Помоги проекту - поделись книгой:
Пожалуй, самой яркой византийской чертой салтово-маяцкой культуры Крыма является строительство христианских храмов и присутствие среди находок литургических предметов, количество которых благодаря раскопкам последних лет увеличивается. Тем не менее, стены некоторых из церквей, возводились также техникой кладки «в елку». Не будем забывать и тот факт, что уникальный религиозный синкретизм, подтверждения которому благодаря раскопкам последних лет только увеличиваются, также придает своеобразие мировоззрению крымских салтовцев.
Византийские черты, корни и причины их появления также интересно проследить и среди разнообразных категорий археологических предметов, обнаруживаемых при раскопках салтово-маяцкой культуры Крыма.
Практически 100 % амфорной тары – сосуды местного производства, о чем свидетельствуют десятки крупных и средних гончарных центров обнаруженных на полуострове[305]. Тем не менее, все варианты амфор в большей или меньшей степени повторяют византийские прототипы второй половины VII в.[306] в качестве которых чаще всего называются амфоры с рифлением «набегающая волна» (Late Roman Amphorae 1), производившиеся в основном на Кипре и в Киликии, почти шаровидные амфоры с мелким волнистым или линейным орнаментом на корпусе (Late Roman Amphorae 2), изготовлявшиеся в мастерских Эгейского бассейна и шаровидные амфоры Byzantine Globular Amphorae[307]. Этническую принадлежность гончаров установить сложно, но на некоторых изделиях помимо греческих букв и христианских символов встречаются прочерченные по сырой глине граффити в виде тамгообразных знаков.
Материальная культура единственного открытого археологическими разведками поселения гончаров, изготавливавших данные амфоры, ничем не отличается от крымского варианта салтово-маяцкой[308]. Сказанное справедливо и по отношению к столовой керамике, обжигавшейся в тех же печах, что и тарная. Кухонная керамика – та составляющая керамического комплекса, которая принципиально отличает салтово-маяцкую культуру Крыма от остальных провинциальновизантийских культур, в том числе юго-западной, южной Таврики и Херсонеса. Византинизация проявилась здесь только в более высокой, по сравнению с другими регионами распространения салтово-маяцкой культуры, технике производства, стандартизации продукции и орнаментальных мотивов. Византийские черты керамическому комплексу придает минимальное количество лощеной посуды и поливная белоглиняная керамика константинопольского производства. Процент последней, правда, по сравнению с Херсонесом, крайне невелик. Набор предметов этнографического костюма и украшений имеет некоторые специфические особенности, связанные с хорошо развитым местным ювелирным производством. По своей же сути, он, естественно, интернационален и ориентирован на влияния моды, законодателем и «удовлетворителем» потребностей которой был Константинополь.
Таким образом, салтово-маяцкая культура Крыма VIII – первой половины X в. полностью соответствует современным критериям самостоятельной археологической культуры. Основываясь на указанных выше несомненных византийских чертах, ярко появляющихся в области быта и идеологии, ее можно считать одним из вариантов провинциально-византийской археологической культуры. Это тот вариант, который был характерен для территории, заселенной негреческим населением, не входившей непосредственно в состав Империи, но расположенной на границе с ней. При таком подходе материальную культуру гото-аланских памятников юго-западного и южного Крыма и, тем более, Херсонеса логично рассматривать, как другие, более «византинизированные» варианты провинциально-византийской культуры.
В восточном Крыму в третьей четверти X в., в отличие от юго-западной и южной Таврики, происходит резкая смена материальной культуры. Связано это было с окончательным закреплением в этой части полуострова власти Византийской империи. Постоянная опасность печенежских набегов, особенно ощутимая в степи Керченского полуострова и юго-восточной предгорной равнине, способствовала тому, что огромное количество сельских поселений предшествующего «хазарского» времени прекращает свое существование и жизнь продолжается, вероятно, только в двух городах – Сугдее и Боспоре. Таким образом, новая материальная культура носит ярко выраженный городской характер. В настоящий момент она изучена и опубликована достаточно полно, что избавляет от необходимости говорить о ней здесь[309].
Эту материальную культуру, существовавшую в восточной Таврике до монгольского захвата Сугдеи и Боспора в 1237 г., логично разделить на два этапа, границей между которыми является, вероятнее всего, 1204 г. – время захвата Константинополя крестоносцами и вероятного последующего вхождения восточной Таврики в состав Трапезундской империи[310].
Суммируя коротко полученные данные, необходимо отметить следующее. Материалы раскопок позволяют говорить о существенном расширении городской территории. И это не удивительно. Исходя из практически полного сокращения сельских поселений, значительная масса жителей переселяется в города. Для возможности их обустройства небывалыми темпами происходят урбанистические процессы. Прежде всего, последние проявились в перестройке предшествующих домов, которая меняла их первоначальный облик. Любыми путями расширялись полезные площади. Надстраивались вторые этажи, для жилья использовались все возможные помещения, для хозяйственных целей сооружались разнообразные подвалы и полуподвалы. Вместе с этим, во избежание хаотичности застройки и экономии свободного места, застройка на участках, где это позволял рельеф местности, впервые приобретает четко выверенную квартальную планировку. Например, для ее соблюдения в портовой части Сугдеи специально вручную нивелировались террасы южного склона Крепостной горы, спускающейся к морю.
Важно отметить и тот факт, что при строительстве использовались только элементы кладки «в елку» и то, довольно редко. Нельзя не отметить и то, что в планировке новых кварталов застройка Сугдеи и Боспора практически тождественна планировке городских кварталов Херсонеса средневизантийского времени и крупных городов в центральных провинциях Империи. Материалы раскопок Сугдеи позволяют говорить о незначительных дополнительных ремонтных работах, проводившихся в первой половине XIII в. Связаны они были, вероятно, с необходимостью подновления обветшавших зданий и существенно их облик не меняли.
Характерным отличием материальной культуры этого периода является и попытка приведения фортификационных сооружений предшествующего времени в соответствие с новыми требованиями византийского крепостного строительства. Главной причиной здесь являлась сложная и нестабильная политическая обстановка и необходимость постоянной готовности к обороне. Повсеместно, подчас быстро и не совсем качественно, однако капитально ремонтируются стены, сооружаются новые воротные проемы, впервые возводятся крепостные башни, в том числе и привратные. Аналогичные процессы происходят в Херсонесе и на крымском южнобережье. Не исключено, что в связи с половецкой опасностью, усовершенствованные во второй половине X в. и отремонтированные в начале XIII в. стены, а также построенные в это же время башни заново ремонтируются. Помимо этого на наиболее уязвимых участках наспех возводятся новые оборонительные сооружения.
Несомненным новшеством в городской инфраструктуре, также сближавшим ее с общевизантийской, является возникновение крупных общегородских зольников, расположенных с внешней стороны крепостных стен. Какие они выполняли функции, сказать сложно. Стратиграфически наиболее исследованный зольник в Сугдее не однороден. Такие же объекты, также расположенные с внешних сторон крепостных стен возникают в это время в Херсонесе и Алустоне.
Христианские храмы восточного Крыма рассматриваемого хронологического периода – наименее изученный элемент средневековой городской инфраструктуры. За исключением храма Иоанна Предтечи на Боспоре, все они представляют собой небольшие однонефные базиликального типа церкви, являвшиеся квартальными. Именно они стали отличительной особенностью планировки городских кварталов средневизантийского времени, когда жизнь горожан «замыкалась» в нем. Наиболее яркий пример этого – многочисленные материалы синхронной планировки Херсонеса. Аналогии им известны и среди памятников крымского южно-бережья, а также Балканского полуострова. Причем небольшие размеры храма не предполагали принадлежность его бедной общине. Как следует из аналогий, внутреннее убранство церквей отличалось богатством и разнообразием. В пользу этого свидетельствуют и разнообразные литургические предметы.
Безусловной доминантой городов средневизантийского периода, в том числе и Таврики, являлись крупные культовые базиликальные и крестовокупольные сооружения. Для южного и юго-западного Крыма это Партенитская, Мангупская и Эски-Керменская базилики, для восточного Крыма – пока только храм Иоанна Предтечи. В Сугдее подобное сооружение пока не обнаружено.
Отдельного анализа заслуживает погребальный обряд. Почти все изученные захоронения представляют собой христианские плитовые погребальные сооружения. Главное отличие от предшествующего периода заключается в том, что на городских и прихрамовых некрополях появляется средневековая греческая традиция повторного проникновения в могилу. При этом происходило частичное или полное нарушение анатомического порядка предшествующих захороненных. Вариантов данных основных типов нового христианского погребального обряда насчитывается не менее десяти[311]. Несмотря на целый комплекс факторов, главной причиной произошедших изменений всё же являлся, на наш взгляд, уже упоминавшийся факт увеличения численности жителей городов. А идеологическое обоснование в виде существовавших афонских монашеских традиций было чрезвычайно кстати.
Как и для предшествующего периода, интересно проанализировать византийское влияние в разнообразных категориях археологических предметов, обнаруживаемых при раскопках материальной культуры Крыма этого времени.
Ввиду прекращения собственного товарного производства вина, амфорная тара этого периода исключительно импортная. Сосуды представлены четырьмя основными типами: ранними Константинопольскими амфорами с клиновидным и валикообразным венчиком, амфорами с венчиком в виде отложного воротничка, крупными светлоглиняными рифлеными амфорами с массивными уплощенными ручками, отходящими непосредственно от края венчика, имеющего ярко выраженный паз для крышки. Все они, за исключением фрагментов светлоглиняных амфор, в салтово-маяцких комплексах неизвестны. К первой половине XIII в. они трансформируются в два стабильных типа с несколькими столь же стабильными вариантами, которые на протяжении этого и последующего столетия уже не меняются. Таманским элементом набора тарной посуды этого времени являются т. и. высокогорлые кувшины с плоскими ручками, в которых, в большинстве случаев, поставлялась в Крым и в Византию нефть. Потребность в ней резко увеличивается.
После вхождения восточного Крыма в состав Византийской империи кухонная керамика, конечно же, производившаяся на месте, за исключением одного типа горшков, унифицируется и ничем не отличается от той, которая известна в византийских провинциях и в Константинополе. Это свидетельствует о быстром проникновении передовой гончарной технологии и в Восточную Таврику. Таким образом, кухонная керамика не является в керамическом комплексе этой новой культуры этническим маркером. Напротив, столовая лощеная посуда является той составляющей посуды, которая помогает пролить свет на этническую характеристику населения. Ее технологическое и, самое главное, орнаментальное своеобразие свидетельствует о невизантийских корнях происхождения. Возможно, эти корни следует искать на территории Северного Кавказа и, прежде всего, Таманского полуострова. Для поливной византийской белоглиняной керамики, отличающейся своеобразием, характерны те же самые тенденции, что и в предшествующий период. По-прежнему ее количество не превышает 3 % керамических комплексов. Единственное отличие заключается в том, что появляются розово-глиняные сосуды, часть из которых, возможно, производится на месте.
С рубежа ΧΙΙ-XIIΙ вв. в несколько большем количестве начинается и постепенное поступление красноглиняной столовой импортной керамики группы Middle Byzantine Production (МБР), включающей несколько хорошо известных типов. Она является не только ярким свидетельством византийского характера культуры, но и хорошим, а часто и единственным хронологическим индикатором археологических комплексов первой половины XIII в.[312] Новые археологические открытия, а также результаты недавних археометрических исследований, позволили определить порт Халкис в греческих Фивах как крупнейший центр длительного производства и экспорта различных серий МБР, который функционировал как до, так и после латинского завоевания 1204 г.[313] Именно его продукция получила наибольшее распространение и поступала, в том числе, в Крым. Отличие провинциально-византийской культуры Восточного Крыма и этого периода заключается в меньшем количестве подобной керамики не только по сравнению с центральными регионами Византии, но и с Херсонесом. Не исключено, что поступала эта керамика на полуостров посредством венецианских негоциантов, получивших полную свободу действий в Черном море после успешных завоеваний Четвертого крестового похода.
Находки подправленной на круге керамики – единичны. В Крыму они свидетельствуют о проживании небольшой части кочевников в городах, а на Тамани – о таком же незначительном переселении в города местных адыгских племен.
Как и в предшествующий период, набор предметов костюма и украшений, за исключением некоторых типов серег, бляшек и костяных пуговиц, является импортным и отражает тенденции византийской моды этого времени. Сказанное справедливо и по отношению к предметам быта, вооружения и конского снаряжения. Общевизантийскими предметами, свидетельствующими о небывалой активизации городских портов, являются разнообразные торговые изделия из свинца, в том числе весы, разновесы, грузила, печати, печати-пломбы и т. д.
В отличие от предшествующего салтово-маяцкого периода, со второй половины X в. в восточном Крыму христианство прочно и окончательно входит во все сферы повседневной жизни населения. Набор предметов мелкой византийской пластики становится единообразным для всех регионов государства. В бытовом плане формируется общеевропейская культура византийского мира в широком понимании этого слова.
Своеобразие материальной культуре восточного Крыма рассматриваемого периода придают предметы древнерусского происхождения. Набор их, как и пути проникновения в эту часть полуострова, разнообразны. Не исключено, что большинство вещей попадало в города восточного Крыма через Тмутараканское княжество. Наличие их – свидетельство активизации экономических связей с Тмутараканью. Подтверждением этому является наибольшая на сегодняшний день коллекция свинцовых моливдовулов Тмутараканских князей Олега-Михаила и Давида, происходящая из Сугдеи и Боспора. Для первой половины XIII в. есть возможность говорить об увеличении импорта христианских раритетов непосредственно из Киева и других крупных экономических центров.
Подводя итоги анализу материальной культуры Крыма второй половины X – первой половины XIII в., отметим, что она, в отличие от предшествующей, демонстрирует совсем другой характер и степень византинизации. С середины X в. она становится единой для всей Таврики и Тамани и практически ничем не отличается от других синхронных урбанизированных культур византийских Причерноморских городов. Крайне незначительную специфику ей придает географическое положение региона на хазаро-русско-византийском пограничье.
С третьей четверти XIII в. Восточная Таврика окончательно входит в состав Золотоордынского улуса. Материальная культура торговых приморских городов Сугдеи и Воспора, тем не менее, по крайней мере, во второй половине XIII – первой четверти XIV в. до официального признания в Крымском улусе мусульманства не претерпевает структурных изменений. Совершенно очевидно, что в это время коренной смены населения здесь не происходило. Ситуация с сельскими поселениями и такими городами, как Солхат, была иной. Датировка некоторых храмов Сугдеи и всего Восточного Крыма показывает, что некоторые из них, включая и такие крупные, как церковь у подножия горы Килиса-Кая, возводятся не ранее третьей четверти XIII в. Христианизации городской культуры и ее сближению с византийской способствовала и большая армянская община, окончательно переселившаяся в восточную часть полуострова именно в это время. Вероятно, большая часть храмов ремесленниками этой общины и строилась.
Высокую степень христианизации подтверждают и сведения Судакского Синаксаря, хорошо известного специалистам. Его данные, относящиеся ко второй половине XIII – первой половине XIV в. признаются исследователями надежным историческим источником[314]. Напомним коротко, что из приписок 1214, 1253 и 1339 гг. ясно, что в Сугдее существовали храмы преподобного Афанасия, свт. Николая и св. Димитрия. В приписках от 1318, 1312 и 1327 гг. говорится о поминовении в городе свт. Саввы, архиепископа «Кавкасиев», священномученицы Анастасии, свт. Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста.
Очень важно и то, что погребальный обряд не претерпевает практически никаких отличий по сравнению с предыдущим периодом. Повторное проникновение в могилу практикуется на всех некрополях и становится обязательным элементов, вытесняя все остальные.
В отличие от двух предшествующих периодов, принципиально важно проанализировать византийское влияние в разнообразных категориях археологических предметов.
Состав амфорной тары – исключительно импортный византийский, представленный двумя основными типами с т. и. дуговидными или высокоподнятыми ручками и несколькими стабильными их вариантами константинопольского и трапезундского производства. Наиболее ярким византийским элементом керамического комплекса продолжает оставаться состав столовой поливной керамики.
В настоящий момент она проанализирована достаточно полно, что избавляет от возвращаться к этой теме здесь. Чаще других встречены красноглиняные тарелки группы Novy Svet Ware (NSW)[315]. Технологические исследования доказывают, что центр производства посуды окончательно не определен. Специалисты справедливо рассматривают ее как самостоятельную группу византийской керамики в составе керамики типа «Зевксипп» класса I. Можно уверенно утверждать, что время ее массового появления в восточной части полуострова приходится на 60-70-е гг. XIII в.
Второй по численности группой византийской поливной керамики является белоглиняная керамика с зеленокоричневой бесконтурной росписью Glazed White Ware IV или Green and Brown Painted Ware[316], иногда называемой «импрессионистической»[317]. В комплексах Сугдеи она чаще всего встречается в стратиграфических горизонтах середины – второй половины XIII в. По мнению некоторых специалистов, возможным местом ее производства может быть Центральная Греция – Коринф или Спарта[318], но предпочтительнее, пока, выглядит версия константинопольского изготовления[319].
В середине – второй половине XIII в. в Сугдее появляется ранняя красноглиняная керамика с росписью белым ангобом, в том числе в виде кругов, иногда заполненных точками. Наиболее ранние примеры подобной орнаментации зафиксированы на керамике типа Зевксипп класс II в сочетании с характерной для нее орнаментацией[320].
Значительное повышение торгового статуса Сугдеи в ранний золотоордынский период второй половины XIII в. способствовало тому, что состав городской импортной керамики включает производство всего тогдашнего средиземноморско-причерноморского мира. Благодаря подводным раскопкам в бухте поселка Новый Свет известно, что в это время сюда, помимо сельджукской, венецианской и савонской итальянской, поступает и византинизированная кипрская керамика.
Таким образом, перед нами еще один вариант провинциально-византийской культуры приморских городов восточного Крыма, распространенный на территории, которая уже не входила в состав Византийской империи, а полностью подчинялась золотоордынской администрации. Тем не менее, элементов монгольской кочевой культуры в ней не прослеживается, восточный импорт минимален, керамический комплекс, за исключением местной кухонной посуды, ничем не отличается от других регионов империи, византийскими остаются предметы быта и украшения, прочные позиции занимает христианство. Это даже не провинциально-византийская, а классическая интернациональная византийская культура, вобравшая в себя и восточные и западноевропейские элементы. Огромную роль в ее формировании в Средиземноморье и Причерноморье играли венецианские и генуэзские купцы.
Рассмотрение византийских материальных культур Восточного Крыма будет не полным, если мы коротко не проанализируем культуру населения приморских городов Сугдеи и Боспора середины XIV – первой половины XV в. – того времени, когда эта территория контролировалась генуэзской администрацией, – и до падения Константинополя в 1453 г.
Совершенно очевидно, что среди населения кардинальных этнических перемен не произошло. Пожалуй, только увеличилась и получила значительные привилегии армянская община, что не сказалось ни на приемах жилищного строительства, ни на погребальном обряде. Импорт вина и масла из Византии на территорию Восточного Крыма прекратился и византийские амфоры исчезают. Местная тарная, кухонная и столовая посуда, получившая в литературе название «группа Юго-восточный Крым» и сформировавшаяся еще в предшествующий период, наследует византийские гончарные традиции, но достаточно сильно отличается от них морфологически и орнаментально. Главное отличие керамического комплекса заключается в появлении столовой поливной посуды местного производства, в большей степени наследовавшей византийские традиции. Импорт византийской поливной керамики становится единичным. Совершенно очевидно, что в города Восточной Таврики, так же, как и в остальные портовые города Причерноморья и Средиземноморья, она в небольших количествах попадала стараниями генуэзских купцов.
Прежде всего, это хорошо известная специалистам керамика группы Elaborate Incised Ware[321]. Сосуды открытой формы включают три вида изделий: колоколовидные кубки с плоским дном, тарелки с закругленным бортом на низком кольцевом поддоне и полусферические чашки на достаточно высоких кольцевых поддонах усеченной конической формы небольшого диаметра. Орнаментация изделий разнообразна. Их изготовление традиционно связывают со столицей Византийской империи и ее ближайшими окрестностями. Однако, результаты археометрических изысканий свидетельствуют о существовании нескольких центров производства EIW, местонахождение которых пока не установлено[322].
Отличительной особенностью именно этой византийской керамики является наличие на внутренней поверхности дна изделия достаточно большого количества подглазурных монограмм. Их типология давно разработана и в последнее время дополняется только некоторыми новыми вариантами[323]. Надо добавить, что в Крыму, в отличие от Балкан, известны монограммы четырех основных типов, а остальные встречаются очень редко.
Крымские монограммы достаточно полно проанализированы. Известны они почти во всех крупных городах и крепостях полуострова. Для юго-западной его части более характерны монограммы Палео логов «ПАЛ» и «Димитрий или Продромос»[324], в то время, как для восточной – монограммы имени Михаил «MIX»[325].
Сосуды закрытой формы керамики группы Elaborate Incised Ware представлены кувшинами т. и. «палеологовского стиля». Это также одна из наиболее изученных составляющих керамических комплексов XIV в. Причерноморья и в меньшей степени Средиземноморья. В настоящий момент четко установлены основные морфологические формы, скрупулезно проанализирован набор и устойчивые сочетания орнаментальных мотивов, детально рассмотрена единичность находок и широкая территория их распространения[326]. В Восточном Крыму большая часть фрагментов относится к небольшим кувшинам с широким горлом и шаровидным туловом на высоком коническом дне. Сосуды крупных размеров, имеющих шарообразное тулово, широкое невысокое коническое дно и высокое, чрезвычайно узкое горло, встречены намного реже. Единичными фрагментами представлены изделия со скульптурными налепами в виде фигурки птицы[327]. Среди орнаментов, отмеченных на горле и плечах кувшинов, подавляющее большинство составляют сочетания полукруглых спиралей. Почти всегда составной частью орнаментации являются пояса т. и. «сельджукской цепи». Только в одном случае встречен шахматный орнамент, помещенный на горле сосуда.
Отметим и группу византийской керамики, декорированную «брызгами марганца», выделенную в категорию Manganese Painted Plane. Византийское ее происхождение совершенно четко доказывается находками полуфабрикатов и готовых изделий в гончарных центрах Пергама и Константинополя[328].
Время производства и бытования всех указанных групп керамики, определяется учеными не однозначно. Первой половиной XIV в. датируются изделия, поступавшие в Азак, города Поволжья, Таврики и Балкан[329]. Тем не менее, будучи редкой и парадной посудой, они могли использоваться длительный промежуток времени. Не случайно некоторые экземпляры, известные на древнерусских памятниках, точно так же, как и крымские образцы из Чембало, встречаются и во второй половине XIV в. Такая же ситуация характерна и для Восточного Крыма. Все находки Сугдеи датируются временем с первой половины XIV в. и до генуэзского захвата города в 1365 г.
Таковы в общих чертах византийские элементы материальной культуры портовых городов Восточной Таврики второй и третьей четверти XIV в. Это, безусловно, местная культура, которую с трудом можно считать провинциально-византийской. Византийская ее подоснова не вызывает сомнений, но сам византийский импорт минимален и представлен только определенными группами сосудов. Эти же категории керамики, распространявшиеся генуэзскими купцами, составляют византийский импорт в культурах портовых городов Причерноморья и Средиземноморья.
После захвата Константинополя османами в 1453 г. византийская керамика более не изготавливается. Но в материальной культуре Восточного Крыма элементы, которые являются византийским наследием, присутствуют. Оговоримся, что речь идет только о портовых городах, находившихся под контролем генуэзцев. Во-первых, продолжают функционировать некоторые христианские храмы, а православное в своей основе население использует характерный для предшествующих столетий погребальный обряд.
Еще во второй половине XIV в. здесь возникает целая серия подражаний керамике Elaborate Incised Ware, выполненных, вероятно, из местной глины переселившимися по полуостров византийскими гончарами[330]. Помимо этого в это же время получает развитие и производство т. и. «дериватов» группы Novy Svet Ware и с «брызгами» марганца[331], часть из которых являлась импортными, но часть изготавливалась на месте. Некоторые наиболее архаичные дериваты успешно доживают и до первой половины XV в.
Интересно отметить, что подражания византийской керамике изготавливались не только в портовых христианских городах, но и в столице Крымского ханства Солхате. Здесь раскопками были зафиксированы не только единичные византийские монограммы на керамике типа Elaborate Incised Ware[332], но и подражания византийским кувшинам «палеологовского стиля»[333]. Последние обнаружены и в средневековой Сугдее.
Наиболее ярким примером долговременного существования византийских традиций является появление во второй половине XIV в. на местной крымской керамике монограмм, подражающих византийским[334]. Судя по находкам полуфабрикатов и массовости изделий, нанесение монограмм происходило в мастерских Каффы, Сугдеи, Чембало. Практически все они датируются серединой XIV в. – 1475 г. и полностью совпадают с генуэзским периодом в истории полуострова. В качестве постановки проблемы можно говорить о специфическом характере монограмм на территориях, подконтрольных генуэзской администрации, и на территории княжества Феодоро.
В современной литературе присутствует та точка зрения, что сосуды с монограммами использовались в основном в литургических целях. Однако ни в одном культовом комплексе городов Таврики они не найдены. Можно только констатировать, что очень быстро практика нанесения монограмм на поверхность местной столовой посуды распространилась на широких территориях поствизантийского Причерноморья, а также и на Балканах.
Таким образом, мы рассмотрели три варианта провинциально-византийских культур восточного Крыма на протяжении начала VIII – конца XIII вв. Первая из них связана с теми территориями, которые граничили с Империей, находились на более низком уровне развития и испытывали постоянное воздействие Византии во всех областях быта и идеологии. Вторая – хорошо узнаваемая культура пограничного Причерноморского византийского региона периода, когда единственным мировым законодателем моды выступал Константинополь. Третья – культура территории, находящейся под властью другого государства, заинтересованного в торговле с Византией и сопредельным миром и не стремящегося вносить какие-либо кардинальные перемены. Благодаря тому, что механизм функционирования международной торговли сосредотачивался в руках генуэзских и венецианских купцов, формировалась транснациональная культура, включающая товары от Испании, и до Кавказа. Христианский византийский характер культуры Восточного Крыма сохраняется и после принятия Золотой Ордой мусульманства, но только в портовых городах. Многочисленные, в том числе и византийские импорты, также являются следствием торговой активности генуэзцев. Под властью Республики святого Георгия некоторые византийские православные традиции сохраняются вплоть до 1475 г.
Договоры Руси с Византией X в.: проблемы датировки, языка и традиции текста[335]
ВИЗАНТИЙСКИЕ ОЧЕРКИ:
Труды российских ученых к XXIV Международному Конгрессу византинистов
BYZANTINE STUDIES:
Essays Presented by Russian Scholars to the 24th International Congress of Byzantine Studies
Максимович Кирилл Александрович, Доктор филологических наук, Ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН, ул. Дмитрия Ульянова, д. 19, 117292 Москва; kirmaksimovic^gmaiLcom
Аннотация: В статье подводятся итоги изучения русско-византийских договоров X в. в российской и мировой науке. В центре внимания автора находятся два аспекта относящейся к договорам проблематики – источниковедческий и лингвистический. В первой части статьи на основе существующей научной литературы предлагается реконструкция обстоятельств заключения договоров, их перевода с греческого на древнерусский язык, самое позднее, в конце XI в. с последующим включением древнерусского текста в «Повесть временных лет». Во второй части предпринята (предварительная) лингвистическая характеристика древнерусского перевода с выводами о качестве перевода, типе книжного языка, на который переводился греческий текст, и примерном времени возникновения древнерусской версии договоров.
Ключевые слова: русско-византийские договоры X в., древнерусские переводы с греческого, русские летописи, «Повесть временных лет», византийская дипломатия, древнерусская дипломатия.
The Rus’-Byzantine Treaties of the 10th century: Problems of Date, Language and Textual Tradition*
Kirill A. Maksimovich, Doctor in Sciences (Philology), Leading Researcher, Institute of Russian History of the Russian Academy of Sciences, Dmitriy Ulyanov Str., 19,117292 Moscow; kirmaksimovic^gmail.com
Abstract: The article summarizes the results of previous study of the three Rus’-Byzantine treaties of the 10th century by Russian and foreign scholars. The author focuses upon only two aspects of the issue – namely, source critics and linguistic study. The first part of the article, on the basis of the extant secondary literature, gives a reconstruction of the diplomatic procedure by which the Greek text of the treaties was created and shared by both counterparts. The reasons are provided in favour of the later time of translation which is to be dated at the end of the 11th century at the earliest. The second part contains observations on grammar and vocabulary of the Old Russian translation and characterizes the relevant translation technics as well as the type of the literary language on which the translation was based.
Keywords: the Rus’-Byzantine treaties of the 10th century, Old Russian translations from Greek, Russian chronicles, the Kievan Primary Chronicle, Byzantine diplomacy, Old Russian diplomacy.
К числу наиболее ранних письменных памятников Древней Руси принадлежат три мирных договора, которые были заключены русскими князьями с Византией в X в. К ним относятся: 1) договор Олега с императорами Львом VI, Александром и Константином VII (сентябрь 911 г.); 2) договор Игоря с императорами Романом IV Лакапином, Константином VII и Стефаном (944 г.) и 3) договор Святослава с императором Иоанном I Цимисхием (в ст. 1 упомянуты также «богодухновенные цесари» Василий и Константин[336] (971 г.). Эти договоры представляют собой также древнейшие сохранившиеся до наших дней памятники византийской дипломатии (о более ранних византийских договорах мы знаем лишь из упоминаний в источниках и некоторых фрагментов, сами тексты до нашего времени не дошли). Греческие версии договоров Руси с Византией не сохранились, однако в распоряжении исследователей имеется их древнерусский перевод, внесенный в древнерусскую (киевскую) «Повесть временных лет» (далее: ПВЛ). Все имеющиеся издания и современные переводы текста договоров базируются именно на версиях ПВЛ[337].
Гипотеза о существовании отдельного мирного договора 907 г.[338] выдвинута и обоснована в работах А.К. Димитриу, Н.А. Лавровского, А.В. Лонгинова[339] и др. Академик И.И. Срезневский, вероятно, также разделял этот взгляд, поскольку в ссылках на договор 911 г. он говорит о «втором договоре Олега»[340]. Во второй половине XX в. этот взгляд защищали М.В. Левченко[341], В.Т. Пашуто[342], Б.А. Ларин[343], А.Н. Сахаров[344], Г.Г. Литаврин[345], М.В. Бибиков[346], П.П. Толочко[347] и др.[348]Однако в настоящее время гипотеза об отдельном договоре 907 г. не находит поддержки у ряда историков[349]. Основания в пользу именно такого взгляда находятся в самом тексте ПВЛ, где в статье 907 г. говорится только об устных переговорах и клятвах: «глаголя», «заповѣда», «р(е)коша/рѣста», «ротѣ заходивъше»[350]. Для сравнения – в сообщении о договоре 911 г. летопись прямо говорит: «Посла Олегъ мужи свои построити мира и положити ряд/ряды (т. е. заключить письменный договор –
Первоначальный язык договоров, проблема датировки и локализации перевода. Как уже упоминалось, по прихоти исторической судьбы первые полностью сохранившиеся византийские международные договоры дошли до нас не в оригинале, а в переводе на древнерусский язык. Вопрос о том, когда и где был сделан этот перевод, очень важен для изучения начального русского летописания и ранней истории русского литературного языка.
Долгое время в отечественной историографии перевод датировали непосредственно временем составления договоров. Согласно мнению ряда историков, упоминания о двух экземплярах договоров 911 и 944 гг. следует понимать в том смысле, что ромеи получали свой экземпляр на греческом языке, а Русь – на славянском[357]. В самом деле, во всех трех договорах упоминается запись текста «на двух харатьях», ср.: «написанием на двою харотью», «написахом на двою харатью»; «написахомъ на харотью сию» («харотью» – форма двойственного числа!)[358], «повеле писцю писати вся речи Святославлѣ на харатью/харoтью»[359] (форма местного падежа двойственного числа «на харатью/харотью», к сожалению, не была передана ни в одном переводе договора 971 г. на современный русский язык, включая итальянский перевод в новейшем издании)[360].
Мнение о двуязычной редакции текста договоров уже в момент их заключения, на наш взгляд, не является убедительным, поскольку, во-первых, в 944 г. церковнославянская грамота была известна на Руси едва ли лучше, чем греческая, и значит, в переводе не было никакого смысла, а во-вторых, ни в тексте документов, ни в сопровождающем комментарии летописца ничего не говорится о переводе на какой бы то ни было иной язык. Уже на этом основании можно полагать, что русские князья получили в свое распоряжение документы, написанные на главном дипломатическом языке той эпохи – греческом.
В качестве параллели можно привести процедуру заключения в 927 г. мирного договора между Византией и Болгарией. Согласно византийскому жизнеописанию императора Романа I Лакапина (920–944), договор был заключен между болгарским князем Петром и императором Романом после личной беседы во Влахернах (беседа, очевидно, проходила на греческом языке), причем посредником во всех делах с болгарами служил имперский протовестиарий Феофан. Участие болгар в составлении договора ограничилось лишь предварительным этапом, окончательный текст был сформулирован уже без болгарского участия и, очевидно, на греческом языке. О переводе мирного договора на старославянский (древнеболгарский) язык автор жизнеописания также ничего не сообщает[361].
Тезис о единственном – греческом – оригинале русско-византийских договоров, высказанный еще в 1835 г. И.Ф.Г. Эверсом[362] и затем поддержанный С.А. Гедеоновым[363], был незаслуженно забыт в последующей научной традиции. Ведь если бы языков было два, то документов должно было быть как минимум четыре: как это описано, например, в процедуре заключения договора 562 г. с персами. Тогда каждая сторона предоставляла другой два документа – договор на своем языке и его аутентичный, специально упомянутый в источнике перевод на язык другой стороны[364]. Согласно исследованию К. Нойманна, аналогично – т. е. в четырех, а до 1187 г. даже в шести документах издавались договоры Византии с Венецией[365]. Если в договорах Руси «хартий» было только две – значит, они были на одном и том же языке. Одну «хартию» получала русская сторона, другую – греческая. В договоре 971 г. (точнее, в его канцелярской копии) упомянута лишь одна «хартия», поскольку речь здесь идет от лица Руси – соответственно, упоминается лишь один экземпляр, который предназначался для византийцев и был составлен, разумеется, на греческом языке[366].
О греческом оригинале свидетельствует и содержание договоров: в дошедшем до нас виде все они являются «византиноцентричными», то есть описывают отношения Руси с Византией на византийской территории, и прежде всего в Константинополе[367]. Поэтому когда в договоре 944 г. (ст. 2) упоминаются посольские и купеческие «грамоты», предъявляемые имперским чиновникам в Константинополе[368], то можно уверенно полагать, что эти документы были написаны по-гречески, а не по-церковнославянски. В противном случае пришлось бы признать, во-первых, что чиновники в Константинополе владели церковнославянской грамотой, и во-вторых, что христианская славянская грамота использовалась языческой Русью для нужд дипломатии[369] – предположение хоть и заманчивое, но совершенно спекулятивное[370].
Присутствие среди русов христиан («крестъяная/хрестъяная Роусь»), отразившееся в договоре 944 г.[371], позволяет думать, что некоторые из них могли знать греческий язык. В работах Н.П. Некрасова и А.П. Толочко, на наш взгляд, вполне убедительно доказывается, что под «христианами» в договоре 944 г. понимается не христианская община Киева (которой в то время, вероятнее всего, не было), а русская община Константинополя – попросту говоря, крещеные варяги на службе императора[372]. Знание греческого языка русскими наемниками в Константинополе не просто вероятно, а практически бесспорно, поскольку военная служба в иноязычном окружении едва ли возможна без знания местного языка. Именно эти крещеные русы, скорее всего, и служили штатными княжескими
Окончательное решение вопроса о происхождении древнерусского текста договоров, на наш взгляд, дано в работах греческой исследовательницы Я. Малингуди, которая блестяще реконструировала обстоятельства и процедуру составления греческого текста договоров[374]. Согласно ее выводам, славянский перевод договоров был сделан не с оригинальных документов («хартий»), а с греческих копий, внесенных в особую копийную книгу имперской канцелярии (аргументацию см. ниже, в главе «Документальная основа перевода»). Этот вывод полностью дезавуирует гипотезу о переводе договоров, одновременном их составлению, поскольку в этом случае перевод делался бы именно с оригинальных «хартий».
Наиболее вероятная, на наш взгляд, реконструкция обстоятельств и времени перевода договоров была предложена В.М. Истриным в небольшой, но очень содержательной статье 1925 г. По Истрину, «две харатьи», на которых были написаны оригинальные экземпляры договоров, могли быть написаны только на греческом языке, поскольку вторая сторона (т. е. Русь) в то время не имела своей письменности[375]. Некоторые неясности и ошибки в древнерусском тексте договоров Петрин склонен объяснять тем обстоятельством, что перевод был сделан уже в XI в., когда договоры утратили свою политическую актуальность, и тщательный перевод с греческого не был востребован. Соответственно, ученый датирует перевод временем Ярослава Мудрого и связывает его с переводческой школой, упомянутой под 1037 г. в ПВЛ. К этому же времени Истрин (вопреки Шахматову) возводит составление «Русского хронографа», в который были включены русские погодные записи и фрагменты «Хроники» Георгия Амартола. Тем самым русская история, в том числе история дипломатии, помещалась в мировой (читай, византийский) контекст[376].
Впоследствии на эту тему высказалась и Я. Малингуди, знавшая работу Петрина, вероятно, только по названию[377]. Поскольку в ПВЛ не приводится текст договора князя Владимира Ярославича с Византией 1046 г.[378], греческая исследовательница приходит к выводу о том, что перевод договоров X в. был сделан до этого времени – иными словами, между 971 и 1046 гг.[379] Однако, на наш взгляд, terminus post quern перевода следует сместить по меньшей мере к началу XI в. (а возможно, и к его середине), поскольку до 988 г. Русь просто не имела ни письменного языка, на который можно было бы перевести договоры, ни грамотных людей, которые могли бы это сделать, ни особой нужды в таком переводе. Следовательно, по историко-культурным соображениям, перевод договоров следует вслед за Истриным связать с деятельностью киевской школы переводчиков середины – второй половины XI в.
Данная датировка наталкивается, однако, на существенную текстологическую трудность: дело в том, что договоры X в. не отражены в так называемом Начальном летописном своде, составленном, согласно А.А. Шахматову, в 1093–1096 гг. и дошедшем до нас в начальной части Новгородской I летописи[380]. Из этого факта в принципе можно заключить, что в конце XI в. договоры еще не были переведены с греческого и впервые такой перевод появляется лишь в период работы Нестора над ПВЛ (то есть около 1113 г.)[381]. Впрочем, по мнению академика Н.П. Толочко, отсутствие договоров в новгородском начальном летописании можно объяснять незаинтересованностью новгородских летописцев событиями истории Киева: в этом случае они вполне могли опустить тексты договоров, которые уже находились в составленном при Владимире Святом гипотетическом Киевском летописном своде 996 г.[382] Логика уважаемого академика не лишена сильных сторон, однако, к сожалению, его рассуждения никак не подкрепляются (а скорее наоборот, опровергаются – ср. ниже) анализом языка договоров. Между тем любому историку-источниковеду очевидно, что для датировки древнего документа, дошедшего в поздних списках, анализ языка является безусловным conditio sine qua.
Что касается локализации перевода договоров, то даже самые последовательные противники древнерусских переводов не настаивают на его южнославянском происхождении. И дело не только в том, что перевод демонстрирует большое количество языковых русизмов: ведь известно, что язык церковнославянских текстов на Руси нередко подвергался русификации. Главное соображение в пользу русского происхождения перевода состоит в том, что перевод создавался специально для русской летописи (и одновременно, вероятно, для великокняжеской канцелярии). Перевод на русско-церковнославянский язык важных дипломатических документов требовал высшей государственной санкции со стороны князя. Уже по одной этой причине он de hire не мог возникнуть в другой стране. Однако перевод не мог быть сделан за рубежами Киевской Руси и de facto, поскольку единственной славянской страной, где это было возможно осуществить в XI в., была Болгария, однако она с 1018, а фактически уже с 1014 г. была лишена государственной независимости и находилась под византийской оккупацией. Следовательно, перевод с греческого на славянский язык русско-византийских договоров X в. с наибольшей вероятностью мог быть сделан только на Руси – более того, только в Киеве и только под контролем великого князя.
Авторство перевода. Проблема авторства древнерусского перевода договоров относится к числу дискуссионных. Я. Малингуди по неясным причинам не стала его рассматривать в своем исследовании. Однако решается эта проблема довольно просто, если принять во внимание церковную ситуацию в Киевской Руси в первой половине XI в. Как известно, первые русские митрополиты присылались в Киев из Византии и были греками. Приезжая на Русь, они должны были иметь в своей свите переводчиков-толмачей, без помощи которых контакт с местной паствой был бы попросту невозможен. Именно эти люди, кем бы они ни были по происхождению – русскоязычными греками или грекоязычными славянами – стали первыми переводчиками византийских текстов на древнерусский книжный язык. По причинам ведомственного характера деятельность этих первых переводчиков должна была ограничиваться границами Киева.
Документальная основа перевода. Вопрос о том, с какого именно византийского документа был сделан древнерусский перевод, весьма убедительно, на наш взгляд, разрешен Я. Малингуди. Согласно ее выводам, повторяющаяся во всех трех договорах формула «Равно дроугаго съвѣщания, бывшаго при (тѣхъ же) (следуют имена императоров)» представляет собой так называемое «заглавие» (die Etikette), которым писец византийской имперской канцелярии отмечал сделанные им копии важных дипломатических документов, вносимые в так называемую «копийную книгу» (Kopialbuch) в хронологическом порядке (т. е. в порядке правления императоров). На русский язык формула заглавия корректно переводится как «Копия другого договора (соглашения), бывшего при (таких-то императорах или императоре)». У многих исследователей XIX–XX вв., не опиравшихся на данные византийской дипломатики, слово «дроугаго» вызывало непонимание, ведь фраза с этим словом открывает текст всех трех договоров и заставляет предполагать наличие неких предшествующих договоров, о которых молчат наши источники[383]. Остроумное допущение Я. Малингуди, что в русском тексте отразилась византийская процедура внесения копий договоров в канцелярскую копийную книгу, снимает все вопросы и делает русский текст предельно ясным. Поскольку обычно в копийной книге имелось несколько копий договоров, заключенных в правление данного императора (и его соправителей), то каждая последующая копия начиналась этикетной формулой – «Копия другого договора, бывшего при (тех же) императорах». Это обстоятельство прямо указывает нам на греческие документы, с которых был сделан русский перевод – этими документами были византийские копии договоров, внесенные в копийную книгу имперской канцелярии[384]. Из этого простого и остроумного объяснения с необходимостью следует вывод о том, что оригиналы договоров X в., хранившиеся в киевском княжеском архиве, к началу XII в. (а может быть, уже к середине XI в.) были утрачены. Только в этом случае могла возникнуть необходимость доставки из Константинополя греческих копий этих договоров. Таким образом, отмеченное выше отсутствие перевода договоров в Начальном своде 90-х годов XI в. находит прямое объяснение – древнерусского перевода не было, поскольку к тому времени были утрачены греческие оригиналы X в.[385]
В свете работ Я. Малингуди можно окончательно оставить весьма спорное мнение И.И. Срезневского, поддержанное А.А. Шахматовым и Д.С. Лихачёвым, согласно которому загадочное слово «дроугыи» должно означать ‘дружественный’ (в результате путаницы паронимичных греческих форм έταίρου ‘друга, товарища’ и έτέρου ‘другого’), а вся фраза интерпретируется как «копия договора о дружбе»[386]. Ошибочность данного объяснения очевидна из того, что в византийских договорах понятие «дружба» регулярно передается не термином έταιρεία, а словом αγάπη ‘любовь’ – ср. греч. ειρηνική αγάπη ‘мирная любовь’ у хрониста Феофана[387], в русском тексте договоров – «бывъшюю любъвь», «имѣти любъвь», «хранити любъвь» и др.[388]Не выдерживает критики и тезис С.М. Каштанова (не знавшего работ Малингуди), что «равно дроугаго свещания» должно означать ‘экземпляр, равносильный другому экземпляру договора’[389].
Доставка византийских копий в Киев. Какими путями византийские копии договоров могли попасть в Киев? На наш взгляд, официальный характер переводимых документов не оставляет возможности для других объяснений, кроме предположения о доставке копий с каким-либо из официальных представителей Византии в Киеве: например, византийских посланников или всё тех же митрополитов-греков. Конкретные обстоятельства этой доставки реконструировать невозможно. Можно лишь полагать, что греки доставили в Киев копии договоров официальным путем – возможно, по прямому запросу киевского князя (Ярослава Мудрого?) с целью их перевода на древнерусский книжный язык и последующего использования в летописании.
В научной литературе была высказана и иная точка зрения на то, каким путем византийские копии договоров могли попасть в Киев. Так, согласно В.М. Петрину, копии были привезены в Киев византийскими клириками во время образования византийской Киевской митрополии в 1037 г. Возможно, сами византийцы сочли необходимым взять с собой на Русь эти документы, чтобы показать киевским властям, что их предки уже не раз брали на себя договорные обязательства перед Византией. Тем самым греки предполагали «утвердить свое господство на Руси»[390].
Язык договоров. В отношении языка договоры X в. изучены весьма недостаточно. К сожалению, при подготовке изданий историки Древней Руси практически не прибегали к помощи лингвистов – по этой причине лингвистические комментарии к изданным текстам договоров изобилуют неточностями и прямыми ошибками. Здесь необходимо отметить, что изучение языка договоров сильно осложняется множеством испорченных при переписке чтений, смысл которых можно реконструировать лишь с большим трудом. Относительно исправный текст содержит Радзивиловский список ПВЛ (ок. 1487 г.) – поэтому в необходимых случаях мы будем использовать его в качестве наиболее надежного источника.
Впервые стиль и технику перевода договоров исследовал в отдельной монографии Н.А. Лавровский[391]. По его мнению, договоры были составлены по образцу византийских дипломатических документов того времени и переведены с греческого «на русский язык» одновременно с их составлением[392]. При этом греческое влияние, по Лавровскому, особенно сильно затронуло синтаксис договоров. Наблюдения автора над стилем договоров носят довольно стихийный и во многом субъективный характер, что во многом объясняется причинами историко-научного свойства – в частности, неразвитостью в то время методик грамматического анализа переводного текста и весьма приблизительными сведениями о древнерусском литературном и разговорном синтаксисе.
Тем не менее, некоторые наблюдения автора являются актуальными и по сей день. Так, автор правильно отмечает калькированный характер выражения «равно дроугаго cъвѣщания», причем для слова «равно» корректно реконcтруирует греч. τὸ ἴσον ‘список копия адляслова «ъвѣщание» – греч. συμβόλαιον ‘договор’ При этом Лавровский проницательно усмотрел в слове «съвѣщание» влияние почти омонимичного термину συμβόλαιον другого греческого слова – συμβούλιου ‘совет, совещание’[393]. Однако другие толкования Лавровского едва ли могут быть приняты. Так, невозможно признать, что слово «бывшаго (съвѣщания)» означает ‘сущего, настоящего’[394]. Не выдерживает критики и объяснение Лавровским слова «дроугаго» в выражении «равно дроугаго съвѣщания» в том смысле, что речь идет о копии
Наоборот, если понимать «съвѣщания» как Договоры’ или ‘статьи договоров’, тогда понятен и смысл, и форма множественного числа[397]. Подытоживая свое исследование, Н.А. Лавровский омечает, что византийское влияние более затронуло вводные и заключительные части договоров, чем собственно статьи – поэтому статьи написаны более понятным русским языком. Из этого наблюдения автор делает вывод, что некоторые статьи не переводились с греческого, а были написаны сразу по-русски[398]. Правда, вопроса об алфавите и техническом исполнении этой записи автор не поднимает.
В дальнейшем И.И. Срезневский исследовал лексику и формульный стиль договоров. В своей работе 1852 г. он указал на ряд фонетических русизмов в тексте договоров и подробно проанализировал ряд лексем, обозначавших древнерусские бытовые и военные реалии, а также правовые понятия[399]. В результате своего исследования ученый пришел к выводу о том, что договоры первоначально были составлены на греческом языке и лишь впоследствии переведены на древнерусский – при этом язык договоров не является чисто древнерусским, а содержит церковнославянские элементы и заимствования из греческого языка. Срезневский с полным основанием полагал, что в договорах присутствует скандинавское культурноязыковое влияние, а собственно древнерусскими (т. е. не происходящими из византийской торговой, военной и дипломатической практики) предлагал считать лишь такие термины договоров, которые встречаются в других русских памятниках и других славянских языках[400].
Специальную работу посвятил языку договоров академик С.П. Обнорский[401]. Эта статья представляет собой довольно бессистемный и не свободный от ошибок набор грамматических и лексических наблюдений, основанный на рассмотренной выше работе Н.А. Лавровского. Обнорский осознает тот факт, что договоры дошли до нас только в составе летописи, списки которой отстоят от времени перевода на сотни лет, однако полагает («теоретически можно ожидать»), что дошедший до нас текст договоров содержит «известные черты из области лексики и синтаксиса», отражающие их первоначальный вид[402]. Иногда Обнорский, вслед за Лавровским, пытается вывести языковые особенности древнерусского перевода из реконструируемого греческого оригинала – однако эти попытки чаще всего неудачны[403]. Впрочем, некоторые наблюдения автора не лишены ценности и приводятся нами в дальнейшем изложении. По мнению Обнорского, «в договоре 912 г. силен элемент болгарский при незначительном русском слое», «в договоре 945 г. (читай: 944 г.) болгарский элемент ощутим, но в заметно разреженном виде»[404]. К «болгарскому элементу» исследователь относил прежде всего отвлеченные имена на – ие («боронение», «бьенье», «изволение», «искушенье» и т. д.), – ство («оубииство», «болярьство») и образования с суффиксом – зн-(«съблазнъ», «казнь»)[405].
Качество перевода договоров 911 и 944 гг. Обнорский (вслед за Н.А. Лавровским) также считает неодинаковым. По его мнению, более ранний договор переведен хуже, чем позднейший, его язык темен, правила русского синтаксиса искажены (например, отмеченное еще Лавровским[406] несогласованное употребление местоимения «иже»), лексика перегружена кальками с греческого («грецизмами»). На этом основании в работе оспаривается мнение В.М. Истрина о переводе договоров в одно время и в рамках одной переводческой школы (см. выше) и делается вывод о том, что договоры 911 и 944 гг. восходят к разным переводчикам и сделаны в разное время. Первый из них, изобилующий «болгаризмами» (мы бы сейчас сказали «церковнославянизмами»), сделан, по Обнорскому, болгарином на древнеболгарский язык и затем исправлен в соответствии с древнерусской нормой русским редактором. Договор 944 г., напротив, переводился древнерусским книжником, поэтому в его языке наблюдается смешение древнерусских и церковнославянских элементов[407]. В конце статьи сделан вывод: время перевода договоров «приблизительно должно было совпадать со временем фактического заключения соответствующих дипломатических актов»[408]. Возникающие при этом (и затронутые нами выше) вопросы о цели такого перевода в языческой Руси X в., об азбуке, которой они были переписаны, о княжеском архиве, где они должны были храниться, автор не счел нужным ни поставить, ни тем более разрешить.
Обнорский первым отметил, что ни в одном договоре нет церковнославянских форм с – жд– на месте праслав. *dj, но только русские формы с – ж-: «ноужа», «оутвержение», «чюжь», «прежереченыи», «межи» ‘между’ и др. Из этого наблюдения автор делает вывод о том, что договоры были переведены в самый ранний период истории русского литературного языка с использованием его древнейшей нормы, в которую еще не успели проникнуть болгарские формы с – жд-[409]. Впрочем, согласно классическим исследованиям, отсутствие форм с – жд-характеризовало русскую норму и в XI в.[410] Соответственно, нет никаких лингвистических оснований датировать перевод договоров более ранним временем.
После работ Обнорского языком договоров занималась М.И. Корнеева-Петрулан[411], однако ее работа не внесла в историю вопроса ничего принципиально нового.
Несколько страниц своей монографии о древнерусском языке посвятил языку договоров X в. Л.П. Якубинский[412]. Характерно название соответствующих разделов книги: «Церковнославянский язык в княжеских канцеляриях Киевской Руси X (sic!) – XI вв.» (с. 89–91), «Церковнославянский язык в литературе Киевской Руси X–XI вв.» (с. 92–94). Уже из этих заголовков с очевидностью следует, что автор, вслед за Н.А. Лавровским и С.П. Обнорским, был склонен датировать перевод договоров на (церковно)славянский язык временем их составления, т. е. X в. Ниже автор прямо говорит, что «эти документы являются документами киевских княжеских канцелярий X в.; исследуя их, мы выясняем, каков был государственный язык Киевской Руси в X в.»[413]. Со ссылкой на работу Обнорского Якубинский утверждает, что «языком княжеской канцелярии Киевской Руси, её государственным языком в X в. был церковнославянский язык»[414]. Как и следовало ожидать, никаких доказательств этому тезису (как и положению о существовании в X в. некоей «княжеской канцелярии») не приводится. Тем не менее утверждается, что «тексты договоров первоначально писались на греческом языке, а затем тут же, при заключении договора, переводились на церковнославянский язык». Именно разновременностью перевода договоров, по мнению Якубинского, следует объяснять неоднородность их языка[415]. Однако самостоятельного исследования языка договоров автор не делает, полностью полагаясь на результаты, полученные С.П. Обнорским (и восходящие, как мы видели, в основном еще к работе 1853 г. Н.А. Лавровского). Вывод, к которому приходит автор, вполне традиционен для советской русистики середины XX в.: Киевская Русь имела уже в начале X в. высокую культуру, киевские князья располагали канцелярией, среди русских были знатоки греческого языка – при этом возможность составления договоров только по-гречески или перевода договоров кем-либо другим (например, болгарскими переводчиками) решительно отвергается[416]. В доказательство активного использования на Руси в X в. церковнославянского языка (в том числе в княжеской канцелярии) приводится надпись на монете Владимира с неполногласной формой имени «Владимиръ на столЪ» и фраза с ц. – слав. союзом «аще» из грамоты кн. Владимира Десятинной церкви в ПВЛ: «аще кто сего посоудить, да боудетъ проклятъ». Подобная аргументация находится, по нашему мнению, за пределами научной методологии и не требует специального опровержения. Ограничимся цитатой из современного (и вполне объективного) исследования: «у нас нет никаких оснований предполагать, что на Руси в X в. существовала своя собственная „канцелярия^»[417].
Поделиться книгой: