Николай Кузнецов

В конце концов Лисовскую охватила и день ото дня завладевала ею все настойчивее мысль отравить своего постояльца. Гнидюк отговаривал ее, убеждал, что поступок этот не даст никакой пользы и может лишь привести к провалу квартиры, но Лидия уже не была подвластна никаким резонам. Над головой обер-лейтенанта Зиберта неожиданно собрались тучи. И Кузнецов и Гнидюк знали: Лисовская такой человек, что действительно себя не пожалеет, отравит, коль решила.

Обсудив сложившуюся, угрожавшую жизни разведчика ситуацию, командование позволило Кузнецову открыться Лисовской, тем более что оно располагало полученными из Центра данными, неизвестными ни Кузнецову, ни Гнидюку, а именно: Лидия Ивановна была связана с советской разведкой еще до войны. Известен был и ровенский адрес Лисовской, и старый чекистский пароль для установления связи с ней: «Привет от Попова».

Командование, однако, не спешило сразу устанавливать связь с Лисовской, вначале потому, что не было надобности, а потом сочло нужным еще раз проверить ее. За почти два года жизни в оккупированном городе с человеком могло случиться всякое.

Кузнецову сообщили пароль, и теперь он лишь выжидал удобного повода, чтобы назвать его своей хозяйке. Вскоре такой случай представился. Это произошло в дни, когда разведке стало известно о предстоящем приезде в Ровно одного из ближайших приспешников Гитлера, имперского министра и виднейшего нациста, «теоретика» фашистской партии Альфреда Розенберга.

Учитывая высокое положение Розенберга в «третьем рейхе», командование разрешило Кузнецову подготовить в случае возможности акт возмездия и придало ему в помощь одного из лучших разведчиков отряда – Валентина Семенова. Одновременно и независимо от Кузнецова готовился к покушению и пан Болек – Михаил Шевчук. Шевчук вместе с разведчиком Петром Ершовым должен был сбросить мину, замаскированную под действующий патефон, на машину Розенберга с балкона одного из домов на углу улицы Дойчештрассе, где, по их предположению, должен был проехать рейхсминистр.

Валентин Семенов был отправлен в Ровно вместе с Кузнецовым под именем Владимира Крестнова в форме солдата вспомогательных частей вермахта, формируемых из бывших военнопленных.

Этот худощавый, но очень выносливый парень нравился Кузнецову своей непосредственностью, искренностью, находчивостью и не знающей никакого предела личной храбростью, уже не раз доказанной в боях. К тому же Семенов был секретарем комсомольской организации отряда.

До Ровно Кузнецов и Семенов добрались без особых приключений, их останавливали раза два патрули, но, не обнаружив в документах ничего подозрительного, беспрепятственно пропускали дальше. В городе пути разведчиков уже не совпадали: Николай Иванович отправился на деловую встречу, а Валентин – прогуляться, чтобы познакомиться с расположением улиц, известных ему до сих пор лишь по плану. Гулял он часа три, дисциплинированно козыряя всем встречным офицерам и особенно старательно унтерам и жандармам.

На город уже опустились сумерки, когда разведчики встретились в условленном месте.

– По одному, я впереди, пойдем сейчас в один дом, – сказал Николай Иванович, – там меня знают как немецкого офицера; поэтому, если столкнемся, делай вид, что со мной незнаком. Будешь ждать меня на улице; если все в порядке, я выйду на балкон и закурю. Тогда и ты поднимайся, спроси Лидию Ивановну. Она приметная – красивая блондинка. Назовешь ей пароль: «Меня зовут Володя, я от Николая».

Затемненные улицы были тихи и безлюдны. Лишь время от времени мрачное безмолвие нарушали гулкие шаги патрулей. Порой глаза разведчиков ослепляли лучи жандармских фонариков, однако на всем пути к улице Легионов их ни разу не остановили – в это время, еще не слишком позднее, немцы обычно проверяли документы на право хождения по городу лишь у местных жителей, своих не задерживали.

Когда подошли к дому Лисовской, уже наступил комендантский час. Кузнецов поднялся на крыльцо, а Валентин встал за выступом соседнего дома так, чтобы, оставаясь невидимым с улицы, самому видеть балкон. Прошло минут десять. Слева из-за угла послышались тяжелые, размеренные шаги, заплясал по мостовой светло-желтый круг света. Снова патруль. Валентин прижался спиной к стене, стараясь слиться со спасительной темнотой. Когда они шли уверенно по улицам вдвоем – немецкий офицер в сопровождении вооруженного винтовкой солдата, – то являли обычное для оккупированного города зрелище, ни у кого не вызывающее никакого подозрения. Но сейчас совсем другое дело, объяснить патрулю, что он здесь делает один, без пропуска, солдат вспомогательных частей Владимир Крестнов не сумел бы.

Патруль прошел совсем рядом. Семенов почувствовал даже едкий запах солдатских сапог, дешевого табака и казенного белья – неистребимый запах казармы. Ну что же там Грачев?

Наконец скрипнула дверь, и на балконе дома напротив показался человек, без фуражки, в расстегнутом мундире. В руке его то разгорался, то затухал огонек сигареты. Офицер несколько раз глубоко затянулся, потом загасил сигарету о парапет, швырнул окурок вниз и вернулся в комнату.

Значит, все в порядке. Убедившись, что, кроме него, на улице никого нет, Валентин направился к крыльцу. На негромкий стук отворила красивая блондинка. При виде незнакомого солдата спросила удивленно по-немецки:

– Что вам нужно? Вы к господину обер-лейтенанту?

Валентин покачал головой и ответил по-русски:

– Нет, если вы Лидия Ивановна, то я к вам.

– Лидия Ивановна – это я…

– Меня зовут Володя, я от Николая.

На какое-то мгновение Лисовская растерялась, но тут же взяла себя в руки. Конечно, этот парень из отряда пришел не вовремя, когда в доме был Зиберт, но не оставлять же его на улице. Она быстро втянула Валентина в прихожую, предупредила, что в квартире немецкий офицер, велела в случае расспросов выдавать себя за ее племянника из Здолбунова.

В гостиной послышался шум отодвигаемого кресла, и чей-то голос, в котором Семенов никогда не признал бы голоса Кузнецова, недовольно спросил по-немецки, в чем дело. Лисовская сухо ответила, что к ней приехал племянник. Потом она провела Валентина в маленькую комнатку с постелью при кухне, принесла еды и молока. Он поставил в угол винтовку, сунул под матрас пистолет и пару гранат, сбросил с ног сапоги и расположился как дома. Только сейчас Семенов понял, как устал за целый день хождения по городу, полному опасностей, под прикрытием лишь гитлеровской формы и поддельных документов.

Валентин Семенов прожил на квартире Лисовской несколько дней и почти не встречался с хозяйкой. Уходил он по разведывательным делам утром, возвращался часто к ночи и всегда находил на тумбочке возле кровати приготовленный заботливой рукой ужин. Однажды в кухню, где Валентин непринужденно разговаривал с Майей, неожиданно вошел Зиберт. Осмотрев юношу с ног до головы, спросил на ломаном русском языке:

– Ты есть племянник Льели? Карашо… – И ушел. Потом в кухню вбежала взволнованная Лисовская.

– Володя, ты понравился немцу, он хочет, чтобы ты позавтракал с нами. Отказываться нельзя, но будь осторожен, он очень подозрителен, не так слово скажешь, сразу прицепится.

Семенов вошел в столовую, представился, щелкнув каблуками. Обер-лейтенант кивнул ему головой и жестом разрешил присесть к столу. Семенов без аппетита жевал яичницу с ветчиной – каждый кусок словно застревал у него в горле, настолько мало немец, сидевший напротив него за столом, имел общего с хорошо знакомым ему Грачевым, товарищем по отряду.

Перевоплощение было столь разительным, что, когда Зиберт, дождавшись, чтобы Лисовская вышла на кухню за кофе, обратился к Семенову по-русски, тот вздрогнул.

Семенов не понял нотки тревоги, явственно промелькнувшей в интонации Кузнецова:

– Сегодня откроюсь, не могу больше мучить человека.

Кузнецов волновался не зря. Интуитивно он чувствовал, что его признание вызовет у Лидии сильнейшую психологическую реакцию, и не только положительного свойства. Отношения, сложившиеся между работающей на немцев старшей официанткой «Дойчегоффа» и офицером гитлеровской армии Паулем Зибертом, предстанут перед ее глазами в совсем ином свете, как только Лисовская узнает, что этот офицер тоже свой…

Валентин ушел на задание. А Кузнецов еще долго сидел за столом, курил сигарету за сигаретой. Наконец, когда оттягивать объяснение было уже некуда, сказал, стараясь держаться как можно непринужденнее, хотя на душе его скребли кошки:

– Да, Лидия, я совсем забыл, что должен передать вам привет.

Лисовская неприязненно передернула плечами:

– Вы знаете, Пауль, что большинство ваших друзей я терпеть не могу…

Кузнецов улыбнулся.

– Надеюсь, что получить привет от этого человека вам будет приятно. – И, глядя прямо в глаза Лисовской, отчетливо произнес: – Привет от Попова.

Они говорили по-немецки. Но последние три слова обер-лейтенант Зиберт сказал на чистом русском языке.

…Поздним вечером в комнатку Валентина вошла Лидия. Вид у нее был утомленный и подавленный. Присел на табуретку, она тихо спросила:

– Володя, ты знаешь, кто такой Грачев?

– Знаю, – испытывая непонятное смущение, ответил Семенов.

– И когда сюда пришел, уже знал?

– Знал, Лидия Ивановна. Грачев – наш разведчик.

Лисовская недвижимо сидела, обхватив голову обеими ладонями, уткнув локти в колени. Потом встала, почему-то вздохнула грустно, машинально провела рукой по волосам Валентина и, не молвив больше ни слова, тихо вышла.

Утром Николай Иванович спросил Семенова, умеет ли тот кататься на велосипеде. Бывшему студенту института физкультуры вопрос показался даже смешным. Конечно же, он умел. А в чем дело?

– А в том, что я не умею. Будешь меня учить, понял?

Валентин ничего не понял, но задавать лишние вопросы не стал.

Кузнецов ушел и через час вернулся с отличным велосипедом. Пошли. Валентин вел велосипед за руль по обочине дороги. Он ничего не мог понять, пока они не достигли лужайки, пересекаемой речушкой. Поодаль за высоким забором виднелся особняк, занимаемый рейхскомиссаром Украины Эрихом Кохом.

Здесь они разделись. Аккуратно уложили на траву мундиры, оружие, ремни. Кузнецов сделал несколько энергичных приседаний, чтобы размять мышцы, потом сказал:

– А теперь учи, и повнимательнее. Понял?..

Теперь-то Семенов уже все понимал.

Это было не учение, а мука. Кузнецов оказался на редкость бестолковым учеником. Он поминутно падал, руль упорно отказывался повиноваться его неумелым рукам, седло уезжало куда-то вбок, ноги срывались с педалей. Первые успехи стали намечаться лишь через полчаса, когда две пары зорких глаз внимательно осмотрели все подступы к особняку, все складки рельефа, все необходимые ориентиры.

Занятие велосипедистов прервало появление патруля жандармов с собаками. Старший патруля – фельдфебель – было набросился на них с руганью, но, заметив офицерский китель с серебряными погонами и орденами, сразу сбавил тон, извинился, однако попросил господина обер-лейтенанта удалиться, потому что в этом месте купаться, загорать, кататься на велосипеде не разрешалось.

Кузнецов и Семенов не стали спорить с жандармами; соблюдая достоинство, они оделись и ушли, им все равно делать здесь уже было нечего. В памяти у каждого достаточно прочно запечатлелся план территории, занимаемой личной резиденцией господина рейхскомиссара Украины Эриха Коха.

Ночь прошла спокойно, а утром разведчики разошлись, договорившись, что встретятся днем в конспиративной квартире на Грабнике – северо-восточной окраине Ровно. Чтобы попасть туда, Валентин должен был миновать самое оживленное и многолюдное в оккупированном городе место – базар. Подходя улицей Франко к толкучке, он еще издали увидел немецкого офицера, внимательно разглядывающего прохожих. Семенову это не поправилось, но сворачивать в сторону было уже поздно, и вообще у разведчика успело выработаться правило: при встрече с офицером или жандармом идти прямо на него и четко, но не вызывающе приветствовать. И действительно, до сих пор в подобных случаях его еще никто не останавливал и документы не проверял. Но на этот раз Валентину не повезло: немец окликнул его и властно потребовал документы.

Семенов протянул офицеру удостоверение личности, увольнительную и… тогда только узнал под козырьком низко надвинутой фуражки серые глаза Кузнецова. Зиберт быстро просмотрел его бумаги и еле слышно, не шевеля губами, шепнул:

– На Грабник не ходи, квартира провалена, там засада гестапо. Встретимся у Лисовской, вечером.

Валентин спрятал документы в карман, почтительно козырнул и зашагал в обратную сторону. Вечером у Лисовской он узнал, что Кузнецов, рискуя навлечь на себя подозрение, около часа поджидал его возле базара, что-бы перехватить и предупредить о засаде, о которой ему самому стало известно совершенно случайно.

Судьба хранила рейхсминистра Розенберга – поездка его по улицам украинского города Ровно не состоялась, отпали, следовательно, и все планы покушения на него. Семенов вернулся в отряд.

Между тем в доме № 15 по улице Легионов продолжалась обычная жизнь. Все так же собиралась компания, менялись только время от времени посетители: одни уезжали, другие приезжали. И вот однажды в гостиной появился высокий офицер лет двадцати восьми, в черном эсэсовском мундире. Его темные, уже редеющие волосы разделял безукоризненный косой пробор. Светлые глаза смотрели умно и настороженно.

Остановившись на секунду перед Зибертом, он слегка наклонил голову и представился:

– Штурмбаннфюрер[4] фон Ортель.

Зиберт, приветливо улыбаясь, встал и пожал протянутую ему твердую руку. Об этом эсэсовце он уже слышал от многих, в том числе и от его подчиненной – Майи Микота, и давно искал встречи с ним.

ГЛАВА 9

Шоссе Киев – Львов одна из главных магистралей Украины. Прямое и довольно широкое, оно на 320-м километре от столицы республики вдруг ныряет в низину, а через два километра так же внезапно взмывает вверх, Здесь-то и устроился небольшой украинский город с названием вроде бы даже неуместным для этого места – Ровно. Сохранилось его выразительное описание, относящееся к концу прошлого века:

«Если вы подъезжаете к местечку с востока, вам прежде всего бросается в глаза тюрьма, лучшее архитектурное украшение города. Самый город раскинулся внизу над сонными, заплесневевшими прудами, и к нему приходится спускаться по отлогому шоссе, загороженному традиционной „заставой“. Сонный инвалид лениво поднимает шлагбаум, – и вы в городе, хотя, быть может, не замечаете этого сразу. Серые заборы, пустыри с кучами всякого хлама понемногу перемежаются с подслеповатыми, ушедшими в землю хатками… Деревянный мост, перекинутый через узкую речушку, кряхтит, вздрагивая под колесами, и шатается, точно дряхлый старик…»

Конечно, и тогда в городе были и другие достопримечательности, кроме тюрьмы, – например, укрытое в глубине двора вековыми деревьями и декоративным кустарником красивое двухэтажное здание с шестью колоннами по фронтону. Особняк – одна из достопримечательностей города, некогда здесь была губернская гимназия, в которой учился и автор приведенных выше горьких строк – знаменитый писатель Владимир Галактионович Короленко. Сейчас в здании и примыкающих к нему более скромных постройках партийные учреждения области.

В наши дни улица, где стоит дом с колоннадой, носит имя Калинина. Но в годы оккупации она называлась иначе, по-немецки, – Шлоссштрассе, а в самом старом особняке размещались рейхскомиссариат Украины и личная резиденция рейхскомиссара Эриха Коха.

Улица (сильно, конечно, как и все Ровно, изменившееся с короленковских времен) справедливо считалась одной из лучших в городе, поэтому почти все дома на ней были заселены высшими чинами фашистской администрации и офицерами. Ровенцы старались на Шлоссштрассе не появляться, разве что только по вызову РКУ. В этом случае в качестве пропуска им служила повестка с точным указанием дня и часа явки. Просто так, без дела пребывание на Шлоссштрассе было опасным; в любой момент жандарм или гестаповец в штатском мог проверить документы и потребовать объяснить причину появления близ рейхскомиссариата.

31 мая 1943 года к двум часам после полудня к зданию РКУ подкатил экипаж, запряженный норовистым рысаком. Из экипажа вышел пехотный обер-лейтенант. Судя по «Железным крестам» обоих классов и значкам ранений, – заслуженный фронтовик. Протянув руку, он помог сойти на землю своей спутнице – худенькой сероглазой девушке, на вид лет восемнадцати.

Их уже ждали – от решетчатых ворот навстречу, приветливо улыбаясь, шел другой офицер, с погонами гауптмана. Все трое поздоровались, потом гауптман обернулся к кучеру – молодому черноглазому парню – и приказал заехать во двор.

Парень явно удивился – простым городским извозчикам заезжать за решетку не полагалось. Но приказание он, разумеется, выполнил.

Между тем оба офицера и девушка уже входили в комнату охраны. Гауптман подошел к вытянувшемуся эсэсовцу и тоном человека, привыкшего чувствовать себя здесь хозяином, властно спросил:

– Пропуска для обер-лейтенанта Зиберта и фрейлен Довгер готовы?

Пропуска были в полном порядке. Единственное, чего не понял эсэсовец, почему какого-то обер-лейтенанта встречает еще у ворот адъютант рейхскомиссара гауптман фон Бабах.

Но у фон Бабаха, как всякого адъютанта большого начальства – человека влиятельного, были достаточные основания содействовать получению обер-лейтенантом Паулем Вильгельмом Зибертом и его невестой фрейлен Валентиной Довгер частной аудиенции (крайне редкая честь!) у рейхскомиссара Украины и гаулейтера Восточной Пруссии Эриха Коха.

…Знакомство гауптмана фон Бабаха и обер-лейтенанта Зиберта произошло случайно, так, по крайней мере, полагал гауптман. Причем познакомил их, офицеров, обыкновенный обер-ефрейтор. Если только можно считать обыкновенным такого обер-ефрейтора, который свободно посещал ресторан «Дойчегофф», куда вход нижним чинам был строго заказан. Это исключение объяснялось тем, что обер-ефрейтор Шмидт занимал единственную в своем роде должность дрессировщика собак для рейхскомиссара Коха. Обер-ефрейтор, служивший в специальной воинской части подполковника Шиллинга, считался отличным дрессировщиком. В «Дойчегоффе» его и приметил Кузнецов, понявший, что Шмидт может для него оказаться человеком весьма полезным.

Но о прямом, непосредственном знакомстве не могло быть и речи: офицер немецкой армии никак не мог первым подойти с этой целью к нижнему чину. Чинопочитание в вермахте носило абсолютный характер и нарушение его расценивалось как серьезный проступок. Это относилось не только к младшим, но и к старшим по званию.

Следовало искать окольных путей, и такой путь неожиданно нашелся. Дело в том, что Шмидт состоял в близких отношениях с некой довольно смазливой и весьма расторопной молодой особой по имени Ядвига. На ее содержание уходило почти целиком жалованье обер-ефрейтора и до последней марки все побочные доходы. По счастливой случайности Ядвига оказалась ближайшей соседкой по дому Каминских и почти ежедневно забегала к жене Яна Эмме по какому-нибудь пустяковому поводу или так, поболтать. Более того, довольно регулярно, по крайней мере раз в неделю, к Каминским заходил в гости и сам Шмидт. Выпивая, он жаловался Яну, что из-за пассии у него набралась куча долгов и вообще он боится, что Ядвига его бросит, лишь только он перестанет удовлетворять ее бесконечные прихоти.

Эмма, выполнявшая отдельные поручения Зиберта – Кузнецова, и познакомила его со Шмидтом и Ядвигой – в домашней обстановке у общих знакомых это было вполне естественно и, главное, допустимо. Знакомство произошло так просто, что Кузнецову даже стало обидно за время и усилия, потраченные уже на поиски подходов к Шмидту.

Николай Иванович не представлял себе еще полностью, как именно сумеет он использовать Шмидта и сумеет ли вообще, но одной из главных целей его деятельности в Ровно был Кох, и он шел к этой цели настойчиво и методично, не упуская ни крупинки информации, ни единого полезного контакта.

Слабое место Шмидта – деньги! – большого секрета не представляло, и оно было незамедлительно использовано. Зиберт несколько раз ссужал обер-ефрейтора не слишком значительными, но для того существенными суммами, почти тут же переходившими к энергичной Ядвиге, которой Эмма Каминская своевременно сообщала, что у ее кавалера завелись деньги.

Разумеется, давать деньги обер-ефрейтору просто так, из любезности, было нельзя, это вызвало бы подозрения. И Кузнецов нашел отличный предлог: он попросил дрессировщика приобрести для него и выучить щенка с хорошей родословной. Тот с радостью согласился. Получалось, что переданные ему деньги были вроде как бы авансом за будущую собаку. Обычная сделка, не более… Все внешне прилично, что и требовалось обоим ее участникам. Особенно Кузнецову.

В результате Шмидт оказался в полной зависимости от щедрот обер-лейтенанта.

Незаметно Зиберт выяснил, что профессия дрессировщика собак (несмотря на очевидные успехи в этом деле) вовсе не по душе Шмидту, она свалилась на него, так сказать, случайно, вообще же он тяготеет к постоянной спокойной службе. И тогда обер-лейтенант намекнул, что может предложить обер-ефрейтору (после войны, конечно) хорошее место в своем имении в Восточной Пруссии. Шмидт был на седьмом небе от счастья – ни о чем подобном он и мечтать не смел. «Я служил в лучших домах и умею угодить господам», – заверял он Зиберта.

Обер-ефрейтор теперь не только зависел от обер-лейтенанта в денежном отношении, он был ему бесконечно предан как будущему хозяину – после победы над Россией. При каждой встрече Шмидт считал отныне своим долгом непременно рассказать Зиберту все последние слухи и новости, циркулировавшие в рейхскомиссариате. Часто эти сведения не представляли никакой ценности, но иногда заслуживали внимания.

Шмидт смертельно боялся быть убитым партизанами, поэтому он жадно ловил каждое оброненное в его присутствии слово о «бандитах» и карательных экспедициях против них. И сообщал обо всем «своему» обер-лейтенанту. Как-то он рассказал Зиберту, что его знакомый сотрудник СД жаловался ему, что девяносто девять процентов схваченных партизан отказываются давать показания, несмотря на чудовищные истязания и посулы сохранить жизнь в обмен на информацию.

Шмидт, хотя и числился формально в части подполковника Шиллинга, но, как дрессировщик собак Коха, непосредственно подчинялся его адъютанту. Поскольку овчарки никого, кроме Коха и Шмидта, не признавали, дрессировщик всегда должен был находиться под рукой фон Бабаха. В результате между гауптманом и собаководом (они, кстати, оказались и земляками) сложились довольно своеобразные отношения, которые позволили Шмидту познакомить фон Бабаха с Зибертом – разумеется, по желанию последнего.

Фон Бабаху Зиберт понравился, хотя в глубине души, гауптман, как многие тыловики, завидовал «Железным крестам» обер-лейтенанта.

– Будь у меня ваши заслуги, – откровенно признался он как-то Зиберту, – я бы не терялся и сделал настоящую карьеру.

Зиберт в ответ только скромно улыбнулся. Он прекрасно понимал, что его боевая репутация в глазах адъютанта искупается лишь некоторой наивностью, если не простоватостью, которая проявлялась хотя бы в том, что он весьма успешно разыгрывал роль человека, вовсе не стремившегося к военной карьере.

Несмотря на принятый им покровительственный тон, фон Бабах вынужден был несколько раз занять у Зиберта деньги. Видимо, свои служебные возможности сам он использовал не очень удачно.

Подобно обер-ефрейтору Шмидту, фон Бабах оказался в конце концов перед необходимостью или вернуть долги, или как-то иначе отблагодарить своего нового друга. А для этого он располагал лишь одним достоинством – серебряными аксельбантами адъютанта Коха.

Кузнецов видел, что раз от разу фон Бабах испытывает все более сильное чувство неловкости, и ждал лишь, когда это чувство достигнет кульминации. И дождался. Момент этот счастливо совпал с обстоятельством, действительно потребовавшим от Кузнецова обратиться за содействием к гауптману.

В мае 1943 года «невеста» Зиберта Валентина Довгер получила, как и сотни других ровенских девушек, повестку ведомства Заукеля о мобилизации на работы в Германию – проще говоря, об угоне на фашистскую каторгу. Конечно, можно было забрать Валю в отряд, но ее внезапное исчезновение могло навлечь подозрение на «жениха», то есть обер-лейтенанта Зиберта, что было совершенно недопустимо. Решили, что Зиберт обратится за помощью к фон Бабаху. Кузнецов не сомневался, что гауптман сделает все от него зависящее, но это «все» оказалось много сложнее, чем представлялось на первый взгляд. Однако именно эта сложность и породила у командования определенный замысел…

– Сам по себе я, к сожалению, предпринять теперь, когда повестка уже вручена, ничего не могу, разве что недели на две оттянуть отъезд фрейлен Валентины, – сказал фон Бабах Зиберту. – Отменить уже отданное распоряжение может только Кох. Однако если фрейлен Довгер действительно, как вы говорите, фольксдойче и вы заинтересованы в этом, то я могу устроить, чтобы рейхскомиссар ее и вас принял. Может быть, он и отменит в виде исключения мобилизацию вашей невесты.

Сейчас Коха в Ровно нет, он уехал в Берлин на похороны погибшего в автомобильной катастрофе давнего товарища по партии старого борца – «альте кампфер» – Лютце, начальника штаба штурмовых отрядов. Но днями он вернется, тогда я и доложу ему ваше заявление, но только дайте мне заранее все нужные бумаги.

Фон Бабах всегда сдерживал свои обещания, во всяком случае, если это ему было выгодно. 25 мая Кох вернулся в Ровно, 26 мая Шмидт передал фон Бабаху заявление Вали, а уже вечером 30 мая через нарочного пришло уведомление, что рейхскомиссар Эрих Кох примет обер-лейтенанта Пауля Зиберта и фрейлен Валентину Довгер в своем кабинете в рейхскомиссариате.

Трудно представить, какие минуты пережил бы гауптман фон Бабах, если бы ему стало известно, что по приказу своего подлинного командования обер-лейтенант Зиберт, он же советский разведчик Николай Иванович Кузнецов, должен использовать предоставленную ему частную аудиенцию для уничтожения кровавого палача украинского и польского народов, личного друга фюрера Эриха Коха.

Уничтожение Коха намечалось давно. Первоначально в отряде предполагалось даже произвести налет на РКУ группы бойцов, переодетых в немецкую форму, под командованием обер-лейтенанта Зиберта. Для участия в нападении были отобраны партизаны Лева Мачерет, Борис Харитонов и другие, владевшие немецким языком. Они готовились к этому, часами маршировали на поляне близ лагеря, распевая знаменитую солдатскую песню «Лили Марлен». Но потом от этого плана отказались, поскольку он не гарантировал успеха и мог привести к большим потерям.