Помоги проекту - поделись книгой:
Инок Троице-Сергиева монастыря во второй половине XIV – начале XV в., Епифаний Премудрый, агиограф Сергия Радонежского, автор «Слова похвального» в честь при. Сергия, Слова о житии Стефана Пермского и других замечательных памятников, сам посетил Царьград, Иерусалим и Афон, о чем в литературной форме самоуничижения сообщает: «Не взыска <св. Сергий> царствующего града, ни Святыя Горы или Иерусалима, якоже аз окаянный и лишенный разума. Увы, люте мне! Ползая семо и овамо и преплавая суду и овуду, и от места на место преходя…»[27]
Инок того же Троице-Сергиева монастыря иеродиакон Зосима в 1419–1422 гг. совершил хожение в Иерусалим и на Афон, о чем поведал в «Книге Ксенос»[28]. В отличие от подробного описания Святой Земли и Константинополя, рассказ Зосимы об Афоне укладывается в простое перечисление святогорских обителей: «… минули остров Лимнос. Оттуда плыли шестьдесят миль и пристали к Афонской горе. Поднялись на Святую Гору и поклонились всем церквам и монастырям, которые находятся наверху. Всех же монастырей на Афонской горе двадцать два, се же их имена монастырем: первое Лавра, второе Ватопед, третие Хиландарь, 4 руски монастырь святый Пантелеимон, пятый Пандакратор, шестыи Свимень (Эсфигмен), седмыи Иверски монастырь, осмыи Зуграф, девятый Дохиарь, десятый Сенохь (Ксенофонт), 11 Алуп, 12 Калакал, 13 Кутлумус, 14 Протатии, 15 Ксеропотамь, 16 Филотеи, 17 Василефпирги, 18 Павлова пустыни, се же общая жития, 19 Деонисьев монастырь, 20 Григорьев монастырь, 21 Симона Петра, 22 Кастамонит»[29]. Путь на Афон иеродиакон проложил в начале 1420 г.
Посещение русскими паломниками Афона в первой половине XV в. становится более частым. Трижды ходил туда преподобный Арсений Коневский (ум. в 1444 г.), после чего в 1393 г. у себя на Коневецком острове на Ладоге положил начало подвигу безмолвия. После нового посещения Святой Горы через пять лет, по благословению Афона он основывает Рождество-Богородичный Коневский монастырь на острове[30].
Около 1411 г. при. Савва Вишерский (ок. 1380–1461), игумен Тверского Сретенского монастыря, три года подвизался в одном из святогорских монастырей, где изучил греческий язык, переводил богословские и служебные книги. С Саввой связывают привоз на Русь с Афона списка им самим переведенной и составленной Кормчей книги.
Османское завоевание Константинополя в 1453 г. не могло не сказаться на судьбах «Русского Афона», однако не прервало этих связей окончательно.
Попытка церковно-административной реорганизации Южной Галлии в понтификат папы Зосима (417–418): мотивы и последствия
ВИЗАНТИЙСКИЕ ОЧЕРКИ:
Труды российских ученых к XXIV Международному Конгрессу византинистов
BYZANTINE STUDIES:
Essays Presented by Russian Scholars to the 24th International Congress of Byzantine Studies
Грацианский Михаил Вячеславович, Кандидат исторических наук, Ведущий научный сотрудник, Исторический факультет МГУ имени М.В. Ломоносова, Ломоносовский проспект, д. 27, корн. 4, 119192 Москва, gratsianskiy@mail.ru
Аннотация: В статье на основе сохранившейся корреспонденции папы Зосима (417–418) анализируется политика последнего в отношении Церквей Галлии, относящихся к западно-римскому диоцезу Семи провинций (Septem provinciae). В статье представлен ход переписки папы Зосима с адресатами из Галлии, связанной с возвышением арльской кафедры. В статье показано, как государственно-политические интересы в Южной Галлии реализуются посредством вмешательства в галльские дела римского папы, который при этом старается усилить свой авторитет среди Церквей, находящихся вне пределов области его юрисдикции.
Ключевые слова: папа Зосим, император Гонорий, римские провинции, церковно-административное устройство, Южная Галлия, Арль, Вьенна, Нарбонн, Марсель.
An Attempt to Reorganize the Church-Administrative Structure of South Gaul in the Pontificate of Pope Zosimus (417–418): Motives and Consequences
Mikhail V. Gratsianskiy, PhD, Leading Researcher, Lomonosov Moscow State University, Faculty of History, Lomonosovsky prospect, 27-4, 119192 Moscow, gratsianskiy@mail.ru
Abstract: Based on the surviving correspondence of Pope Zosimus (417–418), the article analyzes the latter’s policy towards the Churches of Gaul, belonging to the Western Roman diocese of the Seven Provinces
Keywords: Pope Zosimus, Emperor Honorius, Roman provinces, church-administrative system, South Gaul, Arles, Vienne, Narbonne, Marseille.
Весьма краткий понтификат Зосима (с 18 марта 417 по 26 марта 418 г.) представляется чрезвычайно важным и показательным в целом ряде отношений[31]. Прежде всего, следует констатировать качественный и количественный рост папских притязаний на властное первенство: обоснование претензий римских понтификов на власть во «Вселенской Церкви» выходит на качественно новый уровень. Целый ряд тезисов, о которых можно лишь предположительно говорить применительно к предшествующим понтификатам, при Зосиме начинают озвучиваться открытым текстом и служить подкреплением конкретных политических шагов. Понтификат Зосима тем самым завершает краткий этап развития концепции папской власти[32], для которого было характерно позиционирование себя римским престолом как соборной структуры, отстаивающей незыблемость канонов Никейского собора и транслирующей их Церквам Запада. Период пребывания Зосима на римской кафедре характеризовался окончательной увязкой специфической римской петринологии с постановлениями Никейского собора, к которым отныне открыто причислялись и каноны собора Сардикийского, и перевод ее в плоскость политической практики[33].
Наиболее важные события понтификата Зосима были связаны с эпизодами церковно-политической борьбы, протекавшей в Галлии и Африке, и потому за небольшим исключением сохранившиеся послания Зосима делятся на два блока, связанные с делом Патрокла Арелатского (Арльского) и неожиданным разворотом дела Пелагия и Целестия в Африке[34]. В обоих эпизодах Зосим проявил себя как весьма решительный деятель, во многом готовый как пересмотреть сложившийся в церковно-политических делах статус-кво, так и пойти на разрыв с политикой собственных предшественников. Как следствие, послания Зосима сохранились в ряде документальных собраний, имеющих происхождение из Галлии и Африки[35].
Политика папы Зосима в отношении церквей Южной Галлии ознаменовала собой качественный переход от теоретического и отчасти завуалированного формулирования идеи превосходства римской кафедры при предшественниках Зосима к попыткам прямого директивного воздействия на церковно-политические процессы за пределами территории, на которую собственно распространялась юрисдикция римского епископа[36].
По-видимому, первым документом, лично от имени папы направленным за пределы римской церковной области и имеющим четкие признаки распорядительного, является первое послание Зосима, адресованное 22 марта 417 г., всего через четыре дня после вступления этого папы на кафедру, «всем епископам, поставленным в Галлиях и семи провинциях»[37].
Это послание было издано в пользу арелатского (арльского) епископа Патрокла[38]. Поскольку письмо было издано в дни, непосредственно следующие за интронизацией римского епископа, вполне резонным выглядит предположение, высказанное Л. Дюшеном, о том, что Патрокл находился в эти дни в Риме, приехав туда либо на церемонию избрания нового папы, либо ранее того[39]. Хорошо известно, что во время интронизации пап, проведения Римских соборов, заседаний римского клира, а также иных торжеств в Риме могли находиться епископы городов, не относящихся к римской церковной области. Эти епископы прибывали в Рим по самым разным причинам, чаще всего ради решения каких-либо своих дел. Естественно, личное присутствие было наилучшим способом решить в свою пользу важное дело, а потому нахождение Патрокла в Риме во время издания письма представляется вполне вероятным[40].
Письмо галльским епископам очевидным образом не имеет характера синодального послания, которым другие Церкви извещались о вступлении на кафедру нового предстоятеля[41]. Начинается оно с распорядительной части, что в целом не характерно не только для папских, но и для императорских распорядительных посланий, обыкновенно содержащих преамбулу: «Было угодно апостольскому престолу, что если кто-либо любого церковного чина из какой бы то ни было части Галлий соберется прийти к нам в Рим или вознамерится идти в другую землю, то да отправится он не иначе, как получив рекомендательные [письма] (formatas)[42] арелатского епископа, дабы засвидетельствовать свое священство и церковное место, которым обладает, приложением его писем»[43]. Данное предписание Зосим обозначает как «постановление» (statuimus) и «распоряжение» (auctoritas), которое «он разослал повсюду, дабы было известно всем областям, что то, что мы постановили, следует всемерно соблюдать»[44].
Данное требование аналогично тому, что было принято в Церквах Африки в 397 г. и затем неоднократно повторялось: любое духовное лицо, отправляясь за пределы провинции по какому-либо делу, должно было получить рекомендательное письмо своего «первенствующего» (primas)[45]. Судя по смыслу этого африканского правила, Зосим рассматривал арелатского епископа как «первенствующего» на определенной территории. Как и подобает распорядительным документам, предписание сопровождается указанием на меры взыскания, причитающиеся за его несоблюдение: тот, кто нарушит эти постановления (constituta), будет «отделен» от общения с римским епископом (a communione discretum)[46].
Подчеркнуто приказной тон послания Зосима является беспрецедентным для папских посланий вплоть до того времени. Он позволил большинству исследователей делать вывод о том, что действия и распоряжения папы основывались на авторитете правителей Западной Римской империи и были руководимы ими – прежде всего Флавием Констанцием – полководцем и будущим соправителя императора Гонория. Таким образом, действия Зосима преследовали политические цели укрепления римской власти в галльских провинциях, подвергнувшихся варварским вторжениями и страдавшим от последствий ряда узурпаций[47].
Беспрецедентным, тем самым, является и следующий шаг Зосима, отраженный в послании: он «повелевает» (jussimus) арелатскому митрополиту иметь «особую власть» (praecipuam auctoritatem) поставлять епископов[48]. В свою юрисдикцию тот должен «отозвать» (ad pontificium suum revocet) провинции Вьеннскую, Нарбоннскую Первую и Нарбоннскую Вторую[49]. «Всякий, кто после этого вопреки постановлениям апостольского престола и наставлениям предков (apostolicae sedis statuta et praecepta majorum) в обход епископа митрополии посягнет рукоположить кого-либо в вышеупомянутых провинциях или если позволит незаконно рукоположить себя, да узнает, что лишен священства (uterque sacerdotio se carere cognoscat). Ведь как может получить власть верховного священника (auctoritatem summi sacerdotis) тот, кто пренебрег соблюдением того, что подобает архиерею (quae erant pontificis)?»[50]
Поскольку под «наставлениями предков» в папских посланиях в первую очередь имеются в виду апостольские правила, а также правила Никейского собора, то очевидно, что Зосим в данном случае позиционирует себя как проводника и гаранта апостольских и соборных постановлений – роль, ставшая для пап к этому времени уже вполне привычной[51]. Новым здесь, впрочем, является то, что нарушивший это правило епископ оказывается лишенным своего сана автоматически, лишь на основании данного папского решения, а не в результате соборной процедуры, проведенной в Галлии. Приказной тон и угроза односторонних санкций в отношении нарушителей также являются безусловно новым аспектом папской риторики.
В заключении Зосим требует соблюдения никейского правила, запрещающего епископам совершать рукоположения в чужих «пределах и территориях» (finibus territoriisque), устраивая «варварский и нечестивый беспорядок» (barbara et impia ista confusio)[52]. Далее он утверждает, что Арелатская Церковь имела «древнюю привилегию» (vetus privilegium), поскольку от римской кафедры (ex hac sede) к ней якобы был отправлен «верховный предстоятель» (summus antistes) Трофим, «из источника которого все Галлии получили ручейки веры» (ех cujus fonte totae Galliae fidei rivulos acceperunt)[53].
Упоминание Зосимом фигуры первого арелатского епископа Трофима является первым подобным свидетельством. Впоследствии легенду об отправке из Рима в Галлию семи епископов, в том числе и Трофима, рассказывает только Григорий Турский[54]. Закономерен вопрос, является ли история о миссии Трофима местной арелатской легендой или же она была ad hoc сочинена в Риме. Оба предположения представляются одинаково правомерными. В пользу римского происхождения легенды косвенно может свидетельствовать то, что уже предшественник Зосима Иннокентий I (402–417) продвигал идею о том, что епископы во всех странах Запада ведут свое происхождение от апостола Петра и его преемников, сиречь римских епископов[55]. Как следствие можно полагать, что даже если память о Трофиме, первом епископе Арелата, и могла быть местной городской легендой, то идея о том, что он был послан в Арелат из Рима вполне могла быть выдвинута в Риме[56]. В силу этого Григорий Турский, по нашему мнению, излагал легенду о Трофиме и других посланных в Галлию из Рима епископах скорее уже в ее римской обработке[57].
Основываясь на этом аргументе, папа требует прекратить всякие споры о принадлежности приходов: всем, что принадлежит арелатскому митрополиту даже за пределами указанных провинций, последний должен «владеть с неоспоримой властью» (intemerata auctoritate possideat). Все дела должны доводиться до его сведения (notitiam), за исключением тех случаев, когда «величина дела потребует рассмотрения» римского престола[58]. Такое развитие получает у Зосима озвученный впервые его предшественником Иннокентием тезис о том, что Риму надлежит рассматривать «большие дела» (causae majores), т. е. такие, которые превосходят компетенцию митрополита[59].
Таким образом, можно видеть, что данное послание Зосима по своему содержанию действительно является уникальным примером папской эпистолографии своего времени в том виде, в каком последняя нам известна. Как таковое, оно продолжает обращать на себя пристальное внимание исследователей. Среди основных гипотез, касающихся мотивов и поводов к его составлению, упоминаются влияние на папу императорской власти в лице Флавия Констанция или же влияние Патрокла Арелатского, о чем уже отчасти говорилось выше. Вместе с тем следует признать, что эта гипотеза оказывается в значительной мере гадательной. Она основывается лишь на том, что в 411/412 г. Флавий Констанций по завершении мятежа Константина III некоторое находился в Арелате, а также на том, что, по сведениям Проспера Аквитанского, Патрокл был «другом и приближенным» Флавия Констанция[60]. Эти два обстоятельства дают исследователям возможность полагать, что действия Зосима по трансформации церковного управления Южной Галлией посредством укрепления церковно-административного положения Арелата были частью политики равеннского двора. Впрочем, другая версия предполагает, что они могли быть ответом на частную инициативу, исходившую от Патрокла Арелатского, опиравшегося на свое знакомство с Флавием Констанцием[61].
Как ни трактовать мотивы к его составлению, особенность первого послания Зосима с точки зрения развития властных притязаний папства заключается прежде всего в том, что, с одной стороны, оно имеет однозначно приказной характер, а с другой – не приводит каких-либо обоснований высокого статуса римского престола и особых прав римского епископа, хотя раздел с подобными обоснованиями так или иначе присутствовал во всех папских посланиях, адресованных за пределы Римской Церкви вплоть до того времени. В своем послании Зосим впервые в папской истории отдает директивные распоряжения касательно сферы, которая составляла суть собственно духовной власти (potestas) в каноническом смысле этого слова – права совершать рукоположения и вершить церковный суд на определенной территории[62].
В этой связи представляет интерес вопрос об аудитории данного послания. Дж. Данн задается вопросом, почему Зосим не ограничился отправкой распоряжения епископам южногалльского диоцеза, которые должны были его выполнять, а отправил его также епископам «Галлий», под которыми следует понимать северо-галльский диоцез[63]. Между тем, по нашему мнению, ничто не мешает считать, что под «Галлиями» Зосим имел в виду всю praefectura Galliarum, административным центром которой как раз был Арелат. В пользу этого, по нашему мнению, говорят и такие выражения этого послания, как «ех qualibet Galliarum parte», «quam auctoritatem ubique nos mississe manifestum est, ut cunctis regionibus innotescat»[64]. Если первое из них еще возможно связать с северо-галльским диоцезом «Galliae», то второе свидетельствует скорее о том, что имеется в виду вся префектура[65].
Впрочем, данное послание не было единственным посвященным регулированию Зосимом церковно-административных отношений в южно-галльских провинциях. К южно-галльским делам Зосим возвращается уже в конце сентября 417 г., когда в ряде посланий он вновь обращается к теме возвышения Арелатской кафедры. В первом из них, от 26 сентября, он обращается ко «всем епископам, поставленным в Африке, всем епископам, поставленным в Галлиях и Семи провинциях, всем епископам, поставленным в Испании», т. е. фактически ко всем епископам западно-римской префектуры Галлий[66].
Письмо посвящено рассмотрению дела о церковной юрисдикции Арелата в Южной Галлии, затрагивающего города Кифарист и Локус Гаргариус[67], упомянутые Зосимом в заключительной части первого послания[68]. Речь теперь шла о епископах Урсе и Туенции[69], которые, по мнению Зосима, были поставлены незаконно. Зосим сообщает, что Урс, который прежде был «исцелен усердным лечением сего престола, не смог достичь здравия [благодаря] исправлению ошибки»[70], в то время как Туенций, «будучи несколько лет назад удален (с кафедры – М.Г.) по представленному обвинению, как об этом свидетельствуют послания граждан и рассказывают акты, даже степень верховного священника получил от того, кем ранее был осужден»[71]. Незаконное рукоположение состоялось при участии Лазаря, епископа Акв Секситевых (Экз-ан-Прованс), которого, в свою очередь, якобы также незаконно рукоположил Прокул Массилийский. Этот Лазарь был осужден на Туринском соборе[72] за клевету на епископа Брикция, однако впоследствии был-таки рукоположен Прокулом несмотря на то, последний на Туринском соборе выступил одним из обвинителей Лазаря. Зосим также сообщает, что впоследствии Лазарь письменно отрекся от епископства, «устыдившись собственной жизни» (vitae suae conscientia)[73].
Вина Урса и Туенция, по версии римского понтифика, заключалась в следующем: «Что можно прибавить к стольким и таковым менее важным, нежели бесчестная узурпация, [проступкам], кроме того крайнего, который превосходит всякое заблуждение, [а именно], что были они недолжно поставлены в округах, с древности принадлежащих городу арелатцев? Будь в такого рода делах совершен хотя бы один проступок, авторитет апостольского престола разрушил бы и остальные. Но здесь сошлось многое: рукоположение [людей] бесчестных и осужденных, пренебрежение митрополитом и провинциальными священниками, бесстыднейшее присвоение чужих мест, наконец несоблюдение святости дня и Лазарь, призванный к участию в недозволенном рукоположении. Всё это было обсуждено у нас на основании деяний и свидетельств»[74]. Таким образом, помимо неназванных преступлений, якобы совершенных Урсом и Туенцием до их поставления, в вину последним ставилось нарушение прав арелатского митрополита, выразившееся в обращение за поставлением в Массилию, рукоположение в неположенный день и участие в нем неканонически рукоположенного Лазаря. Данное дело было обжаловано в Риме Патроклом Арелатским и рассмотрено Римским собором.
Указав, что Туенций, помимо этого, обвиняется в приверженности присциллианской ереси, Зосим объявляет обоих низложенными и анафематствованными, о чем письменно сообщает «по всему миру, где бы то ни было и по какой бы ни бы-до земле ни разошелся звук (sonus) кафолической религии»[75]. Затем он повторяет пассаж из первого послания, в котором утверждает привилегии арелатского митрополита в трех провинциях. Тем самым это утверждение также оказывается адресованным «всему кафолическому миру».
Данный круг тем присутствует и в пятом послании Зосима, направленном лично против Прокула Массилийского и адресованном епископам провинций Вьеннская и Нарбоннская Вторая[76]. В этом послании Прокул Массилийский огульно обвиняется в узурпации прав рукоположения. Вступительная часть послания звучит следующим образом: «Многое вопреки старому правилу, как обнаружено, присвоил Прокул в отношении недолжного совершения некоторых поставлений, каковые мы совсем недавно рассмотрели на многочисленном судилище. И хотя его (Прокула. –
Очевидно, что приведенный пассаж не вполне прозрачен. Отталкиваясь от него, некоторые исследователи приходили к заключению, что Прокул отказался явиться в Рим на суд в сентябре 417 г. и тот состоялся в его отсутствие[78]. Это предположение требует некоторого пояснения. Упомянутое Зосимом наречие «proximo», которое мы переводим как «совсем недавно», касается рассмотрения дела Прокула, которое произошло непосредственно перед или в недалеком прошлом относительно составления папой данного письма. Исходя из последующего текста, можно предположить, что дело Прокула было представлено на суд в Рим и он был на него вызван, однако получил долгую (din) «отсрочку» (inducias). Поскольку же далее Зосим неожиданно начинает говорить о Туринском соборе, то представляется возможным сделать вывод, что Прокул воспользовался этой отсрочкой для того, чтобы представить свое дело на этом соборе и добиться на нем решения в свою пользу[79]. Таким образом, приходится предполагать, что материалы на Прокула поступили в Рим уже достаточно давно, т. е., вероятно, еще в понтификат Иннокентия.
Завершается это послание следующим образом: «И, чтобы не казалось, что он один учинил поношение сему престолу, он призвал себе в сообщники Симплиция Вьеннского[80], который с подобным же бесстыдством потребовал, чтобы ему было позволено [на его] усмотрение поставлять священников во Вьеннской провинции. Неподобающее дерзновение, должное быть пресеченным в самом зародыше, – вымогать у епископов, затеявших собор по конкретным причинам, то, что вопреки постановлениям отцов и уважению к святому Трофиму, который был послан от сего престола в качестве первого митрополита Арелатского града, уступать или менять не может даже власть сего престола! Ведь у нас живет с неповрежденными корнями древность, уважение к которой закрепили декреты отцов. И поскольку, о любезные братья, мы велим привести нарушенное в порядок, епископ митрополии города арелатцев с неколебимой властью да владеет еще от Трофима закрепленной временем чередой поставлений в обеих Нарбоннских [провинциях] и во Вьеннской»[81].
Тогда же, 26 сентября, Зосим отвечает на несохранившееся «донесение» (relatio) Илария Нарбоннского[82], очевидным образом оспаривающее признание Римом за арелатским митрополитом права рукополагать епископов в провинции Первая Нарбоннская[83]. Иларий, по словам Зосима, «с честным видом» (sub honestatis specie) заявлял, что «в чужой провинции посторонний не должен ставить священников»[84]. Будучи епископом главного города провинции, Иларий Нарбоннский ввиду очевидных постановлений 34-го апостольского, 4-го и 6-го никейского канонов[85], неукоснительного соблюдения которых в своих многочисленных посланиях, в том числе направленных и в Галлию, требовали предшественники Зосима, отстаивал собственное право поставлять епископов в пределах своей провинции в качестве ее митрополита (de ordinandis in provincia Narbonensi prima sacerdotibus).
Ввиду того, что предшественники Зосима неоднократно направляли в Галлию послания, в которых отстаивали в том числе и принципы соответствующих никейских правил, Иларий в своем «донесении», по-видимому, указал Зосиму на то, что решение лишить нарбоннского митрополита его законных прав противоречит позиции предыдущих римских епископов[86]. Именно такое предположение соответствует смыслу следующего пассажа послания Зосима: «И потому, отменив то, что ты обманом получил от апостольского престола, – в чем тебя и уличают, поскольку достаточно хорошо было известно, что, согласно старому установлению, священнику Арелатской Церкви было уступлено ставить епископов не только во Вьеннской провинции, но и в двух Нарбоннских»[87]. Удивительным образом, Зосим объявляет здесь прерогативы нарбоннского митрополита по лученными от Рима и одновременно обвиняет Илария в их незаконном получении[88]. Тем самым он фактически дезавуирует позицию своих предшественников по вопросу о правах митрополитов и пределах провинциальных юрисдикций[89].
Зосим называл канонически обоснованные заявления Илария «домогательствами и вожделениями» (assertio et desideria) и утверждал, что Иларий выступает против «древнего обычая» и «старого установления» (antiqua consuetude, prisca institutio). Между тем права Арелата он обосновывал ссылкой на легенду о Трофиме, ставя последнюю явно выше четких канонических определений: «Священник Трофим, некогда направленный к арелатскому граду апостольским престолом, первым явил тем областям уважение такового звания, и весьма заслуженно излил [его] на другие посредством той власти, которую получил».
Далее Зосим делает следующее достойное внимание высказывание: «И этот обычай поставления, а также понтификат того места, который он получил первым и по праву, сохраненный вплоть до ближайшего времени, подтверждаются состоявшимися у нас деяниями и свидетельствами многих сосвященников»[90]. Эта фраза была призвана засвидетельствовать то, что легенда о Трофиме имеет галльское происхождение. В сущности, она красноречиво говорит о том, что легенда о Трофиме была подкреплена исключительно «деяниями» (актами) только что прошедшего Римского собора, на котором явно впервые были представлены «свидетельства» кого-то из его участников, имена и кафедры которых в послании не обозначены. Тем самым под «деяниями» имеется в виду процесс по делу Прокула Массилийского, на котором свидетелями, очевидным образом, выступали епископы-суффраганы Патрокла Арелатского из той части Вьеннской провинции, которая на основании определений Туринского собора уже находилась в юрисдикции арелатского митрополита[91].
Из этих слов становится также очевидной попытка римского понтифика перенести на Арелат ту же логику, которую отстаивали римские папы, обосновывая свое особое положение «прерогативами апостола Петра». Особая связь с апостолом должна была ставить его преемников вне контекста существующих церковно-административных границ и юрисдикиций. Позиция Арелата в Галлии должна была строиться на тех же принципах, но уровень «чести первенства» (primatus honor) оказывался у него естественно ниже, чем у Рима[92]. Права арелатского епископа папа считает основанными на почитании «апостольского престола» и «святого Трофима», на «старом обычае» рукоположения, а также на «нашем недавнем нагляднейшем определении» (nostra recenti evidentissima definitione)[93].
Обозначенные Зосимом «деяния и свидетельства» были, по его мнению, достаточными, чтобы удержать Илария от «поползновения… против старого обычая» (praesumptio… contra veterem consuetudinem). Тем не менее папа считает необходимым указать епископу Нарбона «меру справедливого предписания» (modum… justae praescriptionis) посредством нового указа (hac auctoritate). В случае рецидива со стороны Илария «незаконных поползновений» (illicitis praesumptionibus) вопреки папским «постановлениям» (statuta), Зосим грозит, что его кандидаты не смогут получить епископства, а сам он окажется «отделен от кафолического общения» (catholica commnmone discretus)[94]. Не будет лишним подчеркнуть и здесь, что столь радикальное вмешательство папства в церковно-административное устройство внешней области в сочетании с совершенно недвусмысленными и конкретными угрозами санкций являлись на тот момент также беспрецедентными для папской риторики.
29 сентября Зосим направляет письмо Патроклу Арелатскому[95], важное в ряде отношений. Прежде всего, в нем упоминается о проведенном в Риме расследовании в связи с действиями Прокула Массилийского, на котором присутствовал и сам Патрокл. Тем самым последнему был известен приговор (auctoritas) в отношении Прокула, включенный в «деяния» (gesta) или протоколы Собора, которые были разосланы «в различные земли» (per terrarum diver sa). Резюмируя, Зосим обращает к Патроклу следующую фразу: «Посему усматривай в себе достоинство и личность митрополита также в силу решения апостольского престола; в каковое место, присвоенное недолжным образом собором, воровски пробрался Прокул»[96].
В этом пассаже является показательным как утверждение Зосима о том, что Патрокл получил свое митрополичье достоинство благодаря римской кафедре, так и то, что понтифик не считает какой бы то ни было собор полномочным решать дело о территориальном распределении епископской власти, относя данный вопрос целиком к своей компетенции[97]. Он подчеркивает, что «достоинство и личность митрополита» арелатский епископ имеет благодаря позиции «апостольского престола».
Далее Зосим утверждает за Патроклом прерогативу давать рекомендательные письма к папе клирикам «любого звания и степени» (sub quovis ecclesiastico nomine vel gradu) изо всех областей Галлии (ex Gallicanis unde unde regionibus), которые направляются в Рим, причем, как уточняет Зосим, это касается всех – «от епископов до самого последнего церковного чина» (ab episcopis usque ad ultimum ecclesiasticum gradum)[98]. В завершении послания Зосим в приказных выражениях требует от Патрокла соблюдения правил поставления мирян, переходящих с государственной службы в духовную: «Наши писания доведи до всеобщего сведения, дабы и ты знал, что то самое, что запрещено всем, не позволено и тебе»[99].
В письме от 5 марта 418 г., написанного также ввиду дальнейших «нарушений» Прокулом Массилийским папских постановлений, Зосим вновь указывает, что Патрокл Арелатский получил «власть митрополита» (auctoritas metropolitan!) в силу «приговора апостольского престола» (apostolicae sedis pronuntiatione)[100]. Папа призывает Патрокла «со строгостью и суровостью» (rigore censuraque) выступать против незаконных действий Прокула Массилийского в силу того, что ему была делегирована папская «должность»[101].
Последнюю фразу следует отметить особо, поскольку в ней Зосим ясно говорит о делегировании неких папских прерогатив. Далее он поясняет свою мысль, имея в виду того же Прокула Массилийского: «Почему он не думает, откуда ты, дражайший брат, имеешь эту свою власть, [несмотря на то], что мы постановили и постановляем, кто бы ни приходил из тех в наши области, их не следует принимать без твоих рекомендательных писем, и не следует одобрять тех, кого ты, будучи поставлен в провинции, сам не одобришь?»[102] Таким образом Зосим открыто объявляет себя источником власти Патрокла Арелатского и выражает удивление, – невозможно оценить, насколько искреннее, – почему столь очевидное обстоятельство не принимается во внимание Прокулом Массилийским. Понятие власти (potestas, έξουσία) применительно к митрополиту обозначало полномочия последнего утверждать рукоположение епископов его провинции и как таковое зафиксировано в 4-м и 6-м правилах Никейского собора[103]. Указывая на то, что Патрокл имеет полномочия митрополита, полученные от Рима, Зосим представляет Римский собор инстанцией, способной наделять митрополичьей властью епископов за пределами римской церковной области[104]. Более того, как следует из предыдущей фразы, Зосим подчеркивает, что делегирует свою «должность» (officium) предстоятелю Церкви Арелата, что в рамках существующей римской юридической практики по сути означало передачу iurisdictio mandata[105]. Тем самым данное послание является первым папским посланием, в котором римское юридическое понятие «delegatio» применяется в церковно-административной сфере, несмотря на то, что первая попытка делегирования полномочий римским епископом фактически представлена в послании папы Иннокентия I Руфу Фессалоникскому в 412 г.[106]
В силу, с одной стороны, имевшего места делегирования (delegationem), а с другой, состоявшегося на Римском соборе в сентябре 417 г. запрещения Прокулу рукополагать, все последующие рукоположения со стороны последнего Зосим рассматривает как произошедшие «вопреки правилам» (contra regulas), что по сути дела подразумевает противоречие деяний Прокула канонам, а отнюдь не папским постановлениям[107]. Далее, в письме народу и клиру Массилии Зосим указывает на многочисленные нарушения Прокулом церковной дисциплины, а также на тот факт, что последний уже был сужден папским судом. Тем не менее, он призывает народ избрать нового епископа, «опираясь на совет» Патрокла – митрополита их провинции[108]. Тем самым очевидно, что ни папский суд, ни враждебная позиция митрополита не могли повлиять на епископа, находившегося в согласии со своей паствой.
На основе всего вышеизложенного можно сделать ряд наблюдений касательно церковно-политической ситуации в Галлии в рассматриваемый период, характера действий папы Зосима и их влияния на развитие концепции папской власти.
Общеполитическая ситуация начала V в., связанная с узурпациями и варварскими вторжениями, диктовала меры по усилению централизации. Укрепление церковно-политического положения Арля как новой столицы провинции и резиденции префекта взамен Трира встраивается таким образом в общую логику политической консолидации и соответствующего церковно-политического усиления новых административных центров в период поздней античности – к примеру, Медиолана, Равенны, Константинополя, Фессалоники, Первой Юстинианы. Если на Востоке процессы церковно-политического возвышения происходили путем либо императорской, либо смешанной императорской и соборной санкции, в Западной Римской империи начала V в. возможным посредником в таком деле был признан римский епископ. Таким образом, этот процесс на Западе следует рассматривать не в контексте усиления папства, а в контексте государственно-административного и, как следствие, церковно-политического развития Римской империи. То, что поддержание авторитета римского епископа не было при этом даже второстепенной задачей, показывают последующие за описанными события, относящиеся к понтификату Зосима, во время которых на первый план межцерковной коммуникации по решению императора выступает Аврелий Карфагенский[109].
Факт переноса резиденции префекта претория Галлий в Арль привел к усилению административной роли арелатского епископа и породил спор о юрисдикции с епископом Вьенны – главного города провинции. Несмотря на то, что по вопросу датировки перенесения резиденции префекта претория Галлий из Трира в Арль среди исследователей ведутся споры[110], очевидно, что точка в этом процессе была поставлена знаменитым эдиктом императора Гонория от 17 апреля 418 г., в котором тот утверждал за городом титул митрополии и делал его местом проведения традиционных съездов знати диоцеза Семи провинций (Concilium Septemprovinciarum)[111]. Таким образом, очевидно, что попытка Зосима обеспечить непосредственную власть Арелатского митрополита в ряде ближайших провинций лежит в русле этого процесса. Город, становящийся соборным центром в светском отношении, становится таковым же и в церковном со всеми вытекающими для местного епископа преимуществами[112].
Исходя из общих тенденций эпохи, Зосим следовал в русле того гражданско-административного представления, что столица префектуры должна была иметь особую, более крупную, область юрисдикции[113]. В этом отношении его политика очевидным образом мотивировалась государственными интересами[114]. Факт того, что Нарбонн на некоторое время оказался резиденцией вестготов, а провинция Первая Нарбоннская оказалась по соседству с их последующим местопребыванием, мог потребовать более тесной политической интеграции внутри диоцеза Семи провинций, которая влекла за собой и интеграцию церковную[115]. Этот примат политических интересов также поясняет и удивительное на первый взгляд пренебрежение Зосима интересами других южно-галльских митрополитов, права которых нарушались возвышением Патрокла – прежде всего, Массилийского, Нарбоннского и Вьеннского[116].
Эта политическая логика, безусловно определявшая действия Зосима, отрицалась последним на уровне деклараций. Так, в качестве единственного обоснования возвышения Арелата и связи последнего с Римом папа выставляет чисто мифологическое – связь с апостолом Трофимом. Вероятно, такой ход был необходим для того, чтобы и в данном пункте скрыть разрыв с позицией предшественника Зосима Иннокентия, недвусмысленно выступавшего против того, чтобы церковно-административные порядки следовали за порядками гражданско-административными. Так же, как и в пелагианском сюжете, подход Зосима не имел перспективы: по представлениям обиженных галльских митрополитов, права последних были восстановлены при преемнике Зосима Бонифации.
О некоторых аспектах сочетания мозаик и фресок в интерьерах византийских храмов
ВИЗАНТИЙСКИЕ ОЧЕРКИ:
Труды российских ученых к XXIV Международному Конгрессу византинистов
BYZANTINE STUDIES:
Essays Presented by Russian Scholars to the 24th International Congress of Byzantine Studies
Захарова Анна Владимировна, Кандидат искусствоведения, доцент, Московский Государственный Университет имени М.В. Ломоносова, Исторический факультет; Ломоносовский пр-т, д. 27, кори. 4, 119991 Москва ГСП-1; Старший научный сотрудник, зав. сектором византийского искусства, Государственный институт искусствознания, Козицкий пер., д. 5, 125009 Москва; zakharova^inbox.ru
Аннотация: В статье предпринята попытка пересмотреть традиционную интерпретацию комбинации мозаик и фресок в византийских храмах как признак некой местной традиции, провинциальности, нехватки средств или кадров. Автор дает обзор известных примеров такой комбинации в искусстве V–XIV вв. в различных регионах, в т. ч. в Фессалонике, на Афоне, в Константинополе. Этот обзор показывает, что комбинация мозаик и фресок в одном интерьере была достаточно распространенным явлением в византийском искусстве, в т. ч. в памятниках столичного круга. Кроме того, выясняется, что роспись по сырой штукатурке нередко делалась под мозаичной кладкой или рядом с границей мозаики в качестве вспомогательного, технического приема. Особое внимание уделяется двум крупнейшим ансамблям XI в. с сочетанием мозаик и фресок: собору Св. Софии в Киеве и кафоликону монастыря Осиос Лукас в Фокиде. В Св. Софии Киевской в ходе недавних исследований украинские реставраторы Ю.А. Коренюк, Р.Б. Гуцуляк и Н.А. Шевченко обнаружили, что в некоторых местах слой штукатурки с обрамлениями и орнаментальными мотивами, выполненными в технике фрески, лежит под мозаикой. Это дало основания для предположений о том, что мозаики были сделаны взамен выполненных ранее фресок. На основании разбора других аналогичных случаев в византийских храмах автор показывает, что это предположение вряд ли верно; более вероятно, что мозаики и фрески выполнялись одновременно одной большой группой мастеров. В качестве ближайшей параллели приводятся мозаики и фрески в кафоликоне монастыря Осиос Лукас. В ходе натурных исследований автором было выяснено, что в кафоликоне Осиос Лукас также в некоторых местах обрамления и орнаменты, выполненные в технике фрески, лежат под мозаичной кладкой. Это было обусловлено техническими и эстетическими аспектами сочетания двух живописных техник и мраморной облицовки. Автор приводит новые аргументы в пользу того, что в Осиос Лукас эти работы также велись практически одновременно одной большой артелью. Кроме того, высказываются два предположения, связанные с соотношением живописной и мраморной декорации кафоликона. Во-первых, фреска с изображением Иисуса Навина, написанная на стене, примыкающей к кафоликону церкви Богородицы, и закрытая плитой мраморной облицовки в процессе декорации кафоликона, очень близка по стилю остальным росписям кафоликона и должна датироваться не второй половиной X в., а первой половиной XI в. Во-вторых, необычное выделение в иконографической программе алтаря парных мозаических изображений св. Афанасия и св. Григория Богослова может объясняться тем, что это святые покровители монаха Григория, обеспечившего мраморный декор кафоликона, и игумена Афанасия. Последний изображен в росписях крипты вместе с другими предполагаемыми ктиторами, игуменом Филофеем и Феодосием Леовахом, чьи святые покровители также занимают важные места среди изображений святых в мозаиках и фресках кафоликона Осиос Лукас.
Ключевые слова: византийская живопись, византийские мозаики, византийские фрески, собор Св. Софии в Киеве, монастырь Осиос Лукас.
On some aspects of combining mosaic and fresco painting in Byzantine churches
Anna V. Zakharova, Candidate in Science (Art History), Ph/D., Associate professor; Lomonosov Moscow State University, Faculty of History; Lomonosovsky pr., 27/4, 119991 Moscow, GSP-1; Senior researcher, Head of Byzantine art department, State institute for Art Studies, Kozitsky per., 5, 125009 Moscow, za-kharova^inbox.ru
Abstract: The paper questions the traditional interpretation of combining mosaic and fresco painting in Byzantine churches as a mark of some local, provincial traditions, or an indication to the lack of resources and masters. The author surveys the existing examples of such combination in Byzantine art from the 5th to the 14th centnry in different regions, inclnding Thessaloniki, Monnt Athos and Constantinople. This survey shows that combining mosaics and frescoes in one interior was a rather widespread practice in Byzantine chnrch art, encountered also in the ensembles of the metropolitan circle. Besides this, it is clear that fresco painting was also made under or next to mosaic for some auxiliary, technical functions. Special attention is paid to the two largest 11th century ensembles combining mosaics and frescoes: St Sophia in Kiev and Hosios Loukas in Phocis. In St Sophia in Kiev the recent research has brought to light new data. The Ukranian restorers Yu. Ko-renuyk, R. Gutsulyak and N. Shevchenko have revealed some points where plaster painted
Keywords: Byzantine painting, Byzantine mosaics, Byzantine frescoes, church of St Sophia in Kiev, Hosios Loukas monastery.
В научной литературе о византийской монументальной живописи дополнение фресками мозаик, занимающих центральное и алтарное пространство храма, традиционно считалось признаком провинциальности, неким вынужденным решением, связанным с экономией средств и нехваткой кадров или же местной особенностью[117]. В частности, именно так интерпретировался самый крупный ансамбль с мозаиками и фресками – собор Св. Софии в Киеве (ок. 1037 г.)[118] (Рис. 1). Археологические и письменные свидетельства о существовании такой комбинации двух техник в других киевских храмах (Десятинной церкви, Успенском соборе Киево-Печерской лавры и др.)[119], как и частично сохранившийся ансамбль Михайловского Златоверхого монастыря (ок. 1112 г.)[120] подкрепляли мнение о том, что такая комбинация стала местной особенностью монументальной живописи Киевской Руси.
Недавние исследования в Св. Софии Киевской дают новую пищу для размышлений о традиции комбинирования двух техник в византийской монументальной живописи. В 2013–2014 гг. в Св. Софии в подкупольном пространстве были поставлены леса и проведены частичные технико-технологические исследования мозаик и фресок, результаты которых опубликованы в статье Ю.А. Коренюка, Р. Гуцуляка и Н. Шевченко[121]. В ходе этих работ были подтверждены некоторые предположения, сделанные ранее на материалах исследований прошлых лет[122]. Во-первых, состав штукатурки под фрески во всех частях собора одинаковый, что полностью лишает оснований высказывавшиеся ранее гипотезы о более позднем выполнении фресок в периферийной зоне храма. Во-вторых, цвета, формат и размер тессер, а также техника набора в мозаиках западных частей подкупольного пространства несколько отличаются от мозаик купола и восточной части. Это может свидетельствовать о том, что данные участки выполнялись в последнюю очередь, мастера торопились, материалов не хватало.
Кроме того, были выявлены и некоторые новые факты, на которые до сих пор не обращали внимание. Обнаружилось, что в нескольких местах мозаика лежит поверх слоя с фресковой живописью. Речь идет о полосах разгранки и орнаментальных композициях[123] (Рис. 2–4). На основании этих находок украинские исследователи сделали предположение о том, что сначала подкупольное пространство собора было расписано фресками полностью или частично, а затем фрески заменили мозаиками, которые не принадлежат к первоначальной декорации собора. Вероятно, вследствие дефицита смальты первоначальные фрески в западной части подкупольного пространства (медальоны с образами севастийских мучеников в западной подпружной арке) так и не были заменены мозаиками[124] (Рис. 5).
А.Ю. Виноградов поддержал эти предположения и выдвинул новую гипотезу о связи последовательности работ по украшению собора с событиями церковно-политической истории[125]. По его мнению, сначала весь собор был расписан фресками до 1037 г. Эта летописная дата вполне заслуживает доверия, к тому же на фресках есть датированные граффити 30-х гг. XI в. Затем, после значительного перерыва, в алтаре, куполе и подкупольном пространстве фрески были заменены мозаиками. А.Ю. Виноградов связывает это со смещением митрополита Илариона и поставлением на киевскую митрополию Ефрема, при котором произошло новое освящение собора 4 ноября 1052 г. Работы могли быть выполнены большой артелью мозаичистов за один сезон с весны до ноября 1052 г., чем и объясняется спешка и нехватка материалов.
В этих гипотезах есть несколько моментов, нуждающихся в дополнительном прояснении. Остается непонятным, какие материальные данные могут подтвердить именно замену полноценной фресковой росписи мозаиками в алтаре и центральной части собора[126]. Остатки фресок с фигуративными изображениями под мозаиками не обнаружены, как и следы повсеместного уничтожения или нанесения насечек на этот слой для закрепления нового слоя штукатурки под мозаики, что обычно делалось при наличии значительного временного промежутка между разными этапами монументальной декорации.
Напротив, есть некоторые данные, которые могут говорить скорее о том, что фрески и мозаики выполнялись почти одновременно. Так, украинскими реставраторами было выяснено, что в состав штукатурки под фрески и под мозаики входят одни и те же вещества (в частности, в штукатурке под фрески использованы те же отходы производства стекла, что и в штукатурке под мозаики), меняется только количество тех или иных компонентов, что связано с особенностями каждой из техник[127]. В некоторых местах полосы орнамента, выполненного в технике фрески, проходят между мозаиками, как в северной части вимы между остатками мозаичного Вознесения на северной стене и мозаичной фигурой первосвященника Аарона[128] (Рис. 4). Сочетание фресковых и мозаичных рам-обводок вокруг некоторых фигур и композиций[129], как мы покажем ниже, не свидетельствует о замене фресок на мозаики. Эти красные живописные обрамления выполнены по той же сырой штукатурке, что и мозаичный набор[130] (Рис. 2, 3). Раскрытые на северо-западном подкупольном столбе в уровне хор фрагменты панно с имитацией мраморной облицовки в технике фрески, на которые сверху заходит слой штукатурки с мозаичным орнаментом, не обязательно были написаны задолго до выполнения мозаичного набора[131]. Это пока единственный очевидный случай частичной замены фрески с простейшими декоративными мотивами на мозаичный орнамент. Нижняя часть подведенного к срубленной фреске слоя мозаичной штукатурки осталась без набора, по ней было выложено пунктиром лишь несколько кубиков смальты (Рис. 3)[132]. Скорее всего, в этих местах, плохо видимых снизу, мозаичный орнамент просто не завершили, а частичная замена фресковых декоративных панно на мозаику могла стать результатом изменения замысла или какой-то нестыковки в работе фрескистов и мозаичистов.
Все это, на наш взгляд, позволяет предполагать одновременное исполнение мозаик и фресок в Св. Софии Киевской одной артелью в течение нескольких лет. Для того, чтобы это предположение могло приобрести более твердые основания, необходимо продолжение технико-технологических исследований мозаик и фресок Св. Софии с лесов, что в настоящее время невозможно.
В данной работе мы попробуем подойти к проблеме комбинации мозаик и фресок в византийских храмах с другой стороны. Рассмотрим вопрос, насколько такая комбинация вообще типична для византийского искусства, какие ее варианты существовали и в каких обстоятельствах заказчики и художники к ней прибегали?
Сочетание мозаик и фресок известно с раннехристианского времени и остается достаточно частым в средне– и поздневизантийский периоды. Чаще всего это были разновременные дополнения к уже существующему ансамблю, причем обычно, сначала делались мозаики, а потом фрески. Однако нередко такая комбинация задумывалась изначально, и тогда в наиболее значимых частях храма обычно делались мозаики, в остальных – фрески.
Так, уже в первых памятниках раннехристианской монументальной живописи мы встречаем оба варианта. В базилике св. Петра в Риме, освященной в 333 г., сначала были сделаны мозаики апсиды и триумфальной арки, относимые к эпохе Константина Великого. Затем при папе Льве I Великом (440–461) появились фресковые циклы в нефе и мозаика на фасаде, а при последующих перестройках и обновлениях добавлялись новые циклы и отдельные композиции в обеих техниках[133]. В базилике св. Павла, оконченной ок. 395 г., основной объем монументальной декорации был осуществлен при том же Льве I. Здесь изначально сочетались две техники: мозаики украшали апсиду, триумфальную арку и внешний фасад, в нефах были фрески[134].
Целый ряд ансамблей с комбинацией обеих техник от V до XIV в. сохранился в Салониках. Помимо того, что в одном интерьере могли сочетаться одновременные или разновременные мозаики и фрески, обращают на себя внимание и некоторые особые технические приемы в использовании двух техник, очень близкие к тому, что было обнаружено в Софии Киевской. Недавние исследования памятников в Салониках показали, что в нижней части мозаических панно или вокруг них часто делались живописные обрамления, выполненные по той же штукатурке в технике фрески, в виде полос одного или нескольких цветов, иногда с орнаментальными мотивами[135]. Эти обрамления являются неотъемлемой частью мозаик и служат для обеспечения их целостного восприятия вместе с другими видами монументальной декорации, такими как резьба, мраморная облицовка, инкрустация, фреска. Такие обрамления представляют собой еще одно свидетельство того, что в сознании византийских мастеров обе техники монументальной живописи были тесно взаимосвязаны и с технологической, и с эстетической точки зрения.
В церкви монастыря Осиос Давид во второй половине V в. в апсиде была сделана мозаичная Теофания, а под ней и в своде вимы в технике фрески были исполнены орнаментальные композиции с имитацией мраморной облицовки и геометрическими мотивами[136] (Рис. 6). Во второй половине XII в. были добавлены фрески с изображениями праздников в сводах рукавов креста.
В базилике Ахиропиитос раннехристианские мозаики находятся в софитах арок в колоннадах, разделяющих нефы[137]. Во многих местах сохранились однотонные живописные обрамления этих мозаичных панно серого и голубоватого цветов, выполненные по той же штукатурке в технике фрески[138]. В боковых нефах были фрески, от которых сохранились некоторые остатки, в т. ч. подготовительный рисунок с изображением юного святого на западной стене северного нефа. В первой половине XIII в. (вероятно, в 1230–1237 гг.) в южном нефе ранние фрески были заменены изображениями Сорока мучеников С ев астийских[139].
Особый случай представляет собой главный храм города, базилика св. Димитрия. Построенная во втор. пол. V в. и существенно обновленная после пожара ок. 620 г., церковь изначально не имела целостной программы монументальной декорации, которая состояла из отдельных вотивных панно, делавшихся по заказам разных лиц[140]. От первой фазы сохранились некоторые фрагменты мозаик, в частности сцены на западной стене: «Св. Димитрий с детьми» в южном нефе и «Св. Димитрий и трубящий ангел» в северном нефе. Большинство сохранившихся мозаик относятся к VII в., на них изображены св. Димитрий и другие святые, с ктиторами или без[141]. Подобные по смыслу композиции делались и позднее. Некоторые мозаики, относимые исследователями к разным периодам между VII и IX вв., сохранились на алтарных столбах (панно с образами Богоматери и Феодора Тирона на южной грани северо-восточного столба) и в главном нефе (панно с изображением св. Димитрия и четырех ктиторов на западной стене)[142]. При этом с самого начала мозаики и фрески сосуществовали и дополняли друг друга. Доиконоборческие и более поздние фрески в разных частях храма, как фигуративные, так и орнаментальные, частично сохранились или известны по акварелям и фотографиям[143]. В ходе недавних исследований было выяснено, что мозаики на западной стене северного и южного нефа соприкасаются с остатками фресок на стенах над колоннадой: в северном нефе мозаика со св. Димитрием и трубящим ангелом лежит поверх фрески, а в южном нефе мозаика со св. Димитрием и детьми соприкасается с тремя слоями фресок, т. е. сделана после первой росписи нефа, затем закрыта во время второй росписи и вновь открыта во время третьей[144]. В базилике св. Димитрия сохранившиеся мозаичные панно также имеют фресковые обрамления. Например, упомянутое выше панно со св. Димитрием и четырьмя ктиторами на западной стене со всех сторон обведено нарисованной красной полосой, а также белой полосой шириной 5 см справа и 14 см сверху и снизу (Рис. 7). Белая полоса была добавлена для гармоничного соединения мозаики с уже имевшимися на стене панелями мраморной облицовки; слева она опущена потому, что здесь мозаика подходит вплотную к пилястре трибелона. На юго-восточном алтарном столбе мозаика VII в. с изображением св. Сергия, имевшая первоначальную красную раму в технике фрески, позднее подверглась средневековой реставрации: в ее нижней части в технике фрески была дописана утраченная часть позема, нижняя красная полоса обрамления заменена на белую с черным; вероятно, это было сделано тогда же, когда написали образы Христа и святых в нижней части столба[145].
В Ротонде раннехристианские мозаики сохранились в куполе и в софитах проемов первого и третьего яруса[146]. В софитах проемов третьего яруса нижние границы мозаик подняты примерно на 30 см от основания проемов; ниже идут широкие (до 22 см) полосы с орнаментальными мотивами, написанными по той же штукатурке в технике фрески, невидимые снизу[147]. В конце IX в. в апсиде Ротонды появилась сцена Вознесения, написанная в технике фрески[148]. Эта композиция исполнена теми же мастерами, которые примерно в то же время создали мозаичное Вознесение в куполе Св. Софии Солунской, т. е. могли работать в обеих техниках[149]. Тем не менее, в данном случае заказчики сочли вполне возможным дополнить имевшиеся мозаики фреской.
В Св. Софии мозаики конца IX в. не были первоначальными: в виме и апсиде были мозаики 80-х гг. VIII в., в куполе также могли быть более ранние мозаики[150]. К сожалению, неизвестно, были ли в конце IX в. сделаны какие-то еще изображения в наосе. По мнению X. Тсиуми, к этому же периоду относится фигура Богородицы в апсиде, заменившая крест[151]. Другие исследователи считают этот образ более поздним и относят его к одному из следующих обновлений храма ок. сер. XI в. (после землетрясения 1037 г.)[152]. В это время были написаны фрески с изображениями преподобных в откосах проемов западной стены нартекса[153]. Известно, что фрески были и во втором ярусе на галереях, в т. ч. сцена с изображением Евхаристии и отдельные образы святых[154].
Один из наиболее ярких и интересных примеров комбинации мозаик и фресок представляет собой солунский храм свв. Апостолов[155]. Мозаиками здесь украшены купол, своды рукавов креста (северного, западного и южного), верхние части западных угловых компартиментов; ниже карниза стены наоса покрывают фрески, которые размещаются также в нартексе и обходе. Известно, что ктитором храма был константинопольский патриарх Нифонт (1310–1314). Игумен Павел, изображенный на фреске над входом из нартекса в наос, назван в сопроводительной надписи учеником патриарха Нифонта и вторым ктитором. Исследователи предполагали, что мастера начали украшение наоса с мозаик в куполе и сводах, однако ко времени свержения Нифонта с патриаршего престола работа не была доведена до конца, и поэтому не были сделаны мозаики в своде вимы и конхе апсиды; вместо мраморной облицовки нижние части стен были украшены фресками, в том числе и в апсиде, где были изображены святители[156]. Видимо, второй ктитор и мастера надеялись все же завершить мозаичное убранство алтаря, но не смогли.
В церкви свв. Апостолов в нижней части барабана, а также в нижних частях мозаик над карнизом в угловых компартиментах наоса также встречаются фресковые обрамления композиций и фигур, аналогичные тем, что известны в ранневизантийских памятниках. Интересно, что в некоторых местах эти полосы сделаны трехцветными (белый, черный, красный), имитируя мозаичные обрамления (Рис. 8). В отдельных случаях некоторые участки с черными линиями в мозаичных обрамлениях выполнены в технике фрески, что могло быть связано с нехваткой тессер черного цвета[157].
Поделиться книгой: