Николай Кузнецов

Тут Приходько взорвался:

– Не мог я, товарищ командир!

Медведев иронически сказал:

– Вы поглядите на него! Внимательно поглядите. Оказывается, мы все, наши товарищи могут терпеть и не трогать фашистов, если идут на задание, а вот он, Николай Тарасович Приходько, никак не может этого делать. Он, видите ли, ненавидит оккупантов и предателей больше чем мы…

Приходько вздохнул:

– Так я…

– Подожди! – остановил его Медведев. – Ты вдумайся: безрассудный риск может провалить любую операцию. Трезвый расчет – вот что отличает разведчика. Кроме того: рискуя собой, ты рискуешь и товарищами. Делом рискуешь! Понял? Сейчас иди…

Медведев посмотрел вслед Приходько, который вышел из землянки, огорченный сделанным ему внушением, и сказал:

– А все-таки замечательный парень! Конечно, он не полностью согласился с моими доводами. Но не сомневаюсь, что этого с ним больше не повторится.

Николай Приходько был основным связным Кузнецова. На фурманке, велосипеде, а то и просто пешком он мотался из Ровно на «маяк», а зачастую и прямиком в отряд с пакетом от Кузнецова и обратно.

Велика была его радость побыть хоть недолго среди товарищей по оружию. Коля веселился как ребенок. Он «спивал» свои родные украинские песни, смеялся, слушал занятные партизанские байки. Но вот приходило время возвращаться. Тут Приходько преображался. От беспечности и веселья не оставалось и следа. Он молча выслушивал приказ, принимал пакет и отправился в опасный путь – подтянутый, спокойный, настоящий разведчик.

Николай Приходько никогда не просил отложить задание, дать отдохнуть лишний денек. Всегда, днем и ночью, в непогоду, в любых условиях – Приходько был готов к активным действиям против врага.

Его не очень-то удовлетворяла осторожная и кропотливая, хотя и полная опасностей, работа разведчика-связного. Мечтал Коля о боях, о рукопашных схватках, о диверсиях под носом у врага – в общем обо всем, в чем мог проявиться его открытый, рвущийся наружу темперамент. Встречаться с фашистами в открытом бою и уничтожать их – вот о чем только и думал партизанский богатырь.

Свои обязанности связного Коля выполнял образцово, Дорожил доверием боевых товарищей и старался его оправдать. Но если представлялась возможность повоевать – тут уж Приходько не упускал случая.

В начале 1943 года в лагере ожидали разведчиков, вызванных из Ровно и с «маяка». Предстояла важная операция, и в ней немалая роль отводилась тем, кого с минуты на минуту ждали, – Кузнецову, Приходько, Гнидюку, Шевчуку, Николаю и Жоржу Струтинским и другим.

Время шло, а разведчиков все не было. В штабе чрезвычайно волновались. Что могло случиться? Попали в засаду? Вступили в бой с карателями?

Решили ждать до утра, а затем идти на розыски.

В три часа ночи пришел дежурный. С трудом сдерживая радостную улыбку, он доложил, что разведчики прибыли в лагерь. Через несколько минут Кузнецов докладывал. Вот что произошло.

Разведчики уже собирались покинуть «маяк», на котором они сделали привал, когда стало известно, что начальник людвипольского гестапо Вебер, известный своими зверствами, собрался ехать в отпуск в Германию. Вместе с этим палачом отправлялось несколько подвод с награбленным добром. До станции подводы сопровождали жандармы. Вебер должен был выехать следом на машине.

Кузнецов, принявший на себя командование над разведчиками, рассудил, что такой случай упустить жаль. Связываться с отрядом и получать разрешение провести операцию времени не оставалось.

Короткий военный совет с товарищами – и Кузнецов принял решение лично познакомиться с Вебером и его охраной. Тем более что однажды Веберу уже повезло. Группа партизан под командованием Владимира Фролова и Валентина Семенова совершила налет на Людвиполь. Было уничтожено много гитлеровцев, освобождены заключенные из местной тюрьмы, захвачены трофеи и взято большое количество зерна, предназначенного для отправки в Германию. Зерно партизаны, разумеется, вернули крестьянам, у которых оно было реквизировано. При налете был убит и гебитскомиссар Людвиполя Браун, но начальник гестапо сумел бежать.

Партизаны устроили засаду возле шоссе Людвиполь – Костополь. Испанец Гросс заложил мину натяжного действия. Конец тщательно замаскированного шнура держал в руке Коля Приходько.

Ждать пришлось долго.

Наконец за перелеском послышались автоматные очереди, показались густые клубы черного дыма. Это горела соседняя деревня…

Что случилось? Неужели Вебер решил устроить прощальную иллюминацию?

Прошел еще час, и со стороны пожарища показалось десятка два фурманок в сопровождении эсэсовцев в черных шинелях, жандармов, полицейских.

Видимо, Вебер узнал о готовящейся засаде и выслал карателей. Они-то и подожгли по дороге деревню.

Когда передние подводы поравнялись с Колей Приходько, он дернул шнур. Взрыв и огонь партизанских автоматов прогремели одновременно. В коротком, но ожесточенном бою разведчики разгромили гитлеровцев. На этот раз Вебер не ушел от возмездия.

– Коля Приходько был похож на богатыря, – рассказывал Кузнецов, обнимая за плечи товарища.

А сам Коля сидел у костра, смущенно опустив голову. Он всегда стеснялся, когда о нем рассказывали. И всегда старался в таких случаях сказать, что он стрелял наравне со всеми.

– А вот Николай Васильевич, вот Коля Струтинский, вот Миша Шевчук – вот те да!

– Ну ладно уж, ладно, не скромничай! – улыбнулся Медведев. – Видишь, все-таки бывают случаи, когда и разведчику можно подраться! Доволен?

– Доволен, товарищ командир.

…Утром 22 февраля, попрощавшись с товарищами и пожелав им по-боевому отметить День Красной Армии, Приходько с важным пакетом для Кузнецова на подводе отправился в Ровно. Под сеном были спрятаны автомат и гранаты. Как всегда, Коля ехал в город под видом лестного жителя. Документы его были вне подозрений. Казалось, и на этот раз все обойдется благополучно. Но такова доля разведчика: смерть всегда за плечами. И никогда он не знает, в какой момент она нанесет Удар…

Кузнецов так и не дождался Приходько. Не дождались его и в отряде. А днем до Николая Ивановича в Ровно дошли слухи, что у села Великий Житень какой-то человек, может местный, а может и партизан, вступил в неравный бой с немцами, и хотя он сам погиб, но уничтожил и много гитлеровцев.

Спустя некоторое время ровенские товарищи рассказали, что им удалось узнать от очевидцев.

Примерно в десяти километрах от Ровно Приходько остановил патруль из двенадцати фельджандармов.

– Стой! Куда едешь?

Коля протянул документ. Жандарм внимательно проверил его, отдал обратно и сказал:

– Можешь ехать.

Но один из жандармов решил проверить содержимое подводы и запустил руку под сено, где у Коли было спрятано оружие. Опередив жандарма, Приходько выхватил автомат и дал по фашистам длинную очередь. Несколько фельджандармов упали на землю. Остальные, пригибаясь, кинулись за угол амбара и открыли по Николаю стрельбу. Приходько был ранен в левую руку. Стегнув по лошадям, он погнал в Ровно.

Показались дома села Великий Житень. Главное – проскочить село, а там уже до города рукой подать. Там знакомые улицы и переулки, там спасение! Лишь бы в город!

Но у Великого Житня его уже поджидал грузовик, набитый немецкими солдатами в боевой готовности – и стальных касках, с ручными пулеметами и автоматами. Телефонное предупреждение обогнало разведчика.

Завидев повозку Приходько, гитлеровцы без предупреждения открыли огонь. Раненый вторично, Коля бросил повозку и спрыгнул в придорожную канаву. Огонь его автомата ударил по грузовику. Пули прошили борт. Еще несколько убитых фашистов вывалилось в придорожную грязь.

Но бой был неравный.

И когда уже опустел автоматный диск, а в пистолете остался лишь один патрон, Коля прикрепил пакет к гранате и метнул ее в подползающих все ближе и ближе врагов. Последнюю пулю Николай оставил себе…

Президиум Верховного Совета СССР 26 декабря 1943 года посмертно присвоил Николаю Тарасовичу Приходько звание Героя Советского Союза.

Николай был в городе своим человеком, и командование справедливо опасалось, что немцы его опознают, установят личность, арестуют родственников – и в первую очередь Ивана Приходько, нащупают следы к подполью в Ровно. Поэтому, чтобы не рисковать, группе Кузнецова было дано указание на время выехать из города. Вначале Николай Кузнецов, Михаил Шевчук, Николай Гнидюк и Николай Струтинский перебрались в Здолбуново. Но выбраться из города на сей раз оказалось неожиданно трудно: в начале марта раньше обычного вскрылась Горинь. Единственный мост через нее тщательно охранялся, а кружной путь превышал триста километров.

На квартире Шмерег Николай Иванович спросил одного из здолбуновских разведчиков, Петра Бойко, нельзя ли нанять какого-нибудь шофера, чтобы тот отвез его группу хотя бы за мост, в ближайший населенный пункт. Бойко, подумав, сказал:

– Работает здесь бывший военнопленный Леонтий Клименко. Шофер. Человек он замкнутый, но верный, наш, советский. Может быть, попросить его?

Другого выхода не было.

Клименко принял предложение Бойко охотно. На следующее утро Шевчук, Струтинский и Гнидюк подошли к условленному месту. Возле старенькой полуторки возился худой человек лет тридцати. Гнидюк назвал пароль:

– В каком направлении следует машина?

– В сторону Гощи, а там видно будет…

Разведчики взобрались в кузов. Тут же из-за угла показался Кузнецов в форме и сел в кабину. Клименко растерялся – этого он, конечно, не ожидал. Но немец только кивнул головой: «Трогай, мол…»

По пути полуторку раза три останавливали патрули, но, завидя в кабине офицера, беспрепятственно пропускали ее дальше. Переехав мост, машина вырвалась на шоссе. Через час-полтора Кузнецов знаком показал Леонтию, что нужно остановиться. Разведчики сунули шоферу деньги и быстро зашагали к лесу.

Клименко стоял подавленный, ему было стыдно, что он вез партизан за деньги. Правда, Бойко не говорил ему, что это будут партизаны, он просто договаривался о «левой» поездке, но Клименко сам обо всем догадался. Вечером Леонтий пришел на квартиру Бойко, вернул ему обратно весь заработок и категорически потребовал принять его в подполье. Так в отряде появился новый разведчик и связной.

На хуторах разведчики соединились с остальными участниками подвижной засады. Теперь им всем вместе предстояло вернуться в отряд. Выехали на пяти фурманках, ночью переправились через реку Случь и в селе Хотынь напоролись на банду националистов. Силы были неравны: партизан всего двадцать три, а бандеровцев свыше ста пятидесяти. Завязался бой. Николай Иванович принял на себя командование и, судя по результатам схватки и рассказам ее участников, проявил себя настоящим строевым командиром.

Разведчики отразили первый натиск бандеровцев, а затем с возгласами: «За Родину!», «За Колю Приходько!» сами бросились в контратаку. Потеряв несколько человек убитыми, бандиты бежали. Семнадцать бандеровцев оказались в плену…

ГЛАВА 8

К весне 1943 года Ровно стал для Пауля Вильгельма Зиберта («произведенного» к тому времени в отряде в обер-лейтенанты) вполне обжитым городом. Он располагал в нем и хорошими квартирами, и многими знакомствами. Наконец, у него появилась в Ровно невеста. Невеста Зиберта, разумеется, была партизанского происхождения.

…Как-то еще осенью 1942 года группе разведчиков было поручено установить связи в районном центре Клесово, где находился постоянный и довольно значительный гарнизон. Там и познакомились они с работником Клесовского лесничества Константином Ефимовичем Довгером.

Довгер был немолод, до революции он закончил в Петербурге Лесной институт и, хотя большая часть его жизни прошла в Польше, никогда не забывал о России. Константин Ефимович с радостью стал собирать и передавать в отряд информацию. Постепенно отцу стала помогать семнадцатилетняя дочь Валентина. Но совместная их работа длилась недолго. В марте 1943 года Константин Ефимович Довгер попал в руки врагов. Его избивали, подвергали пыткам. Он молчал. Тогда его живого затолкнули в прорубь…

Вскоре командование решило послать Валю в Ровно. При этом учтено было и знание ею немецкого языка, и наличие у семьи Довгеров в городе знакомств. Для нее была разработана легенда, что отца, немца-фольксдойче, за активное содействие оккупационным властям убили партизаны. По той же легенде, Валентина должна была считаться невестой Пауля Зиберта. Во многих отношениях это было очень удобной ширмой для Кузнецова.

День ото дня круг знакомств обер-лейтенанта Зиберта продолжал расширяться. И каждое новое лицо в нем было чем-то нужно, чем-то полезно. Среди них оказался и некий Леон, сотрудник немецкой строительной фирмы «Гуго Парпарт». Леон предложил Зиберту пойти с ним в гости к одной его знакомой – пани Леле, у которой, по его словам, иногда собирается интересное общество. Когда Леон назвал и полное имя своей знакомой – Лидия Лисовская, Кузнецов пришел в некоторое замешательство.

Дело в том, что о Лидии Ивановне Лисовской в отряде знали. Впервые о ней рассказал пришедший к партизанам бывший военнопленный Владимир Грязных. После освобождения из плена он работал при кухне лучшего в Ровно ресторана «Дойчегофф», где и познакомился с Лисовской, в то время работавшей там же старшей официанткой.

В ресторане было известно, что она вдова капитана польской армии, чуть ли не графа, что она закончила Варшавское балетное училище и консерваторию, что до войны ее даже приглашали сниматься в Голливуд, что в бытность офицерской женой она брала призы в состязаниях по стрельбе и верховой езде. Все это льстило посетителям.

Своих многочисленных поклонников она не отталкивала, но умела, что называется, держать их на почтительном расстоянии. Похвастаться сколь-либо серьезным успехом у нее никто не мог, но некоторые из постоянных посетителей заслужили у нее право приходить в гости, иногда даже – с ее разрешения – приводить друзей-офицеров, оказавшихся в Ровно проездом с фронта или на фронт. Так постепенно в ее квартире в доме № 15 по улице Легионов составилась компания, где бывал и Леон. Учитывая, что местные жители сидели на скудном оккупационном пайке, гости сами приносили вино и закуску. Вечеринки проходили весело, однако никто никаких вольностей себе не позволял.

Лисовская была очень хороша: лет двадцати пяти с виду гибкая, стройная фигура спортсменки, большие серые глаза, пышные волосы цвета спелой ржи. С другими официантками она близко не сходилась. Ей откровенно завидовали, называли за глаза гордячкой, но побаивались – знали, что в обиду она себя никому и никогда не даст. По-настоящему Лидия дружила только со своей двоюродной сестрой Марией Микота, или, как ее обычно называли, Майей. Мария тоже была красавицей, но совсем в другом роде: живая, худощавая, с темными длинными волосами и необычного разреза зелеными глазами. Жили они вместе. Лидия держалась с сестрой, как с ровней, хотя Майя была намного моложе – ей не исполнилось еще и восемнадцати. Майя тоже работала в каком-то кафе «нур фюр дойче» – «только для немцев», но почти каждый день забегала к Лидии в «Дойчегофф» и, разумеется, принимала участие во всех вечеринках.

То, что сестры поддерживают с немцами дружеские отношения, не могло, конечно, вызывать к ним особых симпатий. Но Владимир Грязных и некоторые его товарищи, также присоединившиеся к отряду, настойчиво утверждали, что Лидия Лисовская человек хороший. В доказательство приводили следующее: Лисовская, не слитком жаловавшая своих коллег-официанток и никогда не заискивавшая перед администрацией ресторана, по их словам, хорошо относилась к работавшим на кухне нескольким бывшим военнопленным. (В первый период оккупации гитлеровцы освободили из лагерей некоторое число рядовых военнопленных украинской национальности, демонстрируя «освобождение» Украины от «московского ига». Это был пропагандистский ход, быстро распознанный населением, рассчитанный на то, чтобы разжечь вражду между двумя братскими советскими народами – русским и украинским.)

Грязных говорил, что Лидия не любит оккупантов, но умело скрывает это. Она сама служила в начале второй мировой войны в польской армии медсестрой и еще в тридцать девятом году нагляделась на фашистские зверства. Она рассказывала, что ее муж, польский офицер, попал в плен к немцам и был ими расстрелян. Лисовская натолкнула Грязных на мысль уйти в лес к партизанам; она якобы даже пожалела, что, скованная семьей, не может этого сделать сама.

Все это представляло молодую женщину уже в другом свете, и командование поручило Гнидюку найти повод для знакомства с Лисовской. Ему это удалось, и вскоре он стал регулярно бывать у нее дома, разумеется, в качестве пана Яна Багинского. Гнидюк приглядывался к ней долго, пока не убедился, что Лидия Ивановна и в самом деле ненавидит гитлеровцев. Тогда он ей раскрылся… Лисовская была ошеломлена, узнав, что расторопный и разбитной спекулянт пан Янек – советский партизан, но предложение о сотрудничестве приняла без тени колебаний, как только пришла к заключению, что ее не провоцируют. Так же охотно, даже с радостью, предоставила себя в распоряжение командования отряда и Майя Микота.

Забегая вперед, следует сразу сказать, что обе сестры за полтора года оказали поистине бесценные услуги советской разведке.

Информация, имеющая военное и политическое значение, стекалась в дом по улице Легионов словно сама собой, без каких-либо видимых усилий со стороны его молодых хозяек. Гитлеровские офицеры и чиновники, столь охотно проводившие здесь свое свободное время, не только пили и танцевали. Они еще и говорили. Одни меньше, другие больше. О всякой всячине, о чем угодно. Вспоминали эпизоды из фронтовой жизни, рассказывали анекдоты, жаловались на служебные неприятности, хвастались успехами и продвижениями, поругивали не слишком высокое начальство, сплетничали о сослуживцах.

Среди этих разговоров проскальзывали отдельные фразы, позволяющие судить о передвижениях войск, настроениях, перемещениях и прочем, представляющим интерес для советской разведки.

В отряде информация выверялась, анализировалась, сравнивалась со сведениями, полученными из других источников, шифровалась, превращалась в бесстрастные колонки цифр и передавалась за линию фронта – в Центр.

О том, что с отрядом связана некая Лидия Лисовская, знал и Кузнецов, но то, что она и Леля, с которой его собирался познакомить Леон, одно и то же лицо, он не подозревал. Вся история могла быть простым совпадением, но все же – кто его знает! Гнидюк не раз встречался с тем же Леоном у Вали Довгер, но никогда не видел его у Лисовской. Во всяком случае, до полного выяснения всех обстоятельств и с Леоном, и с Лисовской держаться Зиберту следовало осторожно.

…Пока Зиберт представлялся другим гостям, Леон успел шепнуть Лисовской, что обер-лейтенант вообще-то фронтовик, но сейчас после ранения служит по хозяйственно-заготовительной части, и по этой причине денег у него – куры не клюют.

Зиберт понравился. И умением держаться в обществе, и спокойным, но общительным характером, и – главное – щедростью.

Зиберт стал своим человеком в доме по улице Легионов. Так как постоянной квартиры в Ровно он не имел, ибо по роду службы должен был много разъезжать, то попросил Лидию сдать ему одну из трех комнат, чтобы иметь какое-то собственное пристанище в городе; при этом он добавил, что хозяев не стеснит, поскольку фактически будет пользоваться комнатой лишь по нескольку дней в месяц. Лисовскую это вполне устраивало – все равно комендатура могла в любой момент поселить у нее какого-нибудь офицера, к тому же бесплатно. Она согласилась.

Между тем по указанию командования Кузнецов и Гнидюк провели дополнительную проверку Лисовской. Несколько раз Зиберт, симулируя сильное опьянение, рассказывал Лисовской о некоторых выдуманных им от начала и до конца, но внешне весьма правдоподобных секретных мероприятиях властей. И Лидия с абсолютной точностью слово в слово передавала все услышанное от Зиберта Николаю Гнидюку. Как-то она украла у Зиберта крупную сумму денег и до последней марки передала Гнидюку – на нужды партизан. Тот, естественно, доставил их в отряд. Так пачка немецких денег, описав круг, вернулась туда, откуда поступила в обращение.

Лисовская сообщила командованию, что ей и Майе предложено (в достаточно категоричной форме) стать… секретными сотрудницами службы безопасности и регулярно информировать СД и гестапо о настроениях и разговорах в офицерской среде. Так ровенское СД обзавелось новыми сотрудницами, работой которых впоследствии всегда было довольно.

Сняв у Лисовской комнату, Кузнецов, естественно, получил возможность приглашать к себе гостей по собственному выбору. И вот однажды в один из приездов Зиберта в Ровно на квартире Лисовской собралась офицерская компания…

Разговор за столом шел об очередном наступлении, о грядущей близкой победе, о новом секретном оружии, которое, по слухам, в корне изменит ход войны в пользу Германии.

– О! Лично я нисколько не сомневаюсь, что новое оружие, плод германского гения, свершит чудеса, – поддержал интересную тему и Зиберт. – Могу это засвидетельствовать хотя бы на таком, сравнительно незначительном примере. Недавно я был в командировке в Берлине, и там мне подарили пистолет совершенно оригинальной новой конструкции. Вы только представьте: четырнадцатизарядный «вальтер» с великолепным боем. Не угодно ли полюбоваться, господа?

С этими словами Кузнецов вынул пистолет из кобуры и поднял над столом для всеобщего обозрения. Послышались возгласы. Только инженерный капитан со шрамом на руке не разделял любопытства остальных офицеров.

– Ну, не очень-то зазнавайтесь, – сказал он. – У меня еще раньше, чем у вас, был точно такой же «вальтер». Был, да сплыл при довольно трагических обстоятельствах.

– Расскажите, гауптман, – послышалось со всех сторон.

– Что ж, если угодно. Как вы все помните, господа, бандиты совершили нападение на машину, в которой ехали в Ровно из Киева подполковник фон Райе и граф Гаан. Я находился в той же самой машине…

Когда случилась вся эта история, при мне как раз был такой «вальтер», что нам демонстрирует обер-лейтенант Зиберт. Я отстреливался, убил кого-то, но сам был ранен в руку и выронил пистолет в снег. Каким-то чудом мне единственному удалось выбраться из машины и раньше, чем к ней подбежали бандиты, укрыться в лесу. И, поверите ли, господа, я до сих пор помню номер этого пистолета – 46710.

Кузнецов уже понял, какой промах он совершил. Он взглянул на пистолет, который продолжал держать на ладони – на синей вороненой стали рядом с фирменными знаками отчетливо читались цифры 46710. Стоило кому-нибудь из соседей попросить дать пистолет в руки, чтобы посмотреть поближе, – и провал неизбежен. Даже если он успеет перестрелять всех присутствующих, пока они поймут, в чем дело (зарядов четырнадцать – хватит), из Ровно ему придется уйти навсегда… И все же Кузнецов сумел мгновенно найти единственный, удивительно точный психологически ход, чтобы исправить ошибку. Он медленно поднес пистолет к глазам, делая вид, что внимательно разглядывает цифры на металле, и переспросил:

– Какой, вы назвали, был номер вашего «вальтера»?

– 46710, – повторил капитан.

– Тогда я сдаюсь, – с добродушной улыбкой произнес Николай Иванович. – У моего номер больше. Значит, вы действительно владели таким замечательным пистолетом раньше, чем я…

И спокойно спрятал злополучный «вальтер» обратно в кобуру.

Квартира Лисовской во всех отношениях оказалась удобной для разведки. Здесь также хранилось небольшое количество оружия, боеприпасы, деньги. Однажды это чуть не стоило Лидии жизни.

Немцы регулярно устраивали в Ровно, как, впрочем, и на всей оккупированной территории, повальные обыски и облавы. Пришли однажды и к Лисовской. Провал казался неизбежным, решение нужно было принимать немедленно, и Лидия нашла его: ослепительно улыбнувшись, она пригласила руководившего обыском молодого офицера присесть на диван. Пока жандармы шарили по всем закоулкам квартиры, Лидия кокетничала с их командиром. Вот один из солдат потянулся было к круглой шляпной картонке на шкафу. Лисовская вскочила с места, выхватила из картонки шляпку и со смехом натянула ее на голову растерявшегося солдата. Не удержавшись, офицер рассмеялся и махнул рукой, давая знать, что обыск закончен.

Пересмеиваясь, гитлеровцы ушли, а Лидия, вконец обессиленная, опустилась на стул. В картонке, под шляпкой, был мешочек с пистолетными патронами. В диване, на котором она сидела с офицером во время обыска, лежали пистолеты, ручные гранаты, деньги…

Обер-лейтенант Зиберт вызывал у Лисовской сложные, двойственные чувства. Временами ей казалось, что этот немец непохож на остальных, хотя дать себе определенный ответ, чем именно, не могла. Да, довольно симпатичный, образованный, культурный, отнюдь не обычный тыловой хам. Но она ни на минуту не забывала, что он фашист, удостоенный высоких наград, ворвавшийся с оружием в руках на ее землю.