Помоги проекту - поделись книгой:
Алексей не понимал, говорит ли он эти слова, или так думает. Сверху сыпалась земля, стенки окопа, вырытые на скорую руку, ощутимо тряслись — дощатые стенки просто не успели поставить. А еще он боялся за Рамуне, прикрывая ее своим телом и прижимая ее голову к своей груди — все же у него на голове надет стальной шлем, хоть какая-то защита от ударов комьев сухой земли и увесистых камней, что казалось, сами росли из негостеприимной литовской земли.
— Я люблю тебя, люблю…
Девушка горячечно шептала ему в ответ, и старалась поцеловать шею. А он, оглохший от взрывов, со слезящимися от пыли глазами, гладил ее щеку грязной ладонью и хотел, чтобы этот обстрел прекратился. По всей видимости, у немцев либо была хорошая разведка, или кто-то из литовцев, а непримиримых врагов советской власти было среди них много, как и хватало ненавидящих русских — так что враг знал, что здесь возводятся укрепления и нанес по ним превентивный удар артиллерией.
Неожиданно стихло, Алексей отряхнул с себя землю, наклонился и чмокнул девушку в сухие потрескавшиеся губы, прошептал:
— Я люблю тебя. Надо оглядеться!
Встав в окопе, он осторожно посмотрел в замаскированную бойницу. Увиденное ему очень не понравилось — из Кретинги выехали два броневика с тонкими стволами пушек, что торчали из башен. Их сопровождало несколько мотоциклов с колясками — три их, или четыре, разглядеть было трудно — над дорогой стояла густая пыль. А еще выехало два грузовика, за каждым из которых, как пес на привязи, следом катилась и подпрыгивала маленькая пушка, очень похожая на советскую «сорокапятку».
— Плохи дела, ефрейтор, — в траншее появился взводный. — В первом и втором отделениях троих убило, но десять раненых, половина серьезно. У стрелков потери есть. Нужно за помощью посылать — сами не унесем товарищей, пусть хотя бы пару полуторок вышлют. У Дарбеная разведбат с броневиками, вроде наша пехота есть на грузовиках, опять же мотоциклистов там видели, и пушки с расчетами. Из 67-й дивизии…
— Я могу поехать, товарищ командир, у меня велосипед есть, — Рамуне сделала шаг вперед, и Зуев с удивлением посмотрел на нее — девушка уже отряхнула одежду, и поправила волосы.
— Съезди, товарищ, очень поможешь. Пусть пару машин вышлют, сюда по лощине, за кустарниками дорога есть — их не видно будет…
— Знаю здесь дороги, выросла тут, сама изъездила все с почтой. Проведу машины.
— Ты уговори командиров как-нибудь — бумаги я тебе дать не могу, да и печати никакой нет, сама понимаешь!
— Ничего, я постараюсь.
— Тогда иди, товарищ!
Рамуне посмотрела на Алексея — и он понял — если литовка не найдет им помощь, то вернется из чистого упрямства. А девушка уже побежала по траншее, пригибаясь, и скрылась за поворотом…
Броневики приближались, расстояние до них было великовато — метров семьсот — когда по ним ударили пулеметы, и вразнобой стали стрелять из винтовок. Один из мотоциклов свалился в кювет, другой рванул обратно, а третий спрятался за угловатым броневым корпусом. Следовавшие на отдалении машины остановились, не проехав метров двести до своих броневиков, пушки отцепили, и поставили на позицию. По расчетам стреляли, Зуев видел, как упал один из германских артиллеристов, однако пули обороняющихся не причиняли ощутимого вреда — далековато все же, люди по размеру были похожи на копошащихся муравьев. И через минуту по хорошо видимым дотам стреляли и противотанковые пушки, и тонкие орудия броневиков буквально выплевывали снаряд за снарядом.
— Да что они бетонным стенам сдела…
Ефрейтор осекся, сообразил — пробить бетонную стенку даже трехдюймовка в упор не сможет, зато широченную амбразуру, размером полметра на полметра, где вместо броневых щитов мешки с песком, даже такая мелкокалиберная артиллерия сможет не только попасть, но и наделать дел. Ведь попади даже такой маленький снаряд в цель, он легко пробьет ненадежную преграду и начнет рикошетировать от стенок, поражая раскаленным металлом живую плоть укрывшихся там красноармейцев из гарнизона дота. И действительно — минут через пять оба бетонных сооружения прекратили стрельбу, затихли, а из окопов ДП давали короткие очереди — берегли патроны, лишь надеялись на удачу — вдруг удастся зацепить врага.
— Там кровавая каша, Зуев, — младший лейтенант Иволгин был бледен, и с трудом удерживал тошноту, разевая рот. — Уровцы насмерть побиты, а раны страшны. Три «максима» в хлам, один вынесли — с него можно стрелять. Теперь в эти бетонные ловушки никто не полезет — это верная смерть. Сейчас нам жара зададут…
Взводный осекся, и было отчего. Вражеский броневик содрогнулся, из него вырвались клубы черного дыма. А вот перед грузовиками взметнулась земля от разрывов, в метрах ста. Немцы засуетились у своих пушек, и вот тут их накрыли разрывы — судя по всему, взрывались трехдюймовые гранаты. Расчеты раскидало, один грузовик зачадил. А невидимые пушки все били и били, причем точно — кто-то корректировал артиллерийский огонь неизвестной батареи, оказавшийся спасительным для бойцов обреченного участка укрепрайона, уже чувствовавших свою близкую смерть.
— Свои на выручку пришли!
— Наши броневики идут!
По дороге катили два броневика БА-10, за ними вначале двигался, а затем встал маленький БА-20, радийный, с поручневой антенной на корпусе. И разделались башенные «сорокапятки» с оставшимся вражеским броневиком быстро — не прошло и полминуты, как тот уже весело горел, выплескивая красно-черные языки пламени…
— Хорошая у тебя невеста, ефрейтор, по-доброму завидую. Мы ведь отступать собирались, как и батарея, когда она к нам добралась. Ругалась, требовала — мы и пришли на выручку. Успели вовремя — так что женись на своей спасительнице немедленно! А то много желающих найдется!
— Никому ее не отдам!
Старший лейтенант в танковом комбинезоне и шлемофоне на голове, усмехнулся, глядя на Алексея, и на прижавшуюся к нему, совершенно счастливую Рамуне. На пять грузовиков, причем не полуторок, а трехтонных ЗИСов, грузили раненых, в кузова садились уцелевшие стрелки и строители. Убитых наскоро похоронили в траншеях, сняв с них медальоны и забрав документы. Быстро собрали оружие и патроны убитых красноармейцев, а прибывшие так вовремя на помощь разведчики захватили в плен несколько оглушенных немцев, и разжились трофеями, среди которых оказалась уцелевшая противотанковая пушка.
Странно — но немцы не стреляли где-то четверть часа, но стоила грузовикам отъехать на километр, как на оставленных позициях буквально вздыбилась земля от многочисленных разрывов…
Комендант 21-го укрепрайона дивизионный комиссар Николаев.
— Отразили за день пока девять воздушных налетов, товарищ дивизионный комиссар. В первом, что произошел в три часа пятьдесят семь минут, наши истребители сбили один бомбардировщик противника, экипаж выпрыгнул на парашютах и был взят в плен. Второй бомбардировщик разрушен прямым попаданием зенитки прямо над Батским аэродромом, и рухнул на поле — все немцы погибли. В течение дня был уничтожен истребителями еще один вражеский бомбардировщик — упал в либавское озеро, пилот, обер-лейтенант, взят в плен, остальные члены экипажа утонули. Еще несколько вражеских самолетов были подбиты, и ушли дымя. Летчики утверждали, что их сбили, но пока места предполагаемых падений не установлены.
Начальник штаба ВМБ капитан 3-го ранга Радкевич говорил спокойно, а вот начальник штаба 148-го ИАП, после последних произнесенных слов, выглядел весьма смущенным.
— А каковы наши потери?
— Один истребитель сбит противником над городом, товарищ дивизионный комиссар, пилот выпрыгнул с парашютом. Еще два И-153 погибли при штурмовке вражеских войск у Кретинги, о судьбе летчиков ничего не известно, но видели, что один из них успел выпрыгнуть и раскрыть парашют — это произошло южнее Дарбеная.
— Там есть наши войска, надеюсь, спасут.
— И еще один истребитель скапотировал рано утром при перелете от Паланги в Либаву на Батском аэродроме — колеса попали в воронку, самолет восстановлению не подлежит. Еще пять «чаек» получили повреждения — их можно отремонтировать за несколько дней. Всего на штурмовку вражеских колонн вылетали три раза силами по одной, а в последнем налете сразу двух эскадрилий. По докладам пилотов потери противника значительные — несколько грузовиков, два орудия, до роты пехоты.
— Хорошо бы, — пробормотал Серафим Петрович, еще с «зимней войны» знающий, как любят преувеличивать свои победы летчики. И посмотрел на Радкевича — моряк ответил понимающей улыбкой и доложил:
— Три МБР из 43-й эскадрильи бомбили немцев у Паланги, еще пять летали на бомбежку вражеских колонн у Дарбеная — два самолета повреждены. Три раза отправляли экипажи на разведку в море — один не вернулся с боевого задания, по всей видимости, сбит истребителями противника.
— Это война, и потери на ней, к сожалению, неизбежны. Но хорошо, что у нас есть целых сорок пять исправных истребителей — я ожидал гораздо худшего. Благодарю вас, товарищи, за доклады, и не смею задерживать, у нас всех масса дел.
Обменявшись на прощание крепкими рукопожатиями с летчиком и моряком, Николаев уселся за стол. С Радкевичем Серафим Петрович переговорил заранее — начальник штаба ВМБ интересовался ходом боевых действий на южном направлении, и словами коменданта 41-го укрепрайона был полностью удовлетворен.
Сам дивизионный комиссар дотошно опросил его о ситуации в городе и гавани. В целом, в Либаве войну встретили спокойно, подняли по тревоге гарнизон, система ПВО была полностью готова встретить вражеские бомбардировщики за десять минут до их появления над Батским аэродромом, провести бомбежку которого немцы так не смогли толком за целый день, но старались, этого у люфтваффе не отнимешь. Зато Виндаву бомбили всего один раз — значит, самолетов у немцев все же недостаточно, чтобы быть везде одинаково сильными, а это внушало надежду.
Попыталась выступить под утро вражеская агентура — «айзсарги» собрались на кладбище, где выкапывали оружие. Однако усиленные комендантские патрули окружили повстанцев, а прибывшие на машинах пограничники при помощи милиции разгроми в коротком бою инсургентов — восемь из них были убиты на месте, семнадцать изловлены и взяты в плен. Нескольким мятежникам удалось сбежать, и сейчас велся их розыск.
В городе сохранялось полное спокойствие, никаких проявлений паники не наблюдалось. Был создан городской и уездный комитет обороны, принявший на себя решение множества вопросов. Началась эвакуация — в первую очередь вывезли эшелоном до Риги всех эвакуированных из Паланги детей, в сопровождение назначили моряков — прибывшие в Либаву на стажировку мичмана были ценным для флота ресурсом, и Клевенский был удивлен, когда приехавший комендант сказал ему об этом. Так что выдали без пяти минут командирам РККВМФ по винтовке и двадцать патронов, из числа хранившихся на складе вооружения бывшей латвийской армии, и отправили в Ригу — а в пути они должны были обеспечить охрану, мало ли что.
Железнодорожники спешно формировали составы, даже стали ставить на польские вагоны колесные пары для советской, более широкой колеи. И завтра должны были уйти на Ригу несколько составов с эвакуированными жителями. Необходимо было вывезти семьи военных и совслужащих, а также необходимое и ценное оборудование.
Ушли час назад на восток транспортеры с мощными 180 мм пушками — пришел приказ командования КБФ о выводе из города 18-й артиллерийской железнодорожной батареи. Из гавани в сопровождении катеров охранения вышло в Ригу больше десятков транспортов, а также несколько подводных лодок из бригады, что были полностью готовы к ведению боевых действий. Сейчас спешно готовились к выходу в море боевые корабли, которые стояли на ремонте на заводе «Тосмаре», и главным из них были эсминец «Ленин», две средние подводные лодки типа «С» и ледокол «Силач». Требовалось лишь время, и ситуация на южном направлении позволяла надеяться, что два-три дня еще будет выиграно…
— Товарищ дивизионный комиссар! Только что позвонил в штаб майор Зайцев, я вернулся обратно и командир мне сказал, что из дивизии, ссылаясь на штаб ВВС фронта, из которого поступил приказ, нашему полку надлежит перелететь на аэродром под Ригой! Якобы существует угроза, что немцы захватят наш аэродром!
Майор был бледен, эта новость оглушила его не меньше, чем Николаева. Серафим Петрович сцепил зубы, чтобы не выругаться. Дрожащими пальцами закурил папиросу и принялся вслух размышлять:
— А вам не кажется, товарищ майор, что весь день командование и штаб ВВС отдает какие-то донельзя странные приказы. До полудня категорически запрещают вести боевые действия против вражеской авиации, потом запрет снимают, и опять вводят иной — наносить штурмовые удары по колоннам противника. Да, сколько раз сегодня майора Зайцева грозили отдать под суд за невыполнение приказов, за то, что он осмелился начать воевать с немцами в воздухе по приказу начальника гарнизона?!
— Два раза, товарищ дивизионный комиссар!
— А сейчас приказывают начать перебазирование, когда враг далеко от города. А это значит, что целый истребительный полк, полностью боеспособный, одержавший первые победы над врагом, вынужден будет бросить неисправные боевые машины и перелететь, а все его наземные службы отправятся следом автотранспортом. Скажите мне честно, майор — на сколько дней ваш полк выпадет из боевой работы и не сможет наносить эффективные удары по врагу?!
— Как минимум сутки, товарищ дивизионный комиссар!
— Вот вам и ответ — эти приказы командования и штаба ВВС либо паникерство, или чистейшей воды вредительство, что не исключает предательства! Вверенный мне 41-й укрепрайон фронтового подчинения, а потому я могу напрямую связаться с Ригой!
Николаев снял трубку коммутатора УРа и сказал:
— Связь с Ригой есть? Меня надо соединить с членом Военного Совета фронта корпусным комиссаром Диброва. Как нет связи?! А связь с Москвой есть?! Есть! Соединяйте немедленно с Главпуром РККА, там я записал номер армейского комиссара 1-го ранга Мехлиса.
Николаев скривил губы, ему очень не хотелось делать этот звонок. Но ситуация того требовала, слишком много непонятных странностей было в приказах от командования ВВС Северо-Западного Фронта. Он поднял голову и посмотрел на побледневшего майора — все прекрасно знали, какая репутация была у начальника Главного Политического Управления РККА и народного комиссара государственного контроля. И то, что виновным он может сам оказаться, прекрасно понимал. И, тем не менее, посчитал, что поступает совершенно правильно, так как за эти несколько часов подобными приказами можно полностью дезорганизовать боевую деятельность авиации фронта.
— Я не могу перепрыгивать через голову вышестоящего командования как комендант 41-го укрепрайона, но звание дивизионного комиссара обязывает меня принять должные меры и немедленно сигнализировать о подобных случаях партийному руководству напрямую!
Глава 2
Цирава — Либава.
Комендант 41-го укрепрайона дивизионный комиссар Николаев.
— Товарищ капитан, — Серафим Петрович безразлично посмотрел на три «шпалы» в красных петлицах. В органах НКВД были введены специальные звания со знаками различия, совершенно не имевшие никакого соотношения с теми, что были приняты в армии. Так «сержант госбезопасности» носил в петлицах два «кубаря» армейского лейтенанта, а тот же лейтенант милиции на своих синих петлицах имел целую «шпалу», как обычный капитан пехоты или артиллерии. А вот два ромба, наподобие тех, что были у коменданта укрепрайона, дивизионного комиссара, равные прежнему комдиву или дивинтенданту, имел «старший майор» госбезопасности или милиции. Впрочем, в пограничных войсках или оперативных полках НКВД в ходу были звания, полностью аналогичные армейским, а также соответствующие им знаки различия.
— В стране на наступивший нынешний день 23-го июня объявлена мобилизация. В двух подчиненным вам батальонах аэродромного строительства имеется вольнонаемный состав, подлежащий призыву на военную службу. Я вынужден изъять его целиком и полностью для укомплектования частей гарнизона. Всех штатных сотрудников, имеющих специальные звания наркомата внутренних дел, мобилизация не касается. А потому вам надлежит немедленно собрать весь имеющийся у вас в подчинении вольнонаемный состав, подлежащий военной службе. Автомашины уже выехали из Либавы, а летние ночи короткие, к тому же сейчас они «белые» — нужно поторопиться. А потому ответьте — сколько у вас людей подлежащих призыву, чтобы позвонить в Либаву и вызвать дополнительный автотранспорт, если потребуется.
Возможно, в иное,
— Товарищ дивизионный комиссар, во вверенных мне 472-м и 473-м строительных батальонах почти три тысячи человек. Из них две тысячи двести заключенного на разные сроки контингента, находящегося под охраной, шестьсот человек вольнонаемных, и до двухсот так называемых «расконвоированных» — тех, кто характеризуется положительно, и кому до снятия судимости осталось не больше трех месяцев. Последних я также могу передать в ваше распоряжение, хотя это несколько нарушает принятый порядок. Требуется только заполнить необходимые документы. А заключенный контингент с ротой охраны будет вывезен в Ригу. Мне уже передали приказ немедленно прекратить строительство и быть готовыми к отправке — колонну автомашин вышлют завтра.
— А почему не сегодня?
— Требуется время на их сбор, а также для прибытия в Ригу мотострелкового полка из состава оперативных войск НКВД. Нападения «айзсаргов» участились, они сейчас ведут себя крайне активно.
— Ничего, задавим, — уверенно произнес Николаев. — В Либаве прошлой ночью они попытались выступить, но их перебили. А те, кого в плен взяли, уже в трибунале — и судить их будем по законам военного времени.
— Так и надо поступать, товарищ дивизионный комиссар. К сожалению, не могу вам отправить подкрепление — у меня всего одна рота, а охраняемый контингент требует повышенного внимания. Половина осужденных по политическим статьям, они ненадежны, многие из местных националистов и могут поднять бунт. Они ждут прихода немцев…
— Не дождутся, увозите эту публику, пусть поработают на благо страны в тыловых районах. Да, кстати, у вас в передаваемом вольнонаемном контингенте есть отбывшие кадровую службу в рядах РККА?
— Почти половина, товарищ дивизионный комиссар. Комначсостава запаса среди них и двух десятков не наберется. Другая половина комсомольцы — эти будут драться, вчера почти все подали рапорта с просьбой отправить их в части Красной Армии. Среди них много тех, про уже прошел курсы «осоавиахима» — «ворошиловских стрелков», имеющих значок парашютиста, водителей и даже трое окончивших аэроклубы.
— Отлично, этого нам и не хватало, — Николаев обрадовался — три сотни комсомольцев послужат прекрасным пополнением, особенно для пограничников — личный состав там всегда тщательно отбирали. А тут в рамках одного ведомства перейдут из разряда вольнонаемных в постоянный состав. И после паузы спросил:
— А что собой представляют, так называемые «расконвоируемые»?
— Из двух сотен в армии отслужила пятая часть, не больше. Осуждены по легким статьям, много бывших партийных работников или совслужащих. «Бытовики» в основном. Но есть и кадровые военные. Один летчик, бывший капитан, лишен ордена Красного Знамени. Вернулся из Испании в тридцать седьмом году, а супруга с любовником спуталась. Он его пристрелил, а ее ранил в ногу сгоряча.
— А почему ранил?
— Беременная была, вот и пожалел. Дали четыре года с учетом заслуг и полученного ранения — горел в истребителе, одержал над фашистами две победы — вот и приняли во внимание. Есть бывший майор — избил интенданта, старшего по званию в прошлом году.
— Суворов вообще предлагал за воровство их вешать после пяти лет службы — считал, что многие к этому времени проворуются!
— Так потому и дали год, а интенданту потом, после следствия «отвесили» семь лет. Есть еще старший лейтенант, танкист — утопил бронемашину, пьяный решил покататься на польском трофее, да попался на глаза начальству — дело «не замяли», а зря. Еще есть бывший военврач 3-го ранга — выявили недостачу медикаментов, после проверки выяснили, что лечил местных колхозников. Два года получил, а врач хороший — многих здесь лечит, не озлобился, через неделю на свободу досрочно должен выйти, нужные документы уже подписаны.
Николаев с интересом посмотрел на капитана — вполне нормальный человек, да и эмоции выражает искренне. И «подопечный» контингент знает, и правильно его оценивает. А этих командиров, над которыми судьба поиздевалась, он сам заберет с радостью — не трусы, не воры, не лодыри — таких в любой армии всегда хватает…
Несмотря на раннее утро, на укреплениях восточного сектора работали люди, а над городом высоко в небе прошлась тройка бипланов. Вчера вечером он дозвонился до секретариата ГлавПУра — с Мехлисом его, понятное дело не связали. Только доложил по существу дела дежурному по управлению, оставил «сигнал», как положено.
Через час смог связаться с членом Военного Совета фронта — телефонная связь с Ригой была восстановлена. Разговор пошел в повышенном тоне — с Петром Акимовичем совсем недавно, в марте, они резко не сошлись во мнениях. И как водится, счеты тогда были сведены. Однако на «съедение» Мехлис не отдал, оставил в дивизионных комиссарах, а то могли в военинженеры 1-го ранга обратно перевести, в старший начсостав, такое порой бывало, как и наоборот.
— Оставят или уберут, куда подальше… вплоть до трибунала…
Серафим Петрович тяжело вздохнул, хорошо понимая, что последствия для него могут быть самые печальные. Корпусной комиссар, судя по голосу, едва сдерживал нервозность, что свидетельствовало о том, что дела на фронте идут чрезвычайно плохо — а ведь всего первый день войны. И сам по себе возникал вопрос — а что будет дальше?!
Однако Николаев не побоялся привести все свои доводы, охарактеризовав противоречивые приказы штаба ВВС, не стесняясь в эпитетах. Ради дела он и пошел на конфликт снова, но своего добился — через полчаса приказ о перебазировании 148-го ИАП был отменен…
Командир 67-й стрелковой дивизии генерал-майор Дедаев.
— Все три строительных батальона переформировал в стрелковые — соответственно в 3-й, 5-й и 8-й. Взамен выбывших в состав твоего 41-го укрепрайона. Провел выборку специалистов — связистов, артиллеристов, саперов и прочих, распределив их по частям дивизии. Вот и все — с подходом 114-го полка из Виндавы, надеюсь, железнодорожники тут не подведут, послезавтра сведу уже полнокровную дивизию в один кулак. Сейчас без малого пять тысяч бойцов и командиров в части влил, каждый час новые группы и даже целыми подразделениямиподходят, на границе наши дела приняли скверный характер, Серафим Петрович.
Николаев смотрел на него воспаленными от недосыпа красными глазами, вертя в пальцах карандаш. Перед каждым стоял стакан крепко заваренного чая. Пепельница была заполнена окурками.
— Смотри что получается — 10-я дивизия своим правофланговым полком отошла от Кретинги на девять километров, и пока держит оборону на тыловом рубеже 46-го укрепрайона, который прорван почти во всю глубину. Как только отойдет за Плунге, а это произойдет завтра, в лучшем случае послезавтра, мой левый фланг «зависнет», и его легко обойдут. Генерал Фадеев уже предупредил меня об этом — он едва сдерживает наступление целого корпуса, три дивизии ощутимо давят, потери огромные. Если бы строителей и саперов в полки не вливал, то давно бы дивизию обескровили.
Николай Алексеевич закурил очередную папиросу, и, взяв карандаш, стал отмечать на карте.
— Против нас с тобой наступает усиленная 291-я германская пехотная дивизия — захвачены пленные, и они не запирались, даже обер-лейтенант из штаба полка. Из ее состава 504-й и 505-й полки заняли вечером Дарбенай, и наступают на Скуодис. Их поддерживает три дивизиона артиллерийского полка, разведывательный батальон, саперы. Во втором эшелоне в Кретинге части усиления — вроде два штурмовых батальона усиленного состава из морской пехоты, и два дивизиона осадной артиллерии. А также моторизованный пулеметный и вроде как охранный батальоны. Придан один бронепоезд, но полотно взорвано во многих местах, так что «панцерзуг» пока вне участия в бою.
— Серьезно они подготовились, и продуманно.
— А что ты хотел, они ведь всегда так воюют! У тебя как?
— Наступает на Руцаву 506-й полк и 403-й самокатный батальон. Им придан дивизион 105 мм гаубиц из дивизионного артполка, саперная рота и так, по мелочи. Подполковник Горобец их всячески сдерживает своими тремя батальонами, надеется и сегодня потрепать, выставить заслон из пограничников. Но к полудню главными силами отойдет к Нице — там держаться будем как можно дольше, укрепления готовы, да и позиция в дефиле очень удобная — шесть километров фронта, слева полоса леса, с правого фланга море, и наступать немцам будет трудно, местность неподходящая для активных действий их инфантерии.
— Хорошо, ты только в лесу пограничников постоянно держи, они между нами связующим звеном будут. У меня на Барте 56-й полк оборону занимает, Скуодис защищает 281-й, и каждый при поддержке артиллерийского полка. И саперного батальона, ведь у меня их теперь два — один направили от Картяны утром. В Прекуле на пополнение дисциплинарный батальон пустил — вот, пожалуй, и все.
— Что в Виндаве?
— Полковник Муравьев мобилизацию проведет, доведет свои части до штата за счет строителей, как военных, так и вольнонаемных из НКВД — они там аэродром строят.
— Я без малого восемьсот человек после полуночи в Цираве получил, автомашины отправил, благо топлива много, на любой вкус, — с кривой улыбкой произнес Николаев. — Если Клевенский все не отправит в Таллинн, или куда еще, то пожары будут полыхать знатные.
Поделиться книгой: