Помоги проекту - поделись книгой:
Пока Аскольд звонил одноклассникам, Иру подняли и хотели отвести в спальню. Идти она не могла. Тогда ее отнесли туда и положили на кровать. Потом мальчики, отведя друг от друга глаза, стали поспешно расходиться. А у двери уже топтались новые очередники.
И так продолжалось до двенадцати часов ночи.
– Ну как, Игорек, словил кайф? – спросил Аскольд своего приятеля, когда они остались вдвоем.
– Не понял! – честно признался тот.
Глазки Аскольда масляно блеснули.
– Пойдем еще! – предложил он, кивая в сторону спальни.
– Да ты че! – испугался Игорек. – А если она… загнется? Ведь ходить уже не может!
– Пошли! Я знаю, что делать надо!
Увидев вошедших, Ира замычала от бессильной ненависти. Аскольд сдернул с нее простыню и, пуская слюни, стал оглаживать длинные Иринкины ноги, которые при его прикосновении судорожно задергались. Все тело девочки покрывали синяки и Аскольд не преминул добавить к ним еще один, впившись зубами повыше левого колена.
На тонкой шее Иринки бешено колотилась синяя жилка.
– Уйдите! – хрипло прошептала она. – Уйдите… вы и так мне все порвали… мне нельзя больше!
– А мы больше и не будем… туда совать. Теперь давай по-другому!
Аскольд присел на край кровати, стянул с себя до колен трико и плавки. Схватил Ирочку за шею.
– Наклонись-ка сюда… Ну!
И Аскольд уткнул Ирочкину растрепанную голову под свой тощий живот.
– Знаешь, что делать? Не ври… знаешь, видела! И не вздумай укусить, сука… Задушу!
Ранним утром Ира кое-как добрела домой. К счастью, родителей она не встретила, они уже уехали на дачу (было воскресенье).
Первым делом она прошла в ванную и долго-долго смывала с себя засохшую кровь и позор. Три раза принималась чистить зубы. Она теперь ненавидела весь мир.
– А Аскольда я убью! – отрешенно и спокойно подумала Ирина Павловна.
Родители приехали поздно вечером, усталые. И сразу же легли спать. Правда, Софья Максимовна все же заглянула к дочери переброситься парой слов. Однако разговор у них не склеился, Ирина упорно не хотела отрываться от потрепанного зарубежного детектива.
Через неделю Ира перевелась в другую школу. А в начале лета подвернулась путевка в престижный пионерский лагерь «Дружба» (очередной клиенткой Костомарова оказалась солидная дама из облоно). Там в лагере Ирочка и встретила Лену, свою будущую самую близкую подругу.
Ее ровесница Лена Ивина тоже выглядела старше своих лет. Невысокая, полненькая, она была красиво сложена и, по выражению Ирины, «смотрелась на все сто». Особенно восхитили Костомарову маленькие ножки Леночки, у самой Ирины была, по ее мнению, чересчур длинная ступня.
Как то раз, балуясь, Ирина попробовала примерить босоножки Леночки. Но безуспешно!
– И как они тебе только лезут! – с досадой сказала она. Опрокинула подругу на спину, принялась ее обувать. Та хохоча, отбивалась… босоножка отлетела в сторону. Рука Ирины случайно попала Леночке под платьице. Ощутив под пальцами теплую и нежную девичью кожу, Ирочка задохнулась на миг и неожиданно для самой себя стала мять пухлые ножки подруги.
– Ой! – вскрикнула Лена. – Пусти, больно же… Дура! Не лезь под трусы!
Она вскочила и отбежала в сторону. Подруги поссорились. Но ненадолго. Через день Леночка подошла первой.
– Давай мириться! – сказала она. – Если хочешь, пойдем погуляем… я тебе расскажу, почему так психанула.
Однако уединиться им удалось только поздно вечером, когда малыши заснули, дежурные разбрелись, а вожатая Оля отправилась «проведать кой-кого» – так она объяснила девчонкам. Те согласно хихикнули и сделали вид, что засыпают.
Они лежали лицом к лицу, плотно прижавшись на узкой койке и шептались под одеялом.
Беда Леночки была в том, что ее мать вторично вышла замуж. За молодого мужика. Лена упорно величала отчима Колькой.
– Мамка на работе, а Колька придет, свалит меня на кровать и щупает… Тискает везде, кусает. А потом музыку заведет… заставит меня под нее раздеться… положит на спину, ноги… загнет повыше и смотрит… что у меня там! А когда у меня первый раз пришли… ну, сама знаешь, что… он и говорит, сделаю тебе ребенка! Ты, мол, теперь не только… это самое сможешь, но и родишь! Один раз почти успел снасильничать, но я вырвалась.
– И мать не знает?! – потрясенно спросила Ира.
– Знает. Но не реагирует. Любит она его, что ли… В общем, боится потерять!
И горячо прошептала Ирине в самое ухо.
– Я девочка еще… Если тебе так уж сильно хочется, то давай… трахнемся! Все равно Колька дорвется как нибудь.
И она затихла, с замиранием сердца ощущая на своих бедрах торопливые, жадно дрожащие руки подруги, срывающей с нее трусики… Цепкие пальцы Ирины стиснули ее тугие груди.
– Положи на меня ножку! – шепнула Ира. – Ну не так же! выше… еще выше… вот так! Ты целоваться умеешь?… – найдя своими горячими губами пухлый ротик Леночки, Ира надолго замолчала, – нравится, да?
– Да…
– Ой, как приятно у тебя… здесь… – шептала Ира, засунув свою левую руку под закинутую вверх ногу Леночки и похотливо ощупывая низ ее живота. Погладив влажную впадинку на девичьем мягком лобке Ира затаила на миг дыхание… потом с трудом и хрипло выдохнула воздух. И коротким толчком большого пальца лишила подругу невинности.
Лена сдержалась, не вскрикнула. Только чуть всхлипнула и задышала часто-часто.
– Я тебя люблю! – страстно шептала Ирочка. – Я тебя никому в обиду не дам! Ивушка ты моя… хорошая ты моя… ну сделай мне приятно!
– А… как?!
– Сунь мне ручку промеж ног. А теперь… тискай мне там… Ивушка, ну что ты так дрожишь… Вот так!.. так… ну, еще! Ой!.. нет-нет-мне не больно… хорошо мне! Милая ты моя… Ле… ноч… ка!
Вдосталь и по-разному наигравшись, они заснули только под утро. Задремав, Ирина вдруг услышала что Леночка тихо засмеялась.
– Вот и не досталась я Кольке… твоя я теперь! – пробормотала Лена. – А ты нехорошая, ты мне больно делала…
Свернувшись калачиком, она прижалась к подруге и уснула…
Глава 2
Труп обескровлен почти полностью…
После событий, описанных в начале нашего повествования – прошло без малого три года. Сентябрь.
Генка Артюхин, по прозвищу Тюха, возвращался домой с дискотеки очень недовольным. В его, Генкино время, конечно все было намного лучше… Генка просвистел задумчиво какой-то нехитрый мотивчик (он так всегда делал в неприятную минуту) и подумал:
– Одичал я однако за два года…
Служил Генка далеко отсюда, в Заполярье, на точке с номером вместо названия. А теперь, вернувшись в родной город, он как-то сразу понял: вокруг все сильно изменилось… и в первую очередь он сам.
Жил Генка на окраине. По невеселым местам пролегал его путь. Впереди была безлюдная пустынная улица с редкими фонарями. Слева тянулась высокая решетчатая ограда старинного кладбища, справа – простиралась местность, которую в Монастырске с испокон века называли Лягушаткой. Теперь здесь активно шел снос старого жилья и рокот моторов замолкал только глубокой ночью.
Генка шел себе, посвистывал, но вдруг что-то заставило его замедлить шаг и прислушаться. Тюха насторожился: в недавнем «дембеле» еще крепко сидело солдатское чутье на всякие разные неприятности.
Из длинного, наполовину снесенного барака с темными разбитыми окнами донесся отчаянный женский крик.
«Наблюдай обстановку!» – вспомнилась Генке любимая поговорка старшины Панченко. Но наблюдать здесь, в тусклом свете одинокого фонаря было нечего. Ни души. Меж тем крик повторился… перешел в приглушенный вопль…
Тюха поморщился и даже головой помотал, потому что идти к бараку ему ох, как не хотелось! Но однако иди надо было и он пошел.
Но тут буквально у него под носом из-за висевшей на одной петле двери барака выскочила девчонка в короткой красной юбке и белых колготках. Она затравленно огляделась по сторонам, уперлась в Тюху невидящим взглядом, глаза ее, широко открытые ужасом, на миг обрели осмысленное выражение. Пятясь, незнакомка молча поманила парня за собой… потом повернулась и пошла – не оглядываясь. Тюха, не колеблясь, последовал за ней.
Так они миновали угол Советской и Максима Горького. Генка ждал, что незнакомка приостановится и позволит себя догнать. Но она быстро шла все вперед и вперед выбивая по асфальту неровный ритм своими каблучками.
– Она меня уводит от барака, – понял Генка. – Ну, ну… будь по твоему!
И он решительно прибавил шагу. Девчонка оглянулась, но не остановилась. И не побежала.
Тюха поравнялся с ней и брякнул первое что в голову пришло:
– Это ты кричала?
Она остановилась, посмотрела на него своими голубыми глазами, странно блеснувшими в полутьме.
– Тебе-то что? Свали отсюда!
– Я тебя провожу! – твердо сказал Тюха.
Она молча повернулась и пошла, почти побежала, прочь. Но уйти от Тюхи было не так-то легко. В три коротких прыжка он догнал ее и цепко взял за плечо.
– Стой!
Генка в этот миг ждал от нее чего угодно. Она могла закричать, лягнуть его под живот или ругнуться по черному. А девчонка вдруг прижалась к нему всем телом и заплакала. Отчаянно, навзрыд.
– Ты это… чего? – пробормотал Тюха. Он растерянно обнял ее за плечи и стоя теперь так, не зная что ему делать и что говорить.
Она еще раз всхлипнула, оторвалась от него и побежала прочь.
– Не ходи за мной! Не смей! – услышал Генка уже издалека и послушно замер. Только теперь он увидел на ее белых колготках красные пятна. Кровь.
– Понятно! – подумал он. – Затащили ее пацаны в барак и… Ну, и черт с ней!
…И, уже засыпая под ворчливую воркотню матери: «…шляешься допоздна, а столько в городе хулиганства… поди, не жрамши… шел бы работать…» Генка подумал:
– А она симпатичная и фигурка у нее будь-будь! Как бы ее найти?
И уснул. А под утро увидел странный сон: кто-то невидимый долго, нудно и назойливо объяснял ему, что при изнасиловании девушки пятна крови НЕ МОГУТ быть расположены на ее колготках именно таким образом – с наружной стороны икр – чуть повыше щиколоток. Вдобавок ко всему в сон этот влез еще и Иван Панченко, который выражался по-армейски и крепко откостерил Тюху за неумение «делать выводы».
– Темно же там было… – оправдывался Генка… – Вот я и подумал сначала, что это просто грязь… асфальт же мокрый!..
– А туфельки-то у нее чистенькие были, – ехидно и очень противно засмеялся Панченко. – Эх ты, Тюхин сын!
Через неделю Мишка Кузовенков, страдая с ужасного похмелья, приплелся ранним утром к своему бульдозеру. Не отпирая кабины, он повалился на битый кирпич под гусеницей и тоскливо огляделся.
Поспешное бегство на работу позволило ему почти что избежать утренних упреков супруги, но на душе у Мишки все равно было муторно. Да и пейзаж не радовал: вокруг его верного и надежного как «стольник» бульдозера громоздились кучи мусора, утыканные кое-где ржавой арматурой и гнилыми бревнами.
– Будто Мамай прошел! – Мишка с трудом собрал по пересохшему рту липкую слюну и зло сплюнул. – Да и ни черта не заработаешь на этом сносе… мать иху так!
Он поморщился, закурил и принялся ждать. Теплилась у Мишки надежда, что слесарь Иван (с которым Мишка вчера просадил полполучки) его не забудет. И – может быть – что нибудь сообразит…
– Вот почему – «дружок закадычный»? – вяло размышлял Мишка. – Да потому что вместе за кадык заливаем… Эхе-хе!
Иван, как и положено истинному другу «познался в беде». Мишке не пришлось особо долго ждать: вскоре напарник появился. Причем с сумкой, которую нес очень бережно.
– Ага, живой! Ничего… счас похмелимся!
Кузовенков буквально воскрес от его слов. Они прозвучали для слуха Мишки куда приятнее, чем даже адажио из балета «Лебединое озеро».
Но как назло: куда-то запропастился вчерашний стакан.
– Ничего, – успокоил Мишку Иван. – Счас найдем!
Он огляделся по сторонам и направился к разрушенному наполовину бараку. Нырнул под свисающую косо дверь.
Нетерпеливо поглядывая то на бутылку, то на барак, Мишка маялся и вздыхал, Иван появился очень бледный.
– Мишк, иди сюда! – крикнул он.
Почуяв неладное Кузовенков, спотыкаясь, заторопился к приятелю.
– Чуешь?! – спросил тот.
Поделиться книгой: