Помоги проекту - поделись книгой:
«Крестным отцом» украинской олигархии стал Л. Кучма, который вполне обосновано утверждал, что «основой независимой национальной экономики, ее несущей конструкцией может и должен стать крупный национальный капитал…»[59]. При этом, продолжал Кучма, «государство и частный капитал должны действовать сообща», «такая структура рискует быть объявлена олигархической…, но не всегда, здесь большой простор для домыслов и социальной демагогии, которая усиливает напряженность в обществе»[60].
Действительно современный уровень производства и конкуренции на мировом рынке требует высокого уровня концентрации капитала и его сотрудничества с государством. Это особенно актуально для развивающихся стран, которым необходимо резко повысить эффективность своей экономики, для реализации проектов догоняющего и опережающего развития.
Вместе с тем, предупреждал Кучма: «
Однако именно это перерождение и произошло на Украине: масштабная приватизация, проведенная во времена первого срока президентства Кучмы, создала могущественную и неуязвимую олигархию, которая стала сильнее государства. Победу Кучмы, так же как и Ельцина, на вторых президентских выборах обеспечили именно сплотившиеся вокруг него олигархи. Однако в России, с приходом В. Путина, олигархическая «семибанкирщина», приведшая Ельцина к власти, была различными мерами отдалена от нее. На Украине политика Кучмы привела к прямо противоположному результату, он сам стал тестем самого богатого, по версии журнала «Forbes», человека Украины 2008 г.
Олигархи на Украине стали всесильными, подмяв под себя государственную власть: «партийная система Украины, — приходил к выводу в 2002 г. политолог А. Кынев, — это в большей степени система “лоббистских партий” финансово-промышленных групп и региональных кланов (или, как считают некоторые украинские политологи, “система олигархических партий”), чем система “идеологических” партий»[62]. «Давайте проясним это раз и навсегда: украинская политика — это что угодно, только не хаос, — подтверждал в 2016 г. журнал Foreign Policy, — Здесь нет ни партийных линий, ни реальных политических дебатов, ни идеологических столкновений: только хладнокровные корыстные интересы и краткосрочные союзы между различными олигархическими группами», при этом, «как обычно, интересы самого украинского народа едва ли фигурировали в повестке дня какой-либо политической силы»[63]. Евромайдан 2014 г., по мнению Foreign Policy, был просто олигархическим переворотом[64].
Но может быть олигархия — передовой отряд украинского бизнеса, создает условия для развития страны? — Для ответа на этот вопрос стоит сравнить Украину с ее ближайшими соседями, находившихся в сопоставимых политических и экономических стартовых условиях, после разрушения Советского Союза, а именно с Польшей и Чехией:
Как видно из Гр. 10, экономический рост и уровень концентрации капитала, в данных странах, носят прямо противоположный характер. Т. е. чем выше уровень социального неравенства по капиталу, тем ниже экономический рост.
И это полностью закономерное явление, открытое еще К. Марксом в работе «Заработная плата, цена и прибыль» в 1865 г. Конечно «в наш просвещенный век» Маркс уже не авторитет, поэтому сошлемся на президента США Ф. Рузвельта, который в 1930-х гг., объясняя причины Великой Депрессии, почти дословно цитируя эту работу Маркса[67]. «
Совершенно неслучайно доля внутреннего рынка Украины во времена президентства Л. Кучмы сжалась с 74 % до 50 %, это прямое следствие концентрации капитала в руках немногочисленной олигархии.
Сопоставление уровня социального неравенства и индекса коррупции (Гр. 11) наглядно демонстрируют, что при прочих равных условиях, уровень коррупции тем выше, чем выше уровень социального неравенства. И эта зависимость так же подчиняется действию объективного закона.
Коррупция становится неизбежным следствием социального неравенства и правления олигархии, поскольку последняя сдвигает саму систему координат, в которых существует общество. Она дезориентирует те силы, о которых писал еще П. Чаадаев: «Не зная истинного двигателя, бессознательным орудием которого он служит, человек создает свой собственный закон, и это закон… он называет нравственный закон…»[71]. «Нравственный закон пребывает вне нас и независимо от нашего знания его… каким бы отсталым ни было разумное существо, как бы ни были ограничены его способности, оно всегда имеет некоторое понятие о начале, побуждающем его действовать. Что бы размышлять, что бы судить о вещах, необходимо иметь понятие о добре и зле. Отнимите у человека это понятие, и он не будет ни размышлять, ни судить, он не будет существом разумным»[72].
Огромная социальная пропасть уничтожает этот нравственный закон: «зачем вести себя в соответствии с нормами морали, — поясняет популярный современный французский экономист Т. Пикетти, — ведь если общественное неравенство в принципе безнравственно и неоправданно, почему нельзя дойти до верха безнравственности и завладеть капиталами любыми способами?»[73] На Украине оба этих явления достигли таких масштабов, что «коррупцию и корыстолюбие, — отмечала в 2018 г. «Нью-Йорк Таймс», — многие считают самым опасным врагом Украины», более грозной, чем любые внешние угрозы[74]. По данным представителя МВФ на Украине Й. Люнгмана (01.2018), коррупция ежегодно «съедает» 2 % роста ВВП страны[75].
«У нас, — подтверждал Кучма, — сложилась разбалансированная экономика, деформированная структура производства, искаженная по своей сути система отношений собственности — искаженная потому, что значительная часть наших отношений базируется на теневых, коррупционных началах, причем существует опасность закрепления такого положения вещей на долгий срок»[76].
Огромная разница в доходах поляризует общество, делает его классовым. Для тех, кто участвует в процессе создания или обслуживания интересов «привилегированного класса», коррупция становится средством приобщения к классу господ. В этих условиях коррупция выходит за пределы чисто криминальной сферы и становится вопросом социально-политическим, определяя основы власти, социальный статус и перспективы на будущее и т. д., т. е. становится выражением инстинкта самосохранения в условиях радикализованной борьбы за выживание. Говоря другими словами, коррупция становится нормальным поведением нормального человека в ненормальных условиях. Коррупция приобретает неизбежный и объективный характер, который задает существующий уровень экономического неравенства и социальных отношений.
Остроту борьбы за выживание наглядно демонстрирует график, показывающий соотношение уровня концентрации капитала и естественного прироста населения: чем выше уровень социального неравенства, тем острее эта борьба.
Однако в наибольшей мере высокий уровень социального неравенства отражается в росте социальной напряженности. Кучма отмечал этот факт уже в 2003 г.:
Но как тогда сохранять социальную стабильность, что в практической плоскости для правящих элит равнозначно вопросу — как удержать власть? Это ключевой вопрос для всех правящих украинских элит, за которыми стоят враждующие олигархические кланы. Кучма и все без исключения его последователи, для удержания власти избрали самый популярный в такой ситуации путь — путь пропаганды оголтелого — радикализованного национализма. Действенность национализма заключается в том, пояснял в 1930-х гг. немецкий философ В. Шубарта, что он переносит «разъединительные силы из горизонтальной плоскости в вертикальную. Он превратил борьбу классов в борьбу наций»[82].
Социальное недовольство на Украине было канализировано властью Кравчука, Кучмы, Ющенко, Порошенко в ненависть к России и русским, и сделано это было совершенно сознательно, как единственный способ удержать власть любой ценой — ценой экономического и социального уничтожения собственной страны. Война на Донбассе является частью этой стратегии
И здесь действуют те же фундаментальные законы, что и в 1920-х годах, которые разъясняла резолюция Х съезда РКП(б) «О будущей империалистической войне», принятая в марте 1921 г.: «буржуазия вновь готовится к грандиозной попытке обмануть рабочих, разжечь в них национальную ненависть и втянуть в величайшее побоище народы Америки, Азии и Европы…»[83].
Национальный вопрос
«По-видимому нет в мире двух других государств, исторические судьбы которых переплелись теснее, чем судьбы Украины и России, — отмечал академик НАН Украины И. Курас, — Общие этнические и цивилизационные корни, которые прорастают в Киевскую Русь, долгосрочное пребывание в едином государстве, общее преодоление мировых катаклизмов, родственные экономические системы — это далеко не полный перечень наших глобальных связей…»[84].
Малороссия
История современной Украины началась с восстания Б. Хмельницкого против Польши, «за казацкие вольности». Причиной восстания, по словам одного из идеологов украинского национализма историка М. Грушевского, стало «запрещение (запорожским казакам) грабежей…, что было отобранием их главного источника дохода». Запрещение набегов было связано с тем, что Польша в то время становилась «житницей» разоренной тридцатилетней войной Европы, и ей был нужен мир с Турцией и Крымским ханством. Основным источником хлеба служили украинские черноземы, что вело к продвижению польской колонизации на украинские земли и усилению эксплуатации поляками украинского крестьянства[85].
В ответ «восстания следовали за восстаниями. Паны жаловались на буйство и своевольство украинского народа… Толпы удальцов, — как писал Н. Костомаров, — освободившись бегством от тяжелого панского и иудейского гнета, убегали на Запорожье… и пускались в море грабить турецкие прибрежные города»[86]. «Анархический дух» царящий на Украине стал одной из причин (last but not least) того, что ее польская колонизация, по словам Валишевского, развивалась путем «эксплуатации очень большего числа поместий посредниками, по большей части евреями». «Ужас этого режима» Валишевский характеризовал поговоркой того времени: «царство поляков — небо для знати, рай — для евреев и ад для крестьян»[87]. Подобные свидетельства приводил и Н. Костомаров: «на всем земном шаре не найдется государства, где бы так обходились с земледельцами, как в Польше», причной тому, по его мнению была «страсть панов к непомерной роскоши»[88].
Ответом стало холопское движение, которое историк М. Покровский назвал «украинской пугачевщиной», начавшееся еще раньше, чем запорожцы пришли на Украину. И именно на него опиралось казацкое восстание Хмельницкого[89]. В этот период, клянясь всеми святыми в верноподданнических чувствах польскому королю, Хмельницкий пытался договориться с Польшей. Последняя потребовала от казаков «отступиться от черни, чтобы холопы пахали, а казаки воевали», и Хмельницкий пошел на «усмирение всяческих бунтов», потеряв тем самым поддержку черни[90].
Казацкие бунты меж тем не прекратились и, после очередного в 1638 г., казацкое самоуправление было отменено, а казаки подчинены полковникам, назначаемым Речью Посполитой. С этого момента шляхта стала теснить не только крестьян, но и казацких старшин: «Польское начальство обращается с нами, людьми рыцарскими, — писал тогда Хмельницкий, — хуже, чем с невольниками»[91].
Для борьбы «за казацкие вольности» Хмельницкий, обращался за помощью к крымскому хану: «Тугай бей, брат мой… Вечная наша казацкая дружба, которой всему свету не разорвать!»[92]; к турецкому султану; к шведскому королю, провозглашая с ними вечную дружбу[93]. В конечном итоге то, что Украина оказалась под Москвой, по словам Покровского, стало результатом «естественного отбора»[94].
О том, как это происходило, напоминает в своей книге Кучма:
В начале июня 1648 г. Б. Хмельницкий шлет в Москву царю Алексею Михайловичу первую грамоту с просьбой принять Украину под власть «единого русского государя», чтобы сбылось «из давних лет глаголемое пророчество». «Желали бы мы себе самодержца такого в своей земле, как ваша царская велеможность православный христианский царь»[95]. Эта просьба обосновывалась религиозными и национальными мотивами: «За православие против католицизма и унии» (этот лозунг был впервые поднят во время восстания Наливайко еще в 1595 г.) Для Хмельницкого уния — «неволя, горше турецкой, которую терпит наш народ русский»[96].
И одновременно в январе 1649 г. Б. Хмельницкий присягает новому польскому королю Яну Казимиру, и тут же вновь отправляет своего посланника в Москву с просьбой принять Украину под власть России и оказать военную помощь[97]. И тут же 8 августа Хмельницкий подписывает с Польшей Зборовский мир, декларация к которому, по словам Кучмы, стала, по сути, первой конституцией Украины: «Она значит для Украины не меньше, чем Великая хартия вольностей для Англии»[98]. Комментируя одновременные обращения Богдана и к Варшаве, и к Москве, Кучма одобрительно замечает: «Чтобы сохранить обретенный суверенитет Хмельницкий был готов хитрить и лавировать сколько угодно»[99].
Однако хитрость не прошла, и в 1650-м г. Хмельницкий снова воюет с поляками. Крымский хан в очередной раз предает его и в 1651 г. Хмельницкий заключает тяжелый Белоцерковский мир с Польшей, вместо трех воеводств у него остается одно, казацкий реестр сокращался вдвое. «Не желавшие попасть под панское ярмо украинцы, особенно «разжалованные» из казаков, начали тысячами переселяться в приграничные российские земли, за «Пуливльский рубеж»… и особенно «на степную украину московскую»[100].
О том, что в то время творилось на Украине, говорил сам Хмельницкий в своей речи на Переяславкой раде: «Уже шесть лет живем без государя в нашей земле в беспрестанных бранях и кровопролитиях…, что уже вельми нам всем докучило, и видим, что нельзя нам жити боле без царя»[101]. В 1648–1653 гг. Б. Хмельницкий слал многочисленные письма и посольства к русскому царю с просьбой о военной помощи и с тем, что бы тот взял «все Войско Запорожское под свою государскую руку…».
Уже с 1651–1654 гг. началось массовое переселение, бегущих от поляков, более 60 тысяч украинских казаков «на вечное житье», под начало русских воевод сначала под Воронеж, а затем в русскую крепость Ахтырку (1640 г.), в созданный указом Александра Михайловича в 1654 г. Харьков, в Сумы (1655 г.). Так начиналась вторая Украина Слободская — зона «московских слободских полков», как называл их украинский летописец С. Величко[102].
Отношение Москвы к восстанию на Украине определялось тем, что Россия сама только начала восстанавливаться после столетней Смуты. О ее положении наглядно свидетельствовало принятие в 1649 г. Соборного уложения, юридически закреплявшего крепостное право. «Прикрепление крестьян, — пояснял суть этого акта классик русской исторической мысли С. Соловьев, — это вопль отчаяния, испущенный государством, находящимся в безвыходном экономическом положении»[103]. Непосредственно с этим актом была связана и начавшаяся одновременно Никоновская церковная реформа, поставившая страну на грань религиозного раскола.
Признание же Хмельницкого неизбежно вело к войне с Польшей. Поэтому Москва, в этих условиях, пыталась мирным путем урегулировать украинскую проблему: по поручению царя русский посол в Польше посулил забыть все московские претензии к Варшаве, если она помирится с Хмельницким на основе Зборовского договора. Поляки отказали, в ответ русский посол заявил, «что Москва больше не будет посылать в Польшу послов, а велит написать о неправдах польских во все окрестные государства и будет стоять за православную веру и за свою честь, как Бог поможет. «Это было, — комментирует Кучма, — предупреждение о войне»[104].
Но Москва все еще колебалась и в 1651 г. был созван Земский собор для обсуждения вопроса об Украине. Переломным моментом стал откровенный шантаж Хмельницкого, который в 1652 г. писал русскому царю: «Если ваше царское величество не сжалишься над православными христианами и не примешь нас под свою высокую руку, то иноверцы (турецкий султан и крымский хан) подобьют нас, и мы будет чинить их волю»[105]; «Мы пойдем на Вас с крымцами. Будет у нас с вами, москали, большая война за то, что от вас на поляков помощи не было»[106].
И Москва была вынуждена ответить на призыв Хмельницкого: 1 октября 1653 г. «Земский собор всех чинов» согласился принять Хмельницкого со всем войском под царскую руку. В 1654 г. Хмельницкий собрал Переславскую Раду: «великий царь христианский, сжалившись над нестерпимым озлоблением православной церкви в Малой Руси, не презрел наших шестилетних молений, склонил к нам милостивое свое царское сердце… Возлюбим его с усердием… Рада закричала: «Волим под царя московского!»[107]. «Навеки и неотступно» России присягнуло «все Войско Запорожское, и весь мир христианский российский духовных и мирских людей», каждый малороссийский житель налагал на себя личную ответственность перед Богом за нарушение присяги[108].
Как и ожидалось, воссоединение сразу же привело к войне с Польшей, которая продлилась 13 лет, в ней, против России, выступили Турция и Швеция. Война привела к тяжелейшему финансовому кризису, курс рубля обвалился в 17 раз. Волнения в Москве, вызванные повышением налогов, были подавлены, со средневековой жестокостью было казнено более 7 тыс. чел.[109]
Полностью истощив друг друга, Польша и Россия, по Андрусовскому перемирию 1666 г., поделили Украину Днепром, что соответствовало расколу среди казацких старшин: Левобережная сторона тяготела к России, Правобережная — к Польше. К России отошли Черниговская и Полтавская губ., а так же Запорожская сечь[110].
Входя в Россию, Малороссия, как назвал ее Б. Хмельницкий, получила самую широкую автономию, сохранив за собой все свои земли и в почти неизменном виде государственное устройство, в том числе свободное избрание гетмана, собственные вооруженные силы и практически все собираемые налоги. Однако, как отмечал А. Каппелер, украинская элита понимала подданство иначе, чем украинский народ, а именно, как протекторат с возможностью выхода. Россия в свою очередь понимала подданство в прямом смысле с возможностью самой широкой автономии и невозможностью выхода.
Это различие в обостренном виде проявится сразу после смерти Б. Хмельницкого, когда в Малороссии начнется кровопролитная гражданская война, которая войдет в историю, как «Руина». Ставший гетманом И. Выговский, еще недавно призывавший русского царя, теперь, призвав себе на помощь крымских татар, поляков и немецких наемников, выступил против Переяславской Рады. За помощь крымских татар Выговский платил десятками тысяч украинцев проданных в рабство[111]. В 1658 г. Выговский заключил договор о вхождении Киевского, Черниговского и Брацлавского воеводств в Польшу в качестве автономного Русского княжества.
Казалось бы, недовольное «московским гнетом» население должно было с восторгом приветствовать победителя, однако всего через два месяца казацкая рада заставила Выговского сложить булаву, а выбранный гетманом Ю. Хмельницкий уже в октябре 1659-го вновь присягнул России, причем на условиях, сужавших автономию[112]. При этом, отмечал М. Покровский, «чем резче проявляли свою антипатию к московскому режиму верхи, тем преданнее были низы Москве»[113]. Отголоском «Руины» станет мятеж гетмана И. Мазепы, призывавшего избавить «Отечество от ига Москвы»[114].
По представлению украинских националистов и «либеральной» общественности, Россия должна была в ожесточенной и кровопролитной войне отвоевать у Польши Украину, подавить в ней холопский бунт и гражданскую войну, установить самостийную государственную власть. После этого функции России считались выполненными, и она должна была предоставить Украине независимость.
Может быть, Россия и пошла бы на такой шаг, если бы украинская шляхта смогла сохранить собственную государственность и верность своему слову. Однако она оказалось неспособна на это: воссоединение, по словам корифея украинской политологии В. Липинского спасло «идеологически и юридически украинскую аристократию после банкротства ее собственного государства»[115]. «Нелогично было ставить гетмана независимым правителем автономной Украины, — пояснял выбор Кремля М. Покровский, — и в то же время признаться, что без московской поддержки ему не усидеть»[116]. Позже Москва встала перед выбором между отстранением от власти «обанкротившейся украинской аристократии» или «банкротством украинского государства». Москва выбрала первое, встав на очередных выборах за представителя казацких низов — Брюховицкого[117].
Хмельницкий сам просил войск царских с Украины не уводить. Мало того он запросил от русского царя Алексея Михайловича еще и установления жалования казакам, которое в сумме выливалось в 1,8–1,9 млн. золотых — более половины годового бюджета Польши того времени — или около 400 тыс. российских рублей[118]. В то же время максимальные доходы России с Украины в «страшные времена» петровской Малороссийской коллегии не превышали 130 тыс. рублей…» Т. е. свобода Украины и ее лояльность по отношению к Москве обошлась бы последней еще и в ежегодные затраты, только в виде дотаций, в размере 8—10 % государственных доходов[119].
Кризис на Украине, с которым столкнулась Москва, и в котором уже «потонуло польское владычество», «имел своей причиной брожение казаков, во всех областях и при каждом режиме этот элемент положительно не подчинялся никакой дисциплине… Применение к этой стране общих правил, — приходил к выводу К. Валишевский, — является бессмысленным. По своему географическому положению и по своей исторической формации она стояла вне всякого шаблона… Конфликт был неизбежен между этим хаотическим миром и всяким правительством, которое стремилось бы подчинить его закону, каков бы он ни был»[120]. Особенности украинского казачества, как отмечает И. Васильев, были порождены примером самой польской шляхты, для которой культ свободы был самоценной: «Он не желал терпеть навязанных извне ограничений»[121].
Скинув, с помощью Москвы, польское владычество и став незалежной, «эта страна, с переворота, произведенного в ней Богданом Хмельницким, находилась, — по словам С. Соловьева, — в долгом межеумочном, переходном состоянии, условливавшем, как обычно это бывает, сильные смуты. Не могши быть самостоятельной, она хотела поддерживать свою полусамостоятельность; но эти полусостояния, ни то ни се, приводят всегда к печальным явлениям. Малороссия представляла хаос, борьбу элементов (discordia semina rerum): гетман, ставши из войсковых, казацких начальников правителем целой страны, стремился к усилению своей власти; старшина и полковники хотели быть так же полновластными господами, жаловать и казнить, кого хотят; стремились стать богатыми землевладельцами и земли свои населить крепостными крестьянами, в которых обращали вольных казаков; последние волновались, особенно подущаемые из Запорожья; города жаловались на притеснения полковников. Все были недовольны, все слали жалобы, доносили друг на друга в Москву; а когда государь, вняв этим жалобам, предпринимал какие-нибудь меры, то поднимались опять вопли, зачем Москва вмешивается. Особенно вопли усиливались, когда Москва поднимала вопрос о финансах малороссийских, ибо все сильные люди в Малороссии хотели доходы страны брать себе, не давая ничего государству, которое таким образом получало только обязанность тратиться людьми и деньгами на защиту Малороссии. Все были недовольны и действительно имели причины на то, но не умели сознать, что эти причины были внутри, во внутреннем хаосе, в кулачном праве; искали улучшения во внешних условиях; поддавшись русскому государю, бросались то к полякам, то к туркам; это колебание, шатость, межеумчность вредно действовали на характер народонаселения, особенно высших слоев. После Богдана Хмельницкого не было гетмана, который бы не изменил или не был обвинен в измене своими же — интригам, доносам не было конца»[122].
После Богдана, подтверждает Кучма, «государственный руль оказывался в руках то слабых, то корыстных… Борьба между амбициозными представителями казацкой старшины за гетманскую булаву и втягивание в эту борьбу иноземных войск, сепаратизм и неспособность политической верхушки прийти к согласию по главным общегосударственным вопросам привели к опустошению Украины. Преследуя личные выгоды, авантюристы рвали Украину в разные стороны, навлекая на ее народ тяжелейшие испытания»[123].
Какие же выгоды получала Россия от присоединения Малороссии?
Россия потратила огромные человеческие, материальные и финансовые ресурсы в войне с Польшей, Турцией и Швецией за Малороссию, потом тратила огромные ресурсы на подавления в ней анархии и создание основ государственной власти. При этом Россия в конечном итоге не поручила из земельного фонда, переданного в распоряжение украинских старшин и казачества, ничего, да еще и заплатила по Андрусовскому перемирию за «зачистку» украинских земель от польской шляхты миллион золотых[124].
К концу XVII века все сборы с Украины (в том числе налог с торговли и промышленности), а также прежние «коронные земли» перешли в распоряжение гетмана и войсковой казны. Украина имела широкую автономию и несла весьма умеренное налоговое бремя (исключая периоды русско-турецких и русско-польских войн), использование налогов шло в первую очередь на нужды самой Украины. Деньги для развития и существования Российской империи собирались с русских крепостных, на Украине крепостное право было введено лишь при Екатерине II — т. е. на 125 лет позже, и было значительно мягче, чем в России, в частности украинских крепостных не продавали в розницу. За введение крепостного права выступали еще послы Хмельницкого. Выпрашивая себе имения, они желали, чтобы «были вольны в своих подданных, как хотя ими удерживати и обладати»[125].
Новороссия и разделы Польши
Второй этап «формирования Украины», начался с борьбы России против набегов Крымских татар и за выход к Черному морю: Земли Южнее и Восточнее Малороссии, благодаря нескольким столетиям набегов крымских татар, представляли собой практически опустошенную область «Дикого поля». Только в XVI в. на запорожских порогах появились поселения казаков, которые переняли ту же систему набегов и грабежей, что признавал в своем фундаментальном труде и первый президент Украины академик М. Грушевский[126]. Неоднократные, стоившие огромных жертв, попытки продвижения России на Юг, к Черному морю, предпринимавшиеся еще с Петра I, заканчивались неудачно.
Последний набег татар с уводом полона из Малороссии был в 1737 г. Набеги удалось прекратить только в результате 4-той, за полстолетия, войны России с Турцией 1735–1739 гг. Потери русской армии в той войне составили почти 150 тыс. чел[127]. Цивилизационное освоение земель «Дикого поля» и Запорожья началось только с продвижением русских армий на Юг, в войнах с Турцией и Крымским ханством. В 1764–1775 гг. в северном Причерноморье будет образована Новороссийская губерния. И с этого же времени там начнется строительство городов Александровск на реке Московка в 1770 г. (с 1921 г. Запорожье), Екатеринославль 1775 г. (Днепропетровск), Елисаветград 1776 г. (Кировоград), Мариуполь и Херсон — в 1778 г. Николаев (1789), Одесса (1794)… Большая часть Херсонской губ., а также Юг Бессарабии (вдоль Черного моря) были присоединены в результате русско-турецких войн 1768–1774 гг., 1787–1791 гг., 1806–1812 гг. Россия передаст для расселения украинцев не только, отвоеванные у Крымского ханства и Турции, земли Новороссии, но и Кубани, и Ставрополья.
Следующая волна переселения началась во времена Екатерины II, так например, в 1792 г. она подарила запорожцам во владение Таманский остров с «окрестностями», а эти «окрестности» на деле в 30 раз превышали сам остров. Кучма восторгается хитростью главы запорожской делегации А. Головатого, сумевшего обвести и царицу, и царских чиновников, благодаря чему украинцам достались эти Черноземы — 9 млн. десятин, которые «были еще тучнее, чем в приднепровских степях»[128]. Но и это было не все, «поскольку жалованная грамота (Головатого) начертала только общие контуры войскового управления, войско воспользовалось этим и уложило в них свои старые запорожские порядки»[129].
Третий этап «формирования Украины» — присоединение земель Правобережной Украины (Киевской, Подольской и Волынской губ.) произошел в результате разделов Речи Посполитой в конце XVIII в. Они начались (I-й раздел) с восстания гайдамаков в 1768 г., в которое вновь оказалась втянута Россия, против которой выступили Турция и Крымское ханство, что привело к очередной войне. Последующие разделы Польши, стали неизбежным следствием I-го.
Россия никогда не рассматривала Украину, как объект колонизации, об этом говорит хотя бы национальный состав Украины, (в границах 1923 г.) сложившийся к концу XIX в. (Таб. 3) Доля великороссов колебалась по разным губерниям от 2,5 до 26 %. В последнем случае это была Донецкая губ., куда вместо украинцев, не хотевших работать в шахтах, завозили великорусских староверов из центральных губерний России. Относительно высокая доля великороссов в городах формировалась прежде всего из чиновников, т. е. и без того крайне ограниченного слоя образованных людей в самой России, которые направлялись из ее центральных областей в национальные окраины для формирования там основ государственности.
Основная причина практически полного отсутствия продвижения великороссов даже на пустопорожние земли «Дикого поля», очевидно, крылась в крепостном праве и в отсутствии какого-либо национального деления. Подобную картину можно было встретить и на Кавказе, где «за 100 лет государство на завоеванных им пустопорожних землях поселило 1 200 000 инородцев и всего лишь около 240 000 человек русских, в том числе сельских переселенцев всего 140 000 душ». В частности для бегущих из Турции армян было отведено 200 000 десятин казенных земель и куплено более чем на 2 000 000 рублей земли у мусульман. При этом русским было воспрещено селиться вне городов, с целью не допустить перехода сельской земельной собственности в русские руки. И это «в том самом краю, — восклицал в 1911 г. видный публицист М. Меньшиков, — где пролито целое море русской крови и все ущелья были завалены русскими трупами»[131].
Национальное движение начнет формироваться на Украине с середины XIX в., знаковой фигурой для него стал Т. Шевченко, оказавший огромное влияние на формирование украинского национального течения, утверждавший что «земля наших предков теперь не наша»[132]. Но переломным моментом стало начало либеральных реформ, знаменовавшихся отменой крепостного права: уже в 1861 г. Н. Костомаров пишет статью «Две русские народности», которую М. Драгоманов назвал «азбукой украинского национализма». В ней Костомаров ментально разделял украинцев и великороссов.
Эти идеи быстро набирали популярность и уже в 1863 г. министр внутренних дел П. Валуев был вынужден запретить издание популярных книг на украинском языке. «Разрешить создавать специальную литературу на украинском диалекте для простых людей, — пояснял Валуев в 1876 г. Александру II, — значит способствовать отделению Украины от России… Допустить отделение тринадцати миллионов малороссов будет крайней политической безответственностью, особенно на фоне объединительных процессов, происходящих в соседней Германии»[133].
К подобным выводам придет известный британский историк А. Тойнби 40 лет спустя (в 1915 г.): «единство Российской империи соответствует интересам почти всех национальностей, составляющих ее… Малороссийский элемент образует почти треть всей расы, и, если он будет оторван от основной массы и создаст собственную орбиту притяжения, это в критической степени ослабит всю систему…, братоубийственная борьба ослабит силу обоих фрагментов и повредит концентрации их энергии». Результатом будет, в худшем случае, крушение Российской империи, в лучшем — продолжительный политический паралич. Чтобы избежать этой катастрофы, малороссы должны отставить свой партикуляризм и абсорбироваться в неделимой общности «Святой России»»[134]. Независимая Украина, подтверждал в 1917 г. будущий президент Чехословакии Т. Масарик, может превратиться в очаг конфликта[135].
Принудительная украинизация
«Дорогие русские братья и сестры, живущие на Украине… Ни в коем случае не будет допускаться насильственная украинизация русских, — обещал в 1991 г. в своих предвыборных листовках Л. Кравчук, — Любые попытки дискриминации по национальному признаку будут решительно пресекаться»[136]. Однако принудительная украинизация началась уже с первых дней обретения самостийности.
Так, например, в Киеве с 600 тыс. русским населением, где 90 % говорило на русском языке, из 155 русских школ существовавших в 1991 г., к 1999 г. осталось всего 19. В Киевской области осталась всего одна русская школа. Преподавание во всех вузах страны с 1997 г. было переведено на украинский язык. Протесты против принудительной украинизации, и необходимость получения поддержки Юго-Восточных регионов Украины на выборах, вынудили Кучму выдвинуть на своей президентской компании лозунг придания русскому языку статуса официального. Однако победив на выборах, Кучма изменил свою позицию на прямо противоположную — усилив политику принудительной украинизации.
Политика принудительной украинизации была вызвана необходимостью национального «склеивания» Украины, поскольку, пояснял в своей основополагающей книге «Украина — не Россия» Кучма, «любая новая автономия для любого из компактно проживающих национальных меньшинств обернулась бы политическими рисками для всей страны»[137]. И «мы, — отмечал он в 2003 г., — достигли больших успехов в «склеивании» западной и восточной частей Украины»[138]. А поэтому, — подводил итог Кучма, Украина — это не федерация, поскольку оно «этнически однородное», и поэтому «унитарное государство»[139].
Необходимость «склеивания», получившей незалежность Украины, возникла потому, что единство, искусственно созданной Россией современной Украины (Кр. 1), ранее поддерживаемое силовым полем империи, а затем Союза, с распадом последнего было разрушено. Именно поэтому возникла потребность в искусственных мерах по «склеиванию» Украины, которое больше напоминало оккупацию и насильственную ассимиляцию западной частью Украины восточной.
Моральному обоснованию этой оккупации и ассимиляции Кучма посвятил одну из глав своей книги под названием «Является ли Украина историческим должником». «Собирание украинских земель нельзя рассматривать, как «территориальное» расширение Украины. Таким расширением лишь можно признать лишь выход Украины к морям». Эту «плату, — утверждает Кучма, — можно рассматривать, как плату Украине за ту огромную роль, которую она сыграла в утверждении империи…»[140]. «Россия — наша должница. Не в каком-то юридическом смысле, но в моральном»»[141]. «Руками мучителей Украины Бог вернул ей, казалось бы навек утраченные части…», мало того, Украина «выйдет к Черному и Азовскому морям, обеспечив себе этим будущую экономическую базу»[142].
В чем же заключается эта роль Украины и откуда взялся долг России? — Кучма отвечает на этот вопрос следующим образом: «Вплоть до 1991 г. Украина подпитывала весь СССР в своем знаменитом качестве «кадрового резерва»[143].
Великобритания избавлялась от своего «кадрового резерва» посылая его завоевывать колонии по всему миру, Франция уничтожала свой избыточный «кадровый резерв» в наполеоновских войнах, Германия в поисках жизненного пространства для своего «кадрового резерва» развязала две мировые войны. И только Украине не надо было ни с кем воевать, поскольку еще со времен Б. Хмельницкого Россия принимала ее, бегущий от поляков и из перенаселенных областей Малороссии «кадровый резерв», отдавая ему для переселения лучшие, самые плодородные свои земли. Мало того, она обучала этот украинский «кадровый резерв», создавала для него высококвалифицированные рабочие места, не делая никакой разницы между русскими и украинцами.
Украинские националисты считают, что это еще не все: «За нашими восточными границами остались и другие территории, осваивавшиеся и заселявшиеся украинцами на протяжении почти 300-лет- начиная с конца 1630 г. и вплоть до Первой мировой войны», — отмечает Кучма[144]. Претензии националистов распространяются на Стародубский район Брянской области, юго-запад Воронежской и Курской областей и почти весь Краснодарский край[145].
Вся книга Кучмы наполнена двусмысленными намеками и претензиями, дополненными лирическими отступлениями, разжигающими и радикализующими национальное чувство. И в этом качестве, учитывая статус ее автора, она, по сути, стала программным документом для всех крайних националистических течений, превратившись в своеобразный вариант «Майн Кампф» для украинцев.
Примером в данном случае может служить совет из «Молодой Галичины», который приводил Кучма, в качестве возвышенного образа Украины: «Пусть художник изобразит оборванного, изможденного, но большого и сильного европейца, который выходит из распахнутой железной клетки, рядом с которой лежит огромный поверженный варвар с монгольскими чертами лица»[146]. Кучма порицает такие взгляды, но тут же комментируя слова украинского писателя, заключает: «У каждого есть свой счет к России. Но все равно… украинский счет был самым суровым… русская длань тяжела для всех, это не выдумка…»[147]. И заканчивает тем, что принудительная «украинизация это восстановление справедливости»[148].
В чем же заключалась эта тяжелая длань и несправедливость? — отвечая на этот вопрос Кучма, приводит пример столицы той самой Галиции: «До Второй мировой войны украинцы (с русинами) составляли десятую часть жителей города, и почти половина из них была занята в качестве домашней прислуги; к моменту же распада Советского Союза они были большинством и заняты были, в основном высококвалифицированным умственным и физическим трудом. Русифицировать Львов советская власть не могла, но сделать его украинским ей удалось…»[149].
Действительно не удалось, поскольку у советской власти не было не только цели, но даже и мысли обращения всех народов СССР в «истинно русских». Объединительной идеей СССР был не русский национализм, а интернационализм. Выходцы с Украины — Хрущев и Брежнев (днепропетровский клан: Председатель Совмина СССР, министр МВД СССР и т. д.) почти 30 лет возглавляли Советский Союз, из всех 70 лет его существования.
Национальность в СССР не разделяла людей, наоборот воспринимали, как данность, для полноценной реализации которой, создавались федеративные национальные республики с широкими полномочиями. Неслучайно подавляющее большинство всех лидирующих позиций, в республиках СССР, занимали национальные кадры. Американцы в 1979 г., 1991 г. и 1995 г. проводили на этот счет скрупулезные исследования. Украина здесь не была исключением, скорее наоборот, национальные кадры у нее преобладали на всех ключевых постах (Таб. 4)
Однако проблема была не во власти, отвечает на это Кучма, а в культуре: «В условиях СССР безопасность украинской культуры не была обеспечена. Более того, украинская культура оказалась в трудном положении, в смертельной опасности»[151]. Эта опасность, по словам Кучмы, заключалась в том, что «материальное производство как-то перекликалось в их глазах с непонятным, но священным для коммуниста «материализмом», в котором не было место такому понятию, как душа»[152]. Материализм занимал доминирующее место, поскольку, отмечает Кучма, «все партийные руководители советского времени, и не только украинские, вышли из бедной среды и хотели избавить свой народ от бедности. Все остальное им казалось менее важным»[153].
Поделиться книгой: