали бы трактирщику, полуразвалившемуся от употребления собственного фирменного сивушного пойла. Корпус Стерегущего походил на бесформенный кусок мрамора, только вытащенный из каменоломни — если продолжать прозрачные аналогии со скульптурой. Довершали образ волосатые кисти рук с коротенькими, жирными пальцами. Слава богам и лично Ааааму, все остальное было скрыто облачением. Да и руки он тотчас спрятал, надев
Рядом с этим невысоким толстячком стоял человек, который встретил их в зале. Он был подпоясан ярко-красным поясом с золотой инкрустацией. Высокий, тучный, с двумя полновесными подбородками и намечающимся третьим. Осоловелые глазки ворочались в глубоких глазницах. Храмовый иерарх был не иначе как с глубокого похмелья. Но это ничуть не убавляло его грозной мрачности и, если так можно выразиться, — почти демонической одиозности.
Это был омм-Гаар, старший из братьев ордена Ревнителей при ланкарнакском Храме. Громадной скалой живого мяса он нависал над «жертвой скульптора» в бледно-голубом.
Живые, острые глаза жреца в бледно-голубом буравили Леннара. Потом он произнес:
— Ну что ж… вот, собственно, мы и встретились. Наверное, эта встреча была предопределена, раз уж мы к ней так готовились.
— Несомненно! — низким басом подтвердила громада омм-Гаара.
— Насколько я знаю, ты тот, кто назвался Леннаром, из деревни Куттака близ Проклятого леса и Поющей расщелины, одной из семи в землях Арламдора, — сказал он. — Я — верховный жрец Храма Благолепия, и мой сан — Стерегущий Скверну. Можешь так и называть меня. Близ меня мой собрат по вере, брат ордена, старший Ревнитель Гаар.
— Очень приятно, — вежливо ответил Леннар. — Что касается меня, то я не хочу вам врать, и я на самом деле точно не помню, ни кто я, ни как меня зовут на самом деле. К тому же я не совсем понял, зачем меня привели сюда и почему хотят, кажется, содеять со мной что-то нехорошее.
— В Храме Благолепия, источнике чистоты и изобилии веры, не может быть ничего нехорошего! — провозгласил Ревнитель Гаар.
Впрочем, его бравурно-торжественный тон ни в чем Леннара не убедил. Скорее наоборот. Этот жирный тип с низким обезьяньим лбом, мутными глазками и слюнявым ртом просто не мог вызывать доверие. Леннар старался даже не смотреть в его сторону, потому что омм-Гаар вызывал у него просто-таки физическое отвращение.
Глава Храма, Стерегущий Скверну, заговорил тихим, чуть хрипловатым голосом (Леннар тотчас понял, кому подражал в своей кротости жрец Алсамаар):
— Мы ждали тебя. Наверное, ты не так замысловат, как тебя представили эти заблудившиеся глупцы. — Судя по всему, он имел в виду младшего Ревнителя Моолнара и всю его теплую компанию. — Но все равно интересно было бы с тобой поговорить.
— Мне это… тоже, — не слишком утруждая себя любезным тоном, буркнул Леннар.
Тут на первый план выдвинулся старший Ревнитель Гаар. Он содрогнулся всем своим могучим корпусом так, что игра жировых складок на его брюхе стала заметна даже под одеянием, и выговорил монументальным басом:
— В уме ли ты, ничтожный? Ты хоть понимаешь, пред чьи очи ты предстал? Перед тобой владыка Храма Благолепия великого Ланкарнака, величайшего города во всем Арламдоре! Мало кто из смертных может похвастаться тем, что имел честь видеть Стерегущего Скверну! Даже послушники нашего Храма, вплоть до третьей степени посвящения, недостойны слышать его голос, не то что видеть! А ты до сих пор не осознал, какому таинству сопричастен!
— Довольно, омм-Гаар, — прервал его Стерегущий Скверну. — Ты не прав. Твои слова продиктованы недоверием и сомнением, а ты должен нести чистоту и успокоение.
Толстый омм-Гаар отвернулся и, кажется, проворчал что-то не особенно вежливое. Стерегущий Скверну не мог его видеть, и Леннар подумал, что, верно, толстяк Гаар не очень-то любит своего непосредственного духовного руководителя. Стерегущий Скверну продолжал:
— Хотелось бы знать твое имя.
— В твоих интересах говорить правду, и ничего, кроме правды, — не замедлил вставить омм-Гаар, облизывая слюнявые губы.
— Честно говоря, я и сам толком не помню, но все-таки мне кажется, что меня зовут Леннар. Однако же я не могу утверждать, что это мое имя. Может, я присвоил себе чужое. Вы просили говорить только правду, — добавил он, поймав гневно-недоумевающий взгляд старшего Ревнителя Гаара и печальный, осуждающий — главы Храма. — Вот я ее и говорю. Кстати, я не совсем понимаю, почему меня сюда привезли. Разве я сделал что-то такое, что противоречит вашим законам или… — он кинул быстрый взгляд на побагровевшего старшего Ревнителя, — оскорбляет ваших богов?
Омм-Гаар скривил губы и отвернулся. Стерегущий Скверну помолчал, как бы давая прочувствовать, что на такой вопрос быстро не отвечают. Потом медленно, выдерживая каждое слово, произнес:
— Ты слишком ничтожен, чтобы оскорблять богов. Наши боги могут не заметить такую мелочь, как ты. Но если боги молчат, медля с карой, то наказании едолжны привести в исполнение служители богов — мы, обитатели Храма!
Леннар едва заметно вздрогнул. Как объяснить этим надменным людям, что он ни о чем подобном и не помышлял?.. Просто хотел помочь Ингеру по хозяйству. Помог, называется… Он медленно стал поднимать глаза на старшего Ревнителя Гаара, стараясь угадать по выражению его лица, что еще готовят они ему, Леннару. Чуть далее, в голубоватом храмовом полумраке, плавало скульптурное лицо Стерегущего Скверну. И Леннар вдруг со всей отчетливостью осознал: все, что бы он ни сказал и ни сделал, будет обращено против него. За этим его сюда и привели. За этим и расспрашивают. «Нет никакого смысла оправдываться, — подумал он, — потому что я в любом случае окажусь виновным, причем без вины… Я для них — никто, безвестный простолюдин, которого подобрал презренный крестьянин, да еще где — на краю пресловутого Проклятого леса. Потом меня понесло к Поющей расщелине… Задавал вопросы о Язвах Илдыза, знать бы, что это такое… Странно только, что меня привели аж к самому главному жрецу. Значит, зачем-то я им понадобился. Впрочем, хуже уже не будет. Буду отвечать как есть…» Верховный жрец произнес:
— Ты не должен бояться. Наш удел — справедливость. Справедливость, не различающая чинов и званий. Для нас все равны — и знатный дворянин, и малый простолюдин. Поэтому ты должен открыться нам, чтобы мы смогли помочь тебе.
«Нужен, нужен!.. — мелькнуло в голове у Леннара. — Иначе стали бы они проводить со мной душеспасительные беседы!»
— Я готов, — сказал он. — Спрашивайте.
Старший Ревнитель Гаар поспешил вмешаться с очередной свирепой инструкцией:
— Когда обращаешься к жрецу Храма, ты должен прибавлять «отец мой», ибо если родитель дал тебе жизнь в теле, то мы поддерживаем твою жизнь в духе и чистоте сего духа! А уж обращаясь к самому Стерегущему Скверну!..
— Довольно, омм-Гаар, — неспешно прервал его Стерегущий. — Не расточай понапрасну слов. И не вынуждай меня напоминать, что служитель Храма должен вкладывать в меньшее количество слов большее количество смысла, а не наоборот, как это делают иные словоблуды, обрядившиеся в одежды Храма.
Поделиться книгой: