Масоны. Популярная история: организация, облик, деятельность

Бунт декабристов сразу вызвал реакцию защиты нового законного государя со стороны подавляющего большинства офицеров, в том числе масонов. Масоны-военнослужащие, оставшиеся верными присяге, приняли активное участие в подавлении восстания.

Во время событий 14 декабря 1825 г. на Сенатской площади профаном (по масонской терминологии «профан» – не масон. – С. К.) Д. А. Щепиным-Ростовским был ранен командир батальона, масон ложи Орла Российского П. К. Хвощинский. Масон лож Тройственного Спасения и Петра к истине, генерал-лейтенант А. И. Нейдгард, первым сообщил Николаю известие о начавшемся мятеже.

Масон ложи Трех добродетелей С. Ф. Апраксин, командир л-гв. Кавалергардского полка, убедил свой полк принять присягу Николаю.

Член 4-х лож, имевший 5-ю степень шотландской системы, основатель полтавской ложи Любви к истине, один из членов руководства русского масонства И. М. Бибиков, находясь в свите Николая, был жестоко избит при попытке вернуть к повиновению Гвардейский экипаж. Его, находившегося в бессознательном состоянии, спас присутствующий на площади декабрист-масон Рылеев, закричавший солдатам: «Стойте, это наш». Это осложнило карьеру Бибикову. Он потерял доверие Николая и, хотя удостоился высочайшей признательности и позже был произведен в генерал-майоры, но из свиты императора был удален.

Участник Отечественной войны 1812 г., генерал-адъютант Е. А. Головин, масон московских лож «Ищущих манны», «Нептуна», «Феникса», в которой он был посвящен в степень шотландского мастера, помешал выходу на Сенатскую площадь л-гв. Финляндскому полку.

Брат английской ложи В. А. Перовский, будучи неотлучно при Николае, получил удар в спину поленом, брошенным кем-то из толпы, сочувствующей мятежникам.

На стороне Николая I выступил командир л-гв. Измайловского полка Л. А. Симанский, член трех лож – «Александра Златого Льва», «Астреи», Великой провинциальной ложи, – один из руководителей русского масонства.

Среди отличившихся при подавлении бунта был масон О. И. Прянишников (ложа Избранного Михаила).

Л. О. Рот, масон симбирской ложи «Ключ к добродетели», принимал участие в усмирении восстания Черниговского полка. «За отличную деятельность и решительность, проявленные им в деле усмирения и успокоения умов», он был награжден орденом Св. Александра Невского.

Неотлучно находился в свите государя член петербургской ложи Соединенных друзей, имевшей либеральную репутацию, А. Х. Бенкендорф.

17 декабря 1825 г. был создан «Высочайше учрежденный Тайный комитет…» для проведения следствия по делу декабристского восстания. Первоначально в его состав вошли: военный министр А. И. Татищев, вел. кн. Михаил Павлович, генерал-адъютант Л. В. Голенищев-Кутузов, В. В. Левашов, кн. А. Н. Голицын, А. Х. Бенкендорф и в качестве «правителя дел» – А. Д. Боровков. Таким образом, из первых семи членов следственного комитета последние трое были масонами. А. Н. Голицын был членом мистического промасонского общества «Люди нового Израиля». Выпускник Московского университета А. Д. Боровков наряду с карьерой чиновника сотрудничал в ряде журналов. Он был членом петербургских лож Елизаветы к Добродетели и Избранного Михаила, причем в последней занимал офицерские должности вплоть до Досточтимого мастера – руководителя мастерской. Боровков, как мог, помогал некоторым подследственным. На основе материалов следствия он составил «Алфавит» подследственных, ставший основой для всех последующих биографических словарей декабристов.

Позже состав комитета значительно расширился, с 14 января 1826 г. он перестал именоваться «тайным», а с 29 мая был переименован в «Комиссию». Естественно, она пополнилась по большей части чиновниками – «профанами»[85]. Но с 17 декабря 1826 г. в качестве помощника правителя дел комиссии в ее состав был введен В. Ф. Адлерберг, масон военно-походной ложи Александра «К военной верности», с 1817 г. – адъютант Николая Павловича и его друг.

1 июня 1826 г. Николай I создал Верховный уголовный суд (ВУС). Он состоял из 18 членов Государственного совета, 36 членов Сената, трёх представителей Синода, 15 представителей высших военных и гражданских должностных лиц.

В ВУСе среди членов Государственного совета был представлен ряд российских «вольных каменщиков». Заместителем председателя суда был назначен кн. Алексей Куракин, крупный государственный деятель, он с 24 лет был членом петербургской ложи шведской системы XVIII в.

Членом суда был известный государственный и общественный деятель, «записной либерал» Н. С. Мордвинов. Он был масоном английских лож 1770–1780 гг. и мастером петербургской ложи XVIII в. «Скромность» (или «Молчание») в 1786–1787 гг., членом теоретического градуса московской ложи «К мертвой голове» в 1806–1809 гг. Кстати, Николай Семенович был единственным членом ВУСа, выступившим против казни декабристов.

В. С. Ланской, член Государственного совета по департаменту законов, управляющий МВД в 1780-х гг., был неаполитанским масоном.

А. Д. Балашов в 1810 г. был министром полиции и с этого же года членом Государственного совета. Он был почетным Досточтимым мастером петербургской ложи «Палестина», в ложе Соединенных друзей имел степень рыцаря Востока, впоследствии почетный член ложи. Балашов был одним из авторов ряда проектов реорганизации масонства, направленных на большую подконтрольность «королевского искусства» со стороны центральной власти, и использования его в государственных целях.

Адмирал, крупный деятель культуры, высокопоставленный государственный чиновник А. С. Шишков, был старинным масоном ложи «Нептуна» в Кронштадте и ее почетным членом.

Членом ВУСа был известнейший персонаж российской истории XIX в. – уже упоминавшийся выше М. М. Сперанский.

Таким образом, из 18 членов ВУСа от Государственного совета было только выявленных шесть «братьев», т. е. треть всей рассмотренной группы.

Конечно, за счет членов Синода, сенаторов и особо назначенных Николаем представителей высших военных и гражданских должностных лиц доля масонов в суде уменьшилась. Но, тем не менее, в этих группах были достаточно известные в масонском мире лица.

Среди 15 особо назначенных чиновников были яркие масонские фигуры.

Н. М. Бороздин, участник заговора против Павла I, профессиональный военный – участвовал в боевых действиях против французов в 1807 г., Русско-шведской войне 1808 г., Отечественной войне 1812 г. и Заграничных походах русской армии. Он был ревностным масоном, членом пяти лож. Занимал в них руководящие должности, имел высшие степени посвящения. С апреля 1819 г. был командором Верховной директории шведского ритуала в России. В масонском мире имел имя «Рыцарь вооруженного льва» и девиз «Без повода не нападать».

А. Ф. Ланжерон – полковник французской армии, не принявший революцию и перешедший на русскую службу в 1790 г., в 1799 г. принял русское подданство, генерал-лейтенант, с 1813 по 1823 г. – управляющий рядом южнорусских губерний, одесский градоначальник. Большая половина жизни Ланжерона была связана с масонством. Он был инициирован в 19-летнем возрасте в Париже, был членом ряда мастерских, перед революцией возглавлял одну из них, имел высшие масонские степени. В России он был членом-основателем одесских лож Трех царств природы, Понта Эвксинского, их руководителем, почетным членом петербургских мастерских Елизаветы к Добродетели и Соединенных Друзей и феодосийской – «Иордан». В капитуле «Феникс», объединявшем членов высших масонских степеней шведского устава, был известен как «Рыцарь семи звезд».

Целый ряд персонажей в настоящее время пока не могут идентифицироваться как члены ВУСа и одновременно как вольные каменщики. По косвенным данным можно предположить, что среди них были сенаторы: Андрей Феньш, Иван Гагарин, Василий Хвостов, Николай Шаховской, Павел Кутайсов, Павел Ланской, Николай Дубенский. Дальнейшие изыскания могут повысить долю масонов в ВУСе.

Достаточно интересен тот факт, что в комиссии по составлению приговора из трех членов были два «брата»: М. М. Сперанский и Н. М. Бороздин[86].

Восстание декабристов усилило консервативные черты российской власти. В частности, именно после него было создано III Отделение, выполнявшее функцию тайной политической полиции. Кстати, в его создании и руководстве принимали участие бывшие члены масонских лож.

Из четырех человек, сыгравших наиболее важную роль в образовании III Отделения (Е. Ф. Комаровского, уже неоднократно упоминавшегося А. Х. Бенкендорфа, Я. И. де Санглена и М. Я. Фока), трое последних были вольными каменщиками[87].

Я. И. Санглен обучался в Ревельской гимназии, слушал лекции в немецких университетах, служил переводчиком. С 1806 г. – профессор Московского университета. С 1812 г. возглавил канцелярию министра полиции «брата» А. Д. Балашова. Переносил методы деятельности французской тайной полиции, с которыми был хорошо знаком, на русскую почву. Был инициирован в 1810 г. в петербургской ложе «Петра к Истине» по рекомендации своего непосредственного шефа А. Д. Балашова, по заданию Александра I. Был членом высших масонских степеней[88].

М. Я. Фок с 24 лет связал свою карьеру с полицейским ведомством, руководитель Особенной канцелярии Министерства полиции. В 1820-х гг. – управляющий цензурным комитетом. Был посвящен, как и его коллега де Санглен, в 1810 г. в петербургской ложе Елизаветы к Добродетели. Был руководителем лож Избранного Михаила и Петра к Истине.

В число 16 сотрудников канцелярии III Отделения в 1826 г. входили масоны П. Я. Фок (брат М. Я. Фока), Садовников, Гедерштерн, Григорович, Смоляк, Дольст (37,5 % личного состава)[89].

В целом в русском масонском братстве было отрицательное отношение к декабристам. Резко высказывались о них интеллектуалы-масоны того времени: Греч, Магницкий и др. Ряд вольных каменщиков высказывал суждение о том, что именно запрет масонства 1822 г. стимулировал антиправительственный бунт 14 декабря. В частности, член ложи Трех добродетелей Кучанов в письме к Я. Ф. Скорятину писал: «…Если бы покойный император не уничтожил масонские ложи, то не удалось бы карбонарству так усилиться»[90].

Эта мысль не была лишена основания. Общей характерной чертой масонства была лояльность к власти. Она же пропустила возможность использования «вольного каменщичества» как в своих собственных целях, так и для создания интеллектуальных клубов, где гасились бы крайности идейных течений, что способствовало развитию революционных, экстремистских настроений в определенной части российского общества.

В конце 1810-х – начале 1820-х гг. в правящей элите России возникло беспокойство по поводу внутриполитической ситуации в стране. Информация о тайных антиправительственных организациях на фоне революционных событий в Европе, в которых определенную роль играли как масонские ложи, так и объединения, использующие их организационные принципы и ритуалы, заставляли русское сановное чиновничество принимать меры самосохранения. Особую нервозность вызывало вступление в орден офицерства, в том числе и высшего. Так, генерал Пущин создал и возглавил в Кишиневе ложу «Овидий», куда вступил А. С. Пушкин. В это же время все заметнее становился отход императора от либеральных идеалов молодости. Стареющий монарх все глубже проникался христианско-мистическими настроениями. В 1821 г., выслушав доклад председателя Государственного совета князя Васильчикова с сообщением о тайных обществах, государь заявил: «Я сам разделял и поощрял эти иллюзии и заблуждения, а потому не мне карать их». Не получила ход и записка А. Х. Бенкендорфа о тайных обществах с характеристикой их членов[91]. Однако после бесед с печально известным архимандритом Фотием 1 августа 1822 г. последовал рескрипт императора на имя министра внутренних дел В. П. Кочубея о запрещении масонских лож и других тайных обществ в России.

Масоны по-разному отреагировали на царский указ. Некоторые, еще до него писавшие доносы на братство (А. Н. Голицын, М. Л. Магницкий, Е. А. Кушелев, А. Х. Бенкендорф), приветствовали его. Большинство равнодушно подчинилось царской воле. Небольшие группы продолжили свои работы. Киевские масоны собирались все лето 1823 г. под руководством генерала Н. Н. Раевского[92]. До 1826 г. действовали ложи Понта Эвксинского в Одессе, Нептуна в Москве. В апреле 1826 г. Николай I продублировал указ о запрещении масонских лож. Однако и после этого «королевское искусство» не было полностью ликвидировано в стране. Исследователь российского масонства второй четверти XIX в. отмечает деятельность ложи Ищущих манны в Москве до середины 30-х гг., попытки возобновить работу «Астреи» в конце 20-х гг., собрания вольных каменщиков в конце 20-х гг. в Нижнем Новгороде, Твери, Иркутске. Лишь в начале 40-х гг. в провинции и к началу 60-х гг. в Петербурге и Москве деятельность русских масонов окончательно замирает[93].

Российское масонство было производным от западноевропейского. В нем в той или иной степени и тем или иным образом проявились основные течения и направления последнего: рационализм отдельных лож XVIII в. и «Астреи», мистика розенкрейцеров, карбонаризм декабристов. Была предпринята также попытка превратить его в государственный институт. Будучи заимствованным из иной цивилизации, «королевское искусство» в России не получило достаточно широкого распространения, поверхностно затронув часть образованной элиты общества. Этим прежде всего объясняется быстрое и практически полное его затухание после правительственного указа 1 августа 1822 г. Масонские ложи в России явились первыми общественными, неправительственными организациями. Они стали школой философских, нравственных, религиозных исканий русских интеллектуалов, опытным полем их общественной деятельности, элементами связи и приобщения к западноевропейской культуре.

Глава 3

Российское масонство конца XIX – начала XX века

После запрещения масонства в России некоторые подданные империи Романовых вступали в европейские, прежде всего французские, масонские ложи. Одним из первых россиян – адептов ордена стал Михаил Александрович Бакунин (1814–1875). Он был посвящен в масонство в 1845 г. В 1865 г. достиг 32-й степени Великого Востока Италии, устав которого предусматривал всего 33 степени. Видный теоретик анархизма пытался использовать масонство в целях революционной деятельности. Его перу принадлежит «Современный катехизис масонства», где отождествляется революция и движение вольных каменщиков. В конечном счете, поняв бесперспективность использования масонства в революционных целях, М. А. Бакунин отказался от использования масонских форм в своей деятельности[94]. К масонству же как таковому М. А. Бакунин относился достаточно цинично, что видно из его письма к А. И. Герцену и Н. П. Огареву от 23 марта 1866 г.: «Только, друзья, прошу вас, перестаньте же думать, чтобы я когда-нибудь серьезно занялся франкмасонством. Это, может быть, пожалуй, полезно как маска или как паспорт – но искать дела в франкмасонерии все равно, пожалуй, хуже, чем искать утешения в вине»[95].

Известно об участии в масонстве ряда других российских подданных – П. В. Долгорукова, С. А. Ухтомского, друга А. Н. Герцена и М. А. Бакунина Н. И. Сазонова[96]. В 50-х гг. в итальянскую ложу был принят Н. П. Огарев. Однако в процессе возрождения российского масонства выдающуюся роль сыграли россияне-масоны Г. Н. Вырубов и П. Н. Яблочков.

Род Вырубовых известен в России с XVI в. Иван Михайлович Вырубов был боярином при Иване Грозном. От его внука Михаила берет начало московская ветвь Вырубовых. Внук Михаила Петр Иванович, умерший в 1804 г., был участником переворота 1762 г., действительным статским советником, сенатором[97], его портрет кисти художника Ф. С. Рокотова находится в Третьяковской галерее.

Григорий Николаевич Вырубов (1843–1913) был выпускником элитного Александровского (до 1844 г. – Царскосельского) лицея, экстерном окончил естественное отделение математического факультета Московского университета, переселившись во Францию, окончил курс Парижской медицинской школы, стал крупным ученым-химиком, публицистом, философом-позитивистом, профессором Коллеж де Франс. Будучи душеприказчиком А. Н. Герцена, он издал его первое собрание сочинений, принимал участие во Франко-прусской войне, был работником Красного Креста у парижских коммунаров, участвовал в качестве врача в военных действиях на Кавказе во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг.[98]

Друг Г. Н. Вырубова Е. В. де Роберти дал ему такую характеристику: «Было нечто напоминающее не только монаха в хорошем смысле слова, с чисто бенедиктинианской работоспособностью, но даже что-то аскетическое, отличавшее его внутренний мир от бесчисленных мелочей и суетливых забот повседневной жизни. Такое именно впечатление делал он в особенности на тех, кто не мог понять (а иногда и простить ему) его глубокого отвращения ко всякого рода рекламе, самовосхвалению, протискиванию вперед, карьеризму, к интригам и подсиживанию. Он был „альтруистом“ в лучшем смысле слова и буквально применял великий нравственный завет Конта Vivre pour autres (жить для других. – С. К.)»[99].

Вырубов вступил в братство в ложе «Взаимность» Верховного совета Франции, практиковавшего древнепринятый шотландский ритуал. В 1872 г. он информировал своего друга А. Н. Петунникова, что является должностным лицом во французском масонстве[100]. Вырубов активно выступал за «экстерриторизацию» масонства, то есть за активное его участие в общественной жизни. Его ложа была закрыта руководством объединения за прогрессивные суждения, а атеист Вырубов, тяготившийся религиозным содержанием шотландского ритуала, в 1874 г. перешел в «Розу Совершенной Тишины» Великого Востока Франции. Здесь он быстро сделал карьеру: стал руководителем ложи, активно выступал на Конвенте 1877 г. против параграфа конституции Великого Востока, где говорилось о необходимости для масона верить в Бога и в бессмертие души, как противоречащее духу масонства, и со своими сторонниками добился отмены этого положения. В 1882 г. Вырубов председательствовал на конвенте ордена, в 1885 г. стал его вице-председателем[101]. Дом Вырубова в Париже был Меккой для русских путешественников и эмигрантов. Многие из них здесь узнавали о сущности масонства, его целях и задачах.

Выходец из дворян Саратовской губернии Павел Николаевич Яблочков (1847–1894) стал выдающимся изобретателем в области электротехники. Он был принят в парижскую ложу «Труд и верные преданные друзья» шотландского устава в конце 70-х – начале 80-х гг. В 1887 г. под его руководством была создана ложа «Космос», одной из целей которой было объединение интеллектуалов Восточной Европы. Устав мастерской предполагал, что она будет заниматься изучением «вопросов общественного хозяйства и общего порядка в духе, благоприятном свободному обмену и международному арбитражу». В качестве главной цели ложи были определены проблемы показа истинной свободы и воспитания любви к этому источнику «чувства чести, нравственности и достоинства». Ложа строго отбирала новых членов для посвящения. Они должны были внести значительный вступительный взнос и предварительно представить на обсуждение доклад по экономической или общественной тематике. Именно в этом ателье прошли инициацию русские подданные, попытавшиеся позже перенести «королевское искусство» на национальную почву. К сожалению, болезнь Яблочкова заставила его вскоре отойти от руководства «Космосом», что затормозило процесс консолидации русских интеллектуалов масонской ориентации[102].

Будущий лидер московского масонства, сын жандармского офицера, дослужившегося до генерала, участник гимназического народнического кружка Николай Николаевич Баженов (1857–1923) окончил с отличием медицинский факультет Московского университета, затем совершенствовался в области психиатрии в клиниках Берлина, Вены, Парижа, стал известным врачом-психиатром. Он прошел посвящение сразу в три степени в парижской ложе «Объединенные друзья» шотландского обряда в конце 1884 или начале 1885 г.

Следующая страница истории русского масонства во Франции конца XIX – начала XX в. связана, прежде всего, с именем Максима Максимовича Ковалевского (1851–1916). Род Доленго-Ковалевских перешел в Россию из Польши в середине XVII в.[103] Ковалевский рано потерял своего отца, участника Отечественной войны 1812 г. и Заграничных походов русской армии, кирасирского командира, дослужившегося до полковника. Воспитанием сына занималась его мать Екатерина Игнатьевна (в девичестве Познанская), высокообразованная женщина из старинного дворянского рода, любовь к которой Максим Максимович сохранил до конца своей жизни. Она сама обучила его грамоте, определила круг чтения, результатом чего стал рано развившийся у мальчика вкус к истории и этнографии. Иностранным языкам, французскому и немецкому, его обучали бонны и гувернеры. Швейцарец Гражан, кроме французского, прошел с ним курс древней и средневековой истории, мифологии, истории французской литературы. Не избежал юный Ковалевский и обычной в дворянских семьях «повинности» – занятий музыкой и живописью[104].

Окончив в 1868 г. харьковскую гимназию, он поступил на юридический факультет Харьковского университета. Здесь будущий ученый был больше озабочен поиском «правильного» мировоззрения, чем получением специальных знаний. Наибольшее впечатление на молодого студента произвели лекции Д. И. Качановского. Профессор был неисправимым западником, приверженцем английской политической системы, как нельзя лучше, по его мнению, примирявшей порядок со свободой. Его эрудиция была обширна и основательна, изложение талантливо и красноречиво. Профессор гражданского права П. П. Цытович снабдил Ковалевского отдельными томами О. Конта, на которые он с жадностью набросился, считая, что найдет в них ответ на все более волновавший его вопрос о поступательном ходе развития человечества. Помимо лекций преподавателей, Максим Ковалевский штудировал труды Лорана, Галлама, Гизо, Бокля, Прудона и другую серьезную литературу. Постепенно менялся образ жизни студента. «Пустота провинциальной жизни и той „золотой молодежи“, среди которой я вращался… стала для меня очевидной, – писал Ковалевский, – я сблизился с некоторыми товарищами, также искавшими не столько науки, сколько, как они говорили, выработки самостоятельного миросозерцания, стал показываться в их кружках, читать рефераты и участвовать в вызванных ими прениях, – одним словом, зажил жизнью несколько забегающего вперед студента, более озабоченного общим саморазвитием, чем изучением специальности»[105]. В период пребывания в университете, вырабатывая «самостоятельное миросозерцание», юноша одно время склонялся к теории «критического социализма» Прудона. Он настолько проникся этим учением, что, будучи за границей, даже заказал себе печать с выгравированным девизом: «Свобода, равенство, взаимность» и в порыве юношеского энтузиазма задумал скреплять ею свои письма. Однако мать предусмотрительно отобрала печать у сына.

В 1873 г. обучение в университете было завершено. Позже Ковалевский писал, что университет дал ему специальную подготовку по государственному и международному праву, но главным образом – общее развитие, вызвал интеллектуальные запросы, породил научное воззрение, определил направления теоретической и практической деятельности, оказал не только образовательное, но и воспитательное влияние, – и все это благодаря не только учебным занятиям, но и товарищескому общению, живому обмену мыслями[106]. Интересную характеристику формирования духовного облика М. М. Ковалевского дал Д. Н. Овсяннико-Куликовский: «…Это типичный русский барин, хороший и добрый, умный и либеральный, истый европеец, которому чуждо многое специфически русское в нашей духовной культуре, в традиционной сокровищнице наших идей». По его мнению, Ковалевский относился несколько свысока к именам и книгам, для русской передовой интеллигенции дорогим и заветным: «видно было, что Белинский, Добролюбов, Чернышевский не значатся в родословной его духа», скорее, это был духовный потомок «вольтерьянцев», русских европейцев XVIII в. Однако тот же мемуарист отмечал, что Максим Максимович высоко ценил русскую художественную литературу, был почитателем Тургенева, Толстого, Писемского, Салтыкова-Щедрина, Успенского[107].

После окончания Харьковского университета М. М. Ковалевский провел глубокую стажировку за границей. Он продолжил образование и готовил научные исследования на юридическом и филологическом факультетах Берлинского университета, во Французском колледже Парижа, Высшей свободной школе политических наук и Школе хартий, в библиотеке Британского музея, Лондонском государственном архиве.

В Западной Европе молодой исследователь познакомился со многими выдающимися учеными, в частности с Владимиром Соловьевым, К. Марксом, но наибольшее влияние на него оказал Г. Н. Вырубов.

По возвращении на родину в течение 10 лет (1877–1887) М. М. Ковалевский преподавал в Московском университете. Его лекции по конституционному праву западных государств пользовались огромной популярностью. Ни одна из аудиторий университета не вмещала всех слушателей, желающих попасть на лекции профессора, ему выделялся актовый зал. Лекции посещались не только юристами, но и студентами других факультетов.

Дом Ковалевского являлся одним из интеллектуальных центров тогдашней Москвы. В круг его близких знакомых входили Л. Н. Толстой, И. С. Тургенев, П. Д. Боборыкин, Глеб Успенский, либеральные профессора Московского университета Ю. С. Гамбаров, И. И. Иванюков, А. И. Чупров, И. И. Янжул. Профессор был членом археологического, этнографического, юридического, психологического обществ, Общества любителей российской словесности. Не без иронии он писал об этом: «При посещении обществ и редакций присутствовали одни и те же лица. В понедельник они были археологами, во вторник или среду – этнографами или юристами, и неделя не кончалась без новой встречи с ними в Психологическом обществе или Обществе любителей российской словесности»[108]. В 1879 г. Ковалевский участвовал в нелегальном съезде земских деятелей, председательствовал на одном из его заседаний.

Чиновники Министерства народного просвещения с подозрением относились к научно-педагогической и общественной деятельности ученого. В России говорить о западноевропейских конституциях было опасно. Либерализм, свободолюбие и, естественно, критическое отношение ученого к российскому государственному строю делали Ковалевского в глазах правительственной бюрократии персоной нежелательной. Министр народного просвещения по поводу лекций профессора говорил: «Лучше иметь преподавателя со средними способностями, чем особенного даровитого человека, который, несмотря на свою ученость, действует на умы молодежи растлевающе». Начались чиновничье-бюрократические преследования. Сначала предмет преподавателя был исключен из числа обязательных. Эта мера не помогла – количество слушателей профессора не убавилось. Ученому предложили покинуть университет добровольно, но он не согласился. Наконец, используя подобранные специальными агентами выборки из его лекций, Ковалевского уволили в грубой и бесцеремонной форме на основании его «отрицательного отношения к русскому государственному строю», которое, хотя и не выражается прямо, но вытекает из «неуместного сравнения» английских порядков с российскими и подкрепляется… «соответствующей интонацией».

После увольнения из университета Ковалевский переехал в Европу, где, по его собственному признанию, «попал в условия несравненно более благоприятные для бесстрастной научной деятельности». Свободное знание шести европейских языков, латыни и старонормандского языка позволило ученому вести научную и преподавательскую деятельность за границей. Он стал членом различных научных обществ, сотрудничал в иностранных и русских журналах, писал научные труды (всего выявленная библиография Ковалевского насчитывает около 700 названий)[109].

Влияние масонских идей на М. М. Ковалевского сказалось еще в юношеском возрасте. Триада масона Прудона[110] «Свобода – равенство – солидарность», которой он увлекся в студенческие годы, была явной модификацией классического лозунга французских вольных каменщиков. 37-летний М. М. Ковалевский был посвящен в масонство в ложе «Космос» 14 марта 1888 г.

В этом же году в «Космосе» прошел инициацию соученик Г. Н. Вырубова по Александровскому лицею, выпускник Йенского университета, тверской земец Евгений Валентинович де Роберти (1845–1915). В 1880 г. он вздумал предложить ввести в России парламентскую систему, после чего вынужден был покинуть отечество и обосноваться в Париже. Здесь он стал крупным ученым-социологом, одним из основоположников неопозитивизма.

Однако в это время развернуть свою масонскую работу им не удалось. Вскоре после организации ложи ее руководитель П. Н. Яблочков тяжело заболел, Ковалевский уехал читать лекции в Стокгольмский университет. Не смог уделить должного внимания масонской деятельности и Роберти. В результате ложа была «усыплена» и возобновила свои работы лишь в 1898 г.

Новый этап развития русского масонства во Франции начался в XX в. Он связан, прежде всего, с деятельностью Русской школы общественных наук в Париже.

В начале XX в. Россия вступила в глубинный системный кризис. Острая потребность в необходимости модернизации наталкивалась на полную неспособность правящей элиты к преобразованиям. Как следствие этого, произошло резкое усиление социальной напряженности. Участились выступления рабочих, крестьян, студенчества, демократической интеллигенции. Активизировалась деятельность социал-демократических кружков и групп, неонародническое движение оформилось в партию социалистов-революционеров. С лета 1902 г. стал выходить за границей нелегальный журнал либерального направления «Освобождение», подготовивший создание «Союза освобождения». Параллельно с оформлением общественно-политической структуры российского общества шло создание и отечественной масонской организации. Как и в ряде других случаев, это происходило за рубежом.

Очевидно, что сугубо научная работа и чтение лекций в зарубежных университетах не приносили полного удовлетворения ни М. М. Ковалевскому, ни Е. В. де Роберти. Они стремились к работе практического характера, причем непосредственно направленной на пользу отечеству в их понимании. Общественный подъем в России подтолкнул их к организации Русской вольной (свободной от царской цензуры и контроля) высшей гуманитарной школы, что было возможно только за пределами России. Летом 1900 г. Ковалевский, Роберти, а также ученый-правовед Ю. С. Гамбаров и литературовед Е. В. Аничков организовали Русскую группу Международной выставочной школы, а осенью 1901 г. в Париже – Русскую высшую школу общественных наук. Основателям школы удалось привлечь для чтения лекций крупных отечественных и зарубежных ученых и общественных деятелей. В частности, кроме основателей, в школе вели занятия М. А. Волошин, М. С. Грушевский, Н. И. Кареев, В. И. Ленин, И. И. Мечников, П. Н. Милюков, С. А. Муромцев, Г. В. Плеханов, М. И. Туган-Барановский, В. М. Чернов и др. Мощный преподавательский состав, символическая плата за обучение, свобода преподавания снискали школе большую популярность. Слушатели в нее приезжали не только из Москвы и Петербурга, но и из глубокой российской провинции. Ежегодно число учащихся составляло несколько сотен человек. Школа просуществовала до 1906 г. и внесла свой вклад в подготовку кадров свободомыслящих специалистов.

Сложившаяся в России предреволюционная ситуация заставила М. М. Ковалевского и его единомышленников готовиться к предстоящим изменениям. Долговременное проживание во Франции, хорошее знание истории не могли не подтолкнуть их к мысли об использовании французского опыта, о перенесении в отечество ряда западноевропейских общественных институтов, в том числе и масонства. Наблюдая ту положительную роль, которую играло «королевское искусство» в общественно-политической и культурной жизни Третьей республики, соратники Ковалевского посчитали, что аналогичную роль оно сможет сыграть и на русской почве.

В 1904 г. Ковалевский и Роберти возобновили свое членство в «Космосе» и вплотную занялись подготовкой российских масонских кадров, опираясь прежде всего на круг преподавателей своей школы. Со своей стороны, французские масонские ордена, проявляя естественные для каждой общественной организации стремления к расширению ареала своей деятельности, повышению собственного авторитета, увеличению численности адептов, охотно открыли двери своих храмов русским братьям.

16 мая 1905 г. в ложе «Космос» прошел посвящение в масонство Александр Валентинович Амфитеатров (1862–1938) – выходец из известной семьи русских православных священников. В его роду митрополит Киевский и архиепископ Казанский, профессора Киевской и Вифанской духовных академий[111]. Отец Амфитеатрова был протоиреем московского Архангельского собора, известным проповедником, автором трудов по ветхозаветной истории, представителем, по характеристике своего сына, тех священников, «из которых выходили энергичные западники, энтузиасты поступательного прогресса человечества»[112]. По матери Амфитеатров был племянником известного профессора политической экономии Московского университета А. И. Чупрова. Отец и дядя были друзьями, их совместный круг чтения включал произведения Бокля, Милля, Маколея, О. Тьери. Путем самообразования они выучили французский, немецкий, английский языки. По определению писателя, А. И. Чупров был «одним из самых последовательных, убежденных и бесстрастных… позитивистов, каких только имела европейская наука»[113]. Единственной религией профессора была вера в человечество и любовь к человеку. По политическим убеждениям он был либералом-конституционалистом.

После окончания московской гимназии Амфитеатров в 1880–1885 гг. учился на юридическом факультете Московского университета. Здесь он слушал лекции своего дяди А. И. Чупрова, В. О. Ключевского, С. А. Муромцева, но особенно большое впечатление на него произвел М. М. Ковалевский, яркий портрет которого был воспроизведен им в одном из произведений. Но Амфитеатрова больше науки в студенческие годы влекла сцена. Он учился пению, брал уроки у московской знаменитости Александровой-Кочетовой и у итальянских специалистов. После окончания университета, вопреки желанию родных, Александр отказался от юридической практики, уехал в Тифлис, где пропел два года вторым баритоном в местном оперном театре. Однако его сценическая карьера не сложилась, что, впрочем, вполне компенсировалось литературным дарованием и известностью[114]. Он стал крупным журналистом, одним из самых популярных русских писателей конца XIX – начала XX в. Его литературная и публицистическая деятельность носила ярко выраженный общественный характер. В 1902 г. за публикацию в газете «Россия» фельетона «Господа Обмановы» – сатиры на царствующий дом – Амфитеатров был подвергнут административной ссылке. По возвращении из нее он начал сотрудничать в газете «Русь», имевшей огромный успех у публики и, естественно, подвергавшейся административным взысканиям. В конце концов газета была запрещена за публикацию «Стихарей», где в форме торжественных церковных песнопений высмеивались черносотенцы, министры, царская семья. Амфитеатрову была запрещена журналистская деятельность, что вынудило его эмигрировать. В эмиграции писатель преподавал в Русской высшей школе общественных наук в Париже, читая там курс античной истории. Он был активистом школы, предлагал меры по улучшению ее работы[115]. В 1906 г. Амфитеатров издавал журнал «Красное знамя», в программе которого были заложены идеи борьбы с самодержавием, пропаганды парламентской республики, федеративного устройства, бессословности, женского равноправия[116]. В первом, апрельском номере журнала, вышедшего в Париже, была опубликована статья А. М. Горького «Не давайте денег русскому правительству», содержащая призыв не финансировать борьбу царизма с революционным движением в России. В 1910–1911 гг. Амфитеатров пытался издавать журнал «Современник», в 1913–1914 гг. – литературные сборники «Энергия». В 1916 г. писатель после данного ему в честь 300-летия дома Романовых разрешения возвратился в Россию и стал сотрудником газеты «Русская воля». 22 января 1917 г. он опубликовал материал под названием «Этюды», где в форме криптограммы охарактеризовал политику министра внутренних дел А. Д. Протопопова как «безумную провокацию, ведущую страну к революционному урагану»[117]. За это автор был снова сослан, но начавшаяся Февральская революция освободила его.

Причины своего вступления в орден писатель изложил в статье «Мое масонство», опубликованной в рижской эмигрантской газете «Сегодня» от 6 июля 1930 г. Данная публикация неоднократно подвергалась анализу исследователями масонской проблематики[118], что избавляет от необходимости лишний раз останавливаться на этом источнике. Отметим только, что здесь было выделено влияние М. М. Ковалевского: «он меня „перемасонил“», стремление к защите орденом в случае преследования со стороны царского режима за свою общественно-политическую деятельность, романтический интерес, расчеты революционно-политической тактики. Отрицая необходимость обряда, насмешливо называя его «журавлиными танцами и азбукой для глухонемых», писатель, тем не менее, в ряде случае считал его «серьезно-ответственным». Активно работал Амфитеатров в ложе в течение 1905–1907 гг., о чем свидетельствуют документы, отложившиеся в РГАЛИ[119]. Позже, очевидно, разочаровавшись в политических возможностях масонства, отошел от него.

Через месяц после посвящения Амфитеатрова в эту же ложу «Космос» был принят Евгений Васильевич Аничков (1866–1937), ведущий свою родословную от ветви дворян Аничковых Новгородской губернии, известной с XVII в.[120] Его отец был майором армейской пехоты, мировым посредником, почетным мировым судьей. Позже он окончил Военно-юридическую академию, служил военным судьей в Вильно и Тифлисе, затем снова вернулся в строй. Василий Аничков был человеком литературно образованным, в молодости – страстным актером-любителем. На этой почве был знаком с Григоровичем, Тургеневым, Достоевским[121].

Е. В. Аничков поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета, где стал учеником А. Н. Веселовского. Однако через год он был исключен из университета за участие в студенческих беспорядках и в течение двух лет отбывал воинскую повинность на Украине, где изучал местный фольклор и крестьянскую жизнь, что позже помогло ему в научных изысканиях. В 1889 г. «воин» снова был принят в альма-матер, закончил ее в 1897 г. и был оставлен для подготовки к профессорскому званию[122]. В начале XX в. Аничков работал секретарем Русской высшей школы общественных наук в Париже. В 1904 г. он вместе с А. В. Тырковой был арестован за провоз через русско-финляндскую границу 300 экземпляров «Освобождения». Суд над ним был первым процессом над либеральной русской интеллигенцией. Аничков достаточно глубоко воспринял идеи масонства и пронес их через всю свою жизнь.

В мае 1905 г. в «Космос» вступил еще ряд соратников М. М. Ковалевского по Русской высшей школе общественных наук. В частности, «угрюмый и одинокий» Юрий Семенович Гамбаров (1850–1920) – выходец из армянской семьи, профессор гражданского права Московского университета, как и почти все его братья по масонскому ордену не поладивший с российским начальством и вынужденный жить и работать за границей.

Иван Захарович Лорис-Меликов (1862–?) – племянник некогда всесильного «диктатора сердца» М. Т. Лорис-Меликова, врач, работавший в Пастеровском институте, верный помощник М. М. Ковалевского во всех его начинаниях.

Михаил Иванович Тамамшев (?–1908) – управляющий Тифлисским банком, историк. Преподавал в Русской высшей школе общественных наук древнюю историю.

Александр Семенович Трачевский (1838–1906) – выходец из купеческой семьи, крупный русский историк, автор целого ряда гимназических учебников. А. С. Трачевский, не будучи широко известен российской публике своей общественно-политической деятельностью, тем не менее был достаточно активно включен в нее. Несмотря на статус преподавателя великих князей, он был связан с «неблагонадежными элементами», находящимися под надзором полиции. Трачевский вместе с М. С. Маргулиесом принимал участие в создании Радикальной партии. Большой интерес историк проявлял к организации народного образования: в Одессе создал женские учебные заведения, вместе с женой организовал «Новую школу» с совместным обучением. Занимался издательской деятельностью, публицистикой, печатаясь в «Русской мысли», «Критическом обозрении», «Биржевых ведомостях»[123].

Известный русский поэт Максимилиан Александрович Волошин (1872–1932), судя по его дневниковым записям, стал масоном одной из парижских лож ВЛФ в мае 1905 г. В июле этого года он прочитал доклад в своей мастерской «Священное Жертвоприношение». Через три месяца у поэта наступило охлаждение к ордену. В одном из своих писем он сообщал: «Мое масонство, то, которое я видел, кажется мне поверхностным и ненужным. Я не знаю, как мне теперь быть с моим масонством»[124]. Поэт увлекся теософскими исканиями и отошел от ордена.

Крупным деятелем масонского движения стал Василий Алексеевич Маклаков (1870–1957). Он вышел из очень интересной российской семьи. Его мать принадлежала к богатой культурной семье стародворянского склада. Единственная дочь состоятельных родителей, она получила прекрасное домашнее образование: свободно владела тремя иностранными языками, была ученицей знаменитого пианиста Фильда. Отличалась глубокой религиозностью. Она умерла в 33 года, когда Василию было 11 лет. Дед Маклакова по отцовской линии, «живописный старик с длинными белоснежными волосами», очень способный, легко увлекающийся человек, постоянно менял род своих занятий. Начинал как врач, увлекся петушиными боями, для чего вывел особую породу петухов, изобретал вечный двигатель, беспроигрышную систему игры в рулетку, заводил молочное хозяйство с сыроварнями, написал драму «Богдан Хмельницкий», поставленную в Малом театре, на старости выучил английский и переводил Шекспира. Отец Маклакова был музыкален, хорошо играл на скрипке. Он окончил Московский университет, стал профессором офтальмологии, автором научных трудов по своей специальности, членом разнообразных ученых обществ. Василий Маклаков являлся гласным Московской городской думы и губернского земства и вообще был в Москве фигурой заметной и уважаемой. Он был патриотически настроенным, в меру верующим, либеральным. По описанию сына, отец – дворянин, но по духу скорее принадлежал к интеллигенции. Он и его друзья являлись сторонниками реформ 1860–1870-х гг., выступали за доведение их до конца, до «увенчания здания», то есть за конституцию. К миру «обиженных судьбой» они относились без высокомерия, не считая их «быдлом», а себя «белой костью», ценили в себе культуру и образованность, выступали за распространение их в народе. Народофильские учения считали просто несерьезными, революционные – опасными и мешающими делу реформ. Вторым браком отец Маклакова женился на Лидии Филипповне Ломовской. Она окончила 2-ю московскую женскую гимназию, посещала математический факультет женских курсов, оставила его для занятий литературой, стала писательницей, выступавшей под псевдонимом «Л. Нелидова» или «Л. Н.». Ее произведения – сборник сказок «Радость», повесть «Девочка Лида», рассказ «Полоса» и др. – пользовались большой популярностью и неоднократно переиздавались. Мачеха вела большую общественную работу: была членом многих обществ и организаций, устраивала лекции, концерты, чтения, вела обширную переписку с общественными и литературными деятелями, в частности с Г. А. Лопатиным и Г. И. Успенским. В юности она была близка к революционным кругам[125].

Домашнее образование Василия Маклакова было типичным для дворянских отпрысков. Дома учили грамматике, арифметике, географии, истории, музыке. В специальной детской библиотеке были книги Ф. Купера, В. Скотта, Ж. Верна. С гувернанткой Василий «научился свободно болтать по-французски», позже появилась англичанка. Немецкому, по воспоминаниям Маклакова, учились плохо, немецких учителей не любили, тем не менее, Шиллера он мог читать в подлиннике. Как и во многих других семьях, учением руководила мать. С ее смертью домашнее обучение закончилось[126]. Его отдали в 5-ю московскую гимназию. О гимназических годах у Маклакова остались двойственные впечатления: «Общение с товарищами меня до известной степени мирило с гимназией, и я был рад, что ее проходил… Но сама классическая гимназия ее худшего времени, эпохи реакции 80-х годов, оставила во мне такую недобрую память, что я боюсь быть к ней несправедливым»[127]. Гимназист учился отлично, «не был ленив, имел хорошую память», древние языки его не отталкивали. В выпускной характеристике было отмечено, что он «с особенной любовью занимался изучением труднейших отделов грамматик древних языков». Его выпускная работа по латинскому языку была признана лучшей в округе, но золотую медаль он не получил в связи с «дурным поведением»[128].

В. А. Маклакова, как и многих людей его времени, университет привлекал «не специальными знаниями, которые в нем преподавали… а казался обетованной землей, оазисом среди мертвой пустыни»[129]. Выбор факультета вследствие этого представлялся делом второстепенным. В пику учителям гимназии, ожидавшим от него поступления на филологический факультет, юноша выбрал естественный. Разочарование не замедлило сказаться. Изучение анатомии, ботаники, других специальных дисциплин оказалось для него делом скучным. Студента больше привлекали лекции на других, гуманитарных факультетах. В 1890 г. Маклаков за участие в студенческой сходке был арестован и исключен из университета. Благодаря хлопотам отца в университете удалось восстановиться, заодно сменив естественный факультет на исторический. К занятиям историей он был достаточно подготовлен, прочитав ранее Тита Ливия, Геродота, Фукидида, книги о французской революции, сочинения Ламартина, Луи Блана, Ламенне, прослушав лекции В. О. Ключевского. Под руководством одного из крупнейших русских медиевистов П. Г. Виноградова Маклаков стал серьезно заниматься наукой. Уже в студенческие годы он опубликовал статью «Об избрании жребием в Афинах». Курс исторического факультета был окончен с дипломом первой степени. Но Маклаков к этому времени внутренне стал сознавать, что научная карьера не для него, что он по своей натуре не кабинетный ученый, ищущий истины ради ее самой, что несмотря на первоначальный успех жилки настоящего ученого у него нет. К тому же в 1895 г. в возрасте 57 лет скончался отец, встал вопрос о заработке. В новых жизненных условиях Маклаков решил стать адвокатом. Это было продиктовано не только материальными соображениями. «Мой короткий жизненный опыт, – писал он, – открыл мне… что главным злом русской жизни является безнаказанное господство в ней „произвола“, беззащитность человека против „усмотрения“ власти, отсутствие оснований для защиты себя». «В торжестве „права“ над „волей“ – сущность прогресса, – размышлял Маклаков. – В служении этому – назначение адвокатуры». Для того чтобы стать адвокатом, было одно «маленькое» препятствие – нужен был диплом юридического факультета. В 1896 г. после трехмесячной подготовки Маклаков экстерном сдал экзамены за весь курс юридического факультета, до конца жизни считая это своим главным «спортивным достижением». В 27 лет он начал адвокатскую карьеру[130].

На студенческой скамье Маклаков включился в общественную жизнь, хотя время его обучения в Московском университете пришлось на период контрреформ, когда студентам запрещались всякие действия, носящие корпоративный характер, и каждый студент подписывал обязательство не участвовать в «обществах». Тем не менее Маклаков явился одним из организаторов московского землячества университета, панихиды по скончавшемуся 17 октября 1889 г. Н. Г. Чернышевскому. Мечтой Маклакова было создание легальной студенческой организации, наподобие произведшей на него столь большое впечатление парижской ассоциации студентов, поэтому во время студенческих беспорядков 1890 г., начавшихся в Петровской академии и поддержанных университетом, он пытался уговорить своих коллег «не губить начатого дела», то есть формирования разрешенного студенческого общества. Однако он был арестован вместе со всеми, помещен в Бутырскую тюрьму по обвинению в принадлежности к «социал-революционной партии» и исключен из университета. После восстановления в нем Маклаков стал председателем хозяйственной комиссии при университетском хоре и оркестре – подобии органа самоуправления. Именно с деятельностью этой комиссии связана первая большая публичная речь будущего адвоката. Во время голода 1891 г. он предложил сбор от традиционного концерта в пользу неимущих студентов передать голодающим. Наслушавшись во Франции первоклассных трибунов и начитавшись речей Мирабо, Маклаков убедил членов комиссии в отстаиваемом им предложении и получил репутацию прославленного оратора. Однако, как и любое общественное начинание, это не понравилось начальству, и передача средств голодающим была запрещена. В это же время он сблизился с «народолюбцем» Любенковым, у которого познакомился со многими будущими деятелями освободительного и конституционного движения. В студенческие же годы Маклаков пережил увлечение толстовством. И одно лето провел в колонии почитателей учения, конец которой был закономерен: крестьяне, узнав, что господа очень добрые и злу не противятся, для начала «увели» у колонистов лошадь, а затем пришли и за всем остальным. Несмотря на разочарование в практическом применении учения Льва Николаевича, к самому Толстому Маклаков до конца жизни испытывал глубокое уважение, был дружен с ним и его семьей. Отмечал глубокое влияние его идей на становление своего мировоззрения. Общественный темперамент Маклакова привел его в освободительное движение. Во время своих регулярных пасхальных и рождественских поездок за границу, начатых с 1897 г., он делал доклады о положении в России перед специально приглашенной публикой, собиравшейся у П. Б. Струве, М. М. Ковалевского, народника К. В. Аркадского (Добриновича). Несколько позже Маклаков стал сотрудничать с «Освобождением», доставляя в журнал материалы и документы. В России он вошел в либеральный кружок «Беседа», заняв в нем должность секретаря. Сам Маклаков начинал отсчет своей политической деятельности с учредительного съезда кадетской партии, на который, как и в ее центральный комитет, он, по собственному мнению, попал «по недоразумению». Однако затем «от всей души принял участие» в ее работе.

В. А. Маклаков вступил в масонский орден под непосредственным влиянием и при посредничестве М. М. Ковалевского. Диплом парижской ложи «Масонский Авангард» Великого Востока Франции, выданный Маклакову, свидетельствует о его вступлении в братство 18 апреля 1906 г., причем сразу в 3-ю масонскую степень мастера[131], что, в принципе, допускалось правилами ордена. Однако переписка Маклакова с Ковалевским показывает, что дело обстояло несколько иначе. В письме от 3 мая 1905 г. (это была среда) Ковалевский пишет своему адресату: «Многоуважаемый Василий Алексеевич! Прошу Вас быть у меня в пятницу в 4 часа. Придут масоны, и Ваш прием в ложу может состояться в понедельник»[132]. Пятница выпадала на 5 мая, следовательно, понедельник – на 8. В письме от 17 мая Ковалевский обращается к Маклакову по масонскому обычаю «Дорогой собрат»[133], что свидетельствует о вступлении последнего в орден между 4 и 17 мая 1905 г. (скорее всего, как и планировалось, 8 мая в неизвестную масонскую ложу). В апреле же 1906 г. он перешел в «Масонский Авангард», получив к этому времени степень Мастера, что и засвидетельствовал масонский диплом.

Верность масонским идеалам и принципам Маклаков пронес через всю жизнь. Он стал одним из основателей масонства в России. На его квартире происходила инсталляция ложи «Возрождение» в мае 1908 г. высокопоставленными эмиссарами Великого Востока Франции. Ими же он был возведен в 18-ю степень.

На сегодняшний день не обнаружено прямого влияния М. М. Ковалевского и его группы на вступление в масонский орден известного петербургского общественного деятеля Евгения Ивановича Кедрина (1851–1921), Сергея Андреевича Котляревского (1873–1939), Василия Ивановича Немировича-Данченко (1844–1936). В 1889 г. Е. И. Кедрин был избран гласным Петербургской городской думы и оставался им в течение 15 лет. Прославился своими разоблачениями дельцов городского хозяйства, за что дважды подвергался остракизму Думы. 8 января 1905 г. вместе с А. М. Горьким и другими представителями русской интеллигенции пытался предотвратить расстрел рабочих, был арестован и просидел около двух месяцев в Петропавловской крепости[134]. Позднее он был избран депутатом I Государственной думы. Кедрин был принят в парижскую ложу «Реформаторы» Великого Востока Франции 15 июня 1905 г.

Ученик В. И. Герье по Московскому университету С. А. Котляревский проживал в начале XX в. во Франции, где готовил диссертацию по французской истории. В мае 1905 г. он вступил в ложу «Гора Синайская» ВЛФ, получив сразу первые три масонские степени.

Вас. И. Немирович-Данченко – сын казака-малоросса, участника ермоловских завоеваний, и армянки, старший брат известного позже основателя Московского художественного театра – в начале XX в. был популярнейшим журналистом, публицистом, писателем. В апреле 1905 г. он вступил в ту же ложу, что и С. А. Котляревский, и, как и он, прошел сразу три степени посвящения[135].

Обращает на себя внимание тот факт, что все россияне, вступившие во французское масонство, были активистами общественного движения. Все они находились в оппозиции к царскому правительству и видели свой идеал в западноевропейских порядках. Все испытывали интерес к новому, необычному, неизведанному. Вступление в масонство являлось для них включением в общественное движение, а так как в условиях самодержавного авторитарно-полицейского государственного устройства любое независимое общественное движение неминуемо становится политическим, то и участие россиян в масонском движении с самого начала принимало политическую окраску. Е. И. Кедрин высказывал свои взгляды на желательность тесной связи российского освободительного движения и масонства. Политическим вопросам были посвящены «зодческие работы» М. М. Ковалевского. Например, 21 февраля 1905 г. он выступил на заседании ложи «Космос» с докладом «Проект российской конституции и земство», 16 января 1906 г. – о российской революции[136].

Обнаруженная в РГАЛИ речь А. В. Амфитеатрова в ложе «Космос» имела явную политическую направленность. Речь помечена архивистом 1905 г. Текст написан карандашом, четким почерком, на французском языке, не имеет окончания. Писатель напомнил о роли масонства в расшатывании сил авторитаризма в XIX в., подчеркнул значение королевского искусства в современной Франции в защите принципов правового государства и прав человека. В речи отмечено вступление значительной группы русских друзей свободы, в которую входил и оратор, в масонство. Определено положительное значение некогда существовавших в России масонских лож тем, что они дали стране декабристов, а русскому образованному обществу – первые политические уроки. С точки зрения писателя, в сознании темного русского мужика масон – это странный человек, который живет для общества, забывая о своих собственных интересах. Писатель выражал надежду, что масонство как феномен более высокой цивилизации установит свой моральный контроль над русской революцией, сыграет положительную роль в становлении будущей республиканской России. Особое внимание в речи уделено современному политическому положению в России и русско-французским отношениям. Амфитеатров выразил сожаление о наличии союза демократической Франции с русской деспотической автократией, призвал франкмасонство оказать поддержку делу российской свободы и выразил надежду, что после победы русской революции союз республиканской Франции и республиканской России окажет благотворное влияние на всю европейскую ситуацию[137].

В то же время следует отметить, что все вышеперечисленные лица прошли школу французского, подлинного масонства, которое никогда не замыкалось в рамки чистой политики, всегда уделяло большое внимание вопросам культуры, филантропии, нравственного самосовершенствования.

Россияне, по тем или иным причинам проживавшие за границей, прежде всего во Франции, вступали в масонские ложи по различным причинам. М. А. Бакунин пытался использовать масонство для «дела», то есть революционно-анархического переворота. Друга М. А. Бакунина и А. И. Герцена Н. И. Сазонова, наоборот, привело в масонство разочарование в революционных действиях. Г. Н. Вырубов, Е. В. де Роберти вступили в орден вследствие своей глубокой интегрированности в западную культуру и жизнь. Г. Н. Вырубова, как и П. Н. Яблочкова, масонство привлекало поисками смысла жизни, путей морального самосовершенствования, высоким духовным потенциалом. Если первый из них был духовным наставником масонов круга М. М. Ковалевского, то второй – прежде всего «менеджером», заложившим практические основы русской масонской организации. У молодого Н. Н. Баженова превалировало, очевидно, любопытство, свойственное его любознательной натуре, заставлявшей его стремиться познать все новое. Позже масонство Баженова стало составным элементом его западничества, которое он неоднократно подчеркивал. В участии М. М. Ковалевского во французском масонстве можно выделить два периода. В 1888 г. его привели в ложу «Космос» полюбившиеся с юношеского возраста принципы свободы, равенства, братства, морально-интеллектуальные искания. Первые же трудности, связанные с функционированием ложи, с факторами бытового порядка, отдалили его от ордена. В начале XX в. возобновление масонской деятельности было вызвано идеями возрождения российского масонства сначала за рубежом, а впоследствии и на родине, использования его по примеру Франции для модернизации российской действительности. Ближайшее окружение М. М. Ковалевского вступало в братство под его мощным интеллектуальным и энергетическим воздействием, имея при этом свои собственные резоны и доводы, исходя из собственных теоретических и нравственных представлений, психологических особенностей натуры.

Обращает на себя внимание и то, что практически все россияне – адепты масонского ордена являлись высокоинтеллектуальными, талантливыми людьми, не нашедшими адекватного применения своих сил и способностей в своем отечестве. В то же время они приживались за границей, в западных условиях прежде всего вследствие соответствующей подготовки в детском и юношеском возрасте, глубокого восприятия западной культуры. Российские вольные каменщики находились в оппозиции существующему в стране политическому режиму, имели те или иные конфликты с Российским государством и отечественной бюрократией. Таким образом, масонство становилось для них, людей умеренных либеральных взглядов, вольно или невольно одной из форм проявления оппозиционности существующему государственному строю. Благодаря этому в масонстве россиян с самого зарождения выделялась мощная политическая струя, оно принимало более или менее ярко выраженную политическую окраску.

Начало первой русской революции ускорило реализацию планов М. М. Ковалевского по переносу масонства на русскую почву. Однако на практические рельсы дело организации масонских лож на территории России было поставлено только осенью 1906 г. По масонским правилам, ложа могла быть создана официально действующим орденом и группой вольных каменщиков, имеющих степень мастера. Образовывать ложу из имеющихся масонов «французского происхождения» было бессмысленно. Необходимо было создать базу, подготовить группу «профанов» – кандидатов. Вернувшись в Россию, Ковалевский начал активно вербовать в орден адептов. В апреле 1905 г. на съезде земцев он советовал П. Н. Милюкову не упустить благоприятной возможности использования «векового опыта масонства в организационной работе и в получении международной поддержки русскому либеральному движению»[138]. Примерно в это же время Ковалевский убеждал вступить в масонство И. В. Гессена. И тот и другой ответили отказом. Первый – очевидно, вследствие ориентации исключительно на политическую, партийную борьбу – рассматривал масонство как некую мистическую организацию. Второй – возможно, из-за отрицательного отношения к своему собеседнику и его облику. В своих воспоминаниях Гессен писал, что, едва успев поздороваться, Ковалевский, «добродушно разжиревший, с таким же жирным голосом», стал доказывать, что «только масонство может победить самодержавие». Автору воспоминаний Ковалевский напомнил «комиссионера, который является, чтобы сбыть продаваемый товар, и ничем не интересуется, ничего кругом не видит и занят только тем, чтобы товар свой показать лицом». Отрицательно оценивал Гессен и общественную деятельность Ковалевского, считая, что он «был вроде генерала на купеческих свадьбах», возглавляя массу всяких десятистепенных организаций[139].

Очевидно, дело с привлечением адептов шло туго, русской либеральной общественности в 1905–1906 гг. было не до масонства. Этим объясняется столь позднее начало практических работ по созданию отечественных лож. Определенная заминка произошла и у французских братьев. Во-первых, как видно из письма Н. Н. Баженова А. И. Сумбатову-Южину, во французском масонстве существовало соперничество между отдельными Послушаниями за влияние на русские дела[140]. Сомнения и разногласия по вопросу об опоре на тот или иной орден были и среди русских «детей вдовы», и «аспирантов»[141]. Это определялось видением путей развития российского «королевского искусства». Масонство Великой ложи Франции шотландского ритуала было ориентировано больше на внутреннюю работу по моральному самосовершенствованию, на культуртрегерство. Более социально ориентированный Великий Восток Франции интересовали общественно-политические вопросы и соответствующая деятельность. Наблюдалось и личное соперничество лидеров орденов. Соответствующие точки зрения на масонство были и у российских масонов. Причем, как показали дальнейшие события, большинство из масонов «французского происхождения» внутренне склонялись к варианту Великой ложи, но объективная ситуация в России и во французском масонстве привела к иному пути. В конце концов патенты на открытие масонских «работ» были получены от обоих орденов[142], но ставка была сделана на Великий Восток, что опять-таки является лишним доказательством изначальной большой политизированности отечественного масонства.

11 января 1906 г. М. М. Ковалевский на бланке масонского журнала «Акация» направил письмо в Великий Восток Франции, написанное от руки на французском языке, с просьбой о разрешении открыть от имени ордена масонские ложи в Москве или Петербурге. Следовательно, он не знал еще точно, где будут открыты мастерские, кто из кандидатов будет посвящен, и значительного контингента желающих вступить в масонство у него не было. Письмо было получено и зафиксировано в канцелярии Великого Востока от 13 января 1906 г. под входящим номером 766[143].

Создать же первую в XX в. масонскую ложу на территории России удалось только через 10 месяцев, что свидетельствует о сложности формирования контингента российского масонства. Протокол об учреждении на Востоке[144] Москвы ложи «Возрождение» помечен 15 ноября 1906 г. Она была образована уже известными нам лицами, вступившими во французское масонство. Руководителем ложи (на французском языке – Venerable, на русском – Досточтимый Мастер) стал масон с двадцатилетним стажем Н. Н. Баженов. Правда, нам не известно, участвовал ли он в масонском движении после своей инициации на рубеже 1884/85 гг. Должности Первого и Второго стража (ближайших помощников руководителя), а также оратора и секретаря заняли, соответственно, В. А. Маклаков, Е. В. Аничков, С. А. Котляревский, Вас. И. Немирович-Данченко. Кроме них, учредителями были обозначены также М. М. Ковалевский, Ю. С. Гамбаров, Е. В. де Роберти. Подписи последних двух лиц в протоколе отсутствуют[145].

Руководитель московского масонства был известным во второй столице общественным деятелем. Большой любитель театра, знаток литературы, читавший наизусть Бодлера и Верхарна, он был знаком со всей художественной Москвой, устраивавшей у него свои шумные вечера[146]. Несколько лет Баженов возглавлял Московский литературно-художественный кружок, объединявший творческий бомонд[147]. Он был членом многих русских и иностранных обществ; у себя на родине, в Харьковской губернии, был почетным мировым судьей, почти десятилетие на рубеже веков занимал должности уездного и губернского земского гласного[148], был активным поборником отмены смертной казни. Пытался Баженов играть роль и в политической жизни страны. После Цусимского сражения он устроил совещание, на котором поставил вопрос о необходимости активных действий со стороны российской общественности. Много позже участник этого мероприятия В. А. Маклаков так оценил его: «Может быть, именно потому, что ни с каким направлением Баженов тесно связан не был и ни в ком не имел принципиальных врагов, он не представлял себе трудности коалиционного съезда. Но его идея имела успех. После Цусимы стало ясно, что война нами проиграна… Ясно стало также, что продолжение войны для нашей власти уже не по силам. Попытки ее упорствовать в ведении войны могли привести к Революции… На собрании у Баженова было решено собрать вновь земский съезд, и от имени всей земской России поставить Государя лицом к лицу с той ответственностью, которую он брал на себя». Позже Баженов стал активистом кадетской партии. Однако его политические устремления всерьез не воспринимались. Выставляя свою кандидатуру на выборы в III Государственную думу, он набрал в Московском городском комитете кадетов два голоса, включая свой собственный[149]. Баженов постоянно находился под подозрением у русских властей. Его просьба о разрешении чтения лекций в Московском университете в качестве приват-доцента вызвала панику в бюрократических сферах. Последовала переписка между попечителем Московского учебного округа, министром народного просвещения, московским обер-полицмейстером и министерством внутренних дел. Ее результатом стал вывод: «…ввиду имеющихся неблагоприятных указаний на политическую неблагонадежность доктора Баженова удовлетворение ходатайства просителя признается нежелательным»[150].

Баженов был человеком с явно завышенным самомнением. Например, добиваясь должности главного врача Преображенской больницы, он писал: «Откинувши в сторону ложную скромность, я думаю, что в смысле ценза я значительно превышаю всех остальных вероятных кандидатов». Далее последовало многостраничное описание своих разнообразных профессиональных и личных достоинств, где чаще всего встречалось местоимение «я»: «Я известен как строитель и организатор…» и т. д.[151], упрекали масона-психиатра и в болтливости.

Несмотря на свою популярность в определенных московских кругах, Баженов был недостаточно серьезной фигурой для серьезного дела, что не могло способствовать утверждению и укреплению российского масонства.

В списке членов ложи «Возрождение» после указанных выше лиц через небольшой пропуск значится единственная новая фамилия. Это Давид Осипович Бебутов (1859 – не ранее 1916). Очевидно, он стал первым в XX в. россиянином, посвященным в масонство на территории отечества. Род Бебутовых начался от Ашхар-Бека, тифлисского мелика (градоначальника), в царствование грузинского царя Теймураза II. Внук Ашхар-Бека Иосиф Васильевич во время присоединения Грузии к России получил титул надворного советника. Четверо его сыновей были военными. Среди них особо выделялся Василий Осипович Бебутов (1791–1858) – участник Отечественной войны 1812 г., кавказских войн, один из высокопоставленных чинов русской администрации на Кавказе[152].

Д. О. Бебутов был активным членом партии кадетов, возглавлял партийный Московский районный комитет в Петербурге, организовал клуб партии, снабжал ее деньгами. Он был известным коллекционером документов по истории общественного и революционного движения в России, финансировал и организовал издание за границей книги В. П. Обнинского «Последний самодержец» – очерков жизни и царствования Николая II[153].

Бебутов стал одним из наиболее активных функционеров русского масонства. Он был секретарем петербургской ложи «Полярная звезда» и Верховного совета – прообраза Российской Великой ложи, представлял российское масонство за рубежом. Во Франции он получил 18-ю степень посвящения и стал председателем Совета 18-го градуса в России. На квартире Бебутова проводились масонские заседания и прием новых членов[154].

Анализ масонских воспоминаний князя создает образ человека достаточно ограниченного, но самоуверенного, с апломбом и примитивной безапелляционностью суждений[155]. Многие сотоварищи Бебутова упрекали его в болтливости, а некоторые подозревали в связях с Охранным отделением. Провокаторство в это время было подлинным бичом почти всех политических и общественных организаций. Как бы то ни было, стремление большинства братьев освободиться от фигур Баженова и Бебутова явилось одним из серьезных поводов к ликвидации русских масонских лож.

Понимая слабость и шаткость своих позиций, активисты российского масонства стремились организовать посвящение новых адептов во Франции, где они могли получить опыт, понять и усвоить традиции подлинного классического масонства. Н. Н. Баженов в письме к А. И. Сумбатову-Южину писал: «По многим причинам, о которых я тебе расскажу при свидании, желательно, чтобы возможно большее число наших членов было посвящено за границей в других уже устоявшихся ложах»[156].

Одним из элементов реализации такого плана стало посвящение Алексея Анатольевича Орлова-Давыдова (1871–1935) в одну из парижских лож Великого Востока Франции в январе 1907 г.[157]