Слава Богу, офицер вермахта не обязан был быть слишком уж начитанным. Это позволило Кузнецову обойтись чтением всего лишь нескольких романов в дешевых изданиях, оказавшихся в ранцах взятых под Москвой пленных.
Действительно, зачем читать книжки?!
Все эти цитаты необходимы, чтобы понять насколько далеко, вернее, насколько НЕ далеко распространяется фантазия биографов, стремящихся создать образ “легенды разведки”. Гладков в данном случае перечисляет самые известные культурные коды, которые знает, насколько я понимаю, каждый мало-мальски образованный человек. Да, иностранный шпион, не смотревший "Иронию судьбы", гарантированно провалился бы в России, но знание реалий не ограничивается поп-культурой, даже если речь идет исключительно о гитлеровской Германии и ее солдафонах. Хоть Пауль Зиберт и был всего лишь управляющим в имении прусского помещика, но ведь мог же он смотреть и "Кабинет доктора Калигари" и "Метрополис". А "Зигфрид: Нибелунги" Фрица Ланга?! А “Голубой ангел” с Эмилем Яннингсом и Марлен Дитрих - блокбастер 30-х? И если мы говорим о Лени Рифеншталь, то в первую очередь Кузнецов должен был ознакомиться с ее работой в фильмах "Священная гора" и "Голубой свет", это только после войны ее стали воспринимать исключительно как режиссера "Триумфа воли" и "Олимпии", а для немецких молодых людей, выросших в 20-е годы, она была секс-символом, а вовсе не символом нацизма.
Еще - биографические фильмы, которые снимались в Третьем рейхе в каких-то невообразимых количествах: “Шиллер” (1939), “Бисмарк” (1940), “Роберт Кох - победитель смерти” (1939) и многие другие. И если мы говорим о пропагандистских антисемитских поделках, то это в первую очередь “Вечный жид” Фрица Хиплера…
Просмотр всех этих фильмов занял бы много месяцев, ведь в Германии их смотрели на протяжении десятилетий. И да, что-то можно было не видеть, но знать-то о них было необходимо.
Ладно, предположим, что офицер вермахта не должен быть слишком начитанным, но что-то же он читать должен? Хотя бы Карла Мея, которого так любил фюрер. Разве чтения "нескольких романов в дешевых изданиях" было достаточно, чтобы поддержать разговор? Ну представьте себе беседу двух офицеров, один из которых читал только и исключительно "Записки майора Пронина"!
Т. Гладков изо всех сил стремится обойти это неразрешимое противоречие и помещает Н.И. Кузнецова в лагерь немецких военнопленных, с которыми тот моментально сошелся, “на удивление легко и естественно”.
Для лучшего ознакомления с бытом и нравами вермахта было решено заслать Кузнецова на своеобразную стажировку в среду немецких военнопленных. Под Москвой, в Красногорске, находился центральный лагерь немецких пленных № 27/11. В одном из офицерских бараков и объявился однажды с очередной партией пехотный лейтенант.
…..
Насколько вжился Кузнецов в роль немецкого офицера, говорит такая парадоксальная история, рассказанная автору Окунем. В лагере было создано нечто вроде самодеятельной театральной студии. Руководил ею офицер, призванный из запаса, по гражданской профессии — режиссер одного из берлинских драматических театров. Кузнецов ходил в студию на занятия, разучивал стихотворения Гете и Шиллера. И как-то на репетиции раздосадованный бездарным чтением какого-то студийца, режиссер прервал его на полуслове:
— Берите пример с этого господина, — он указал на Кузнецова, — у него классическое литературное произношение!
…..
Пребывание в лагере сослужило Николаю Ивановичу хорошую службу еще в одном отношении. От своих временных соседей он услышал и, разумеется, намертво запомнил жаргонные словечки и выражения, которых не сыщешь ни в каком словаре, но употребляемые в обиходе и солдатами и многими офицерами. Как всякий фольклор, они были меткими и выразительными. «Волынская лихорадка» — засилье вшей в окопах. «Швейная машинка» — русский легкий самолет У-2. «Штука» — пикирующий бомбардировщик Ю-87. Партийных бонз за горчичного цвета с золотым шитьем форму называли «золотыми фазанами». Ротный фельдфебель — это «шпис». Партийный значок, круглый, красно-белый с черной свастикой в центре — «бычий глаз». Медаль «За зимний поход на Восток» на багрово-красной ленте солдаты непочтительно, но очень точно именовали «мороженое мясо».
Оставим на совести автора "самодеятельный театр" в советском лагере для военнопленных 41 года. Может, и были созданы в этот страшный год для врагов такие прекрасные условия, но что-то слабо верится. Интересно другое: автор действительно считает, что вот так вот можно было изучить армейский жаргон, армейские сокращения, понять из контекста, кто такие "золотые фазаны" или " шписы "? С нуля? Без подготовки? Не задавая наводящих вопросов ? И никто не раскусил "осторожно державшегося " пехотного лейтенанта?
Про пребывание в лагере пишет и Г. Куета:
Кузнецов предстал перед «соотечественниками» в мундире офицера люфтваффе. …. Лагерь для Николая Ивановича стал незаменимой школой. В отличие от разных спецкурсов и чтения немецкой литературы он давал прекрасные живые уроки, на которых помимо конкретных сведений о Германии, ее вооруженных силах Кузнецов усваивал весьма важные для него «мелочи»: подробности боевых эпизодов, тонкости взаимоотношений военнослужащих, жаргонные выражения и тому подобное.
Обратили внимание? У Гладкова “легенда” внедряется в лагерь как “пехотный лейтенант”, у Куэты - офицер Люфтваффе. Кому верить? Судя по всему - никому. Вот что пишет другой биограф Н. Кузнецова - С. Кузнецов, приводя в своей книге рапорт легендарного разведчика:
“ .... в сентябре 1941 мне было заявлено, что ввиду некоторой известности моей личности среди дипкорпуса держав оси в Москве до войны, во избежание бесцельных жертв посылка меня к немцам пока не является целесообразной. Меня решили тогда временно направить под видом германского солдата в лагерь германских военнопленных для несения службы разведки… 16 октября 1941 г. этот план был отменен , и мне было сообщено об оставлении меня в Москве на случай оккупации столицы германской армией ”.
Кстати, приводя этот рапорт в своей монографии, Т. Гладков не стал заморачиваться и просто выбросил текст, выделенный жирным шрифтом. Зато вставил точный номер и адрес лагеря для военнопленных, в котором, похоже, Кузнецов не был вообще. Вот поди теперь и разберись, кто сообщает верные сведения: то ли был Кузнецов в лагере немецких военнопленных, то ли не был. Скорее всего, вся эта история с лагерем, театром и жаргоном - чистая мистификация, желание как можно сильнее приукрасить образ легендарного разведчика, не обращая внимания на то, что тем самым полностью его дискредитируют.
Дальше-больше: автор ов заносит в чистую литературщину. Осенью 41 года Николай Кузнецов встречается с братом Виктором.
Долго и откровенно Виктор рассказывал о больших потерях Красной Армии убитыми, пленными, о преимуществе врага в авиации, танках, автоматическом оружии, в организации и порядке. Однако не сомневался, что скоро немцев остановят, а там и назад погонят. Приводил примеры мужества и стойкости красноармейцев, всенародного сопротивления оккупантам, ему уже пришлось встречаться на долгом пути к фронту и с партизанами. Сам Виктор сумел сохранить в этой сложной и опасной обстановке и оружие, и партийный билет.
Простите, но меня просто восторгает бурная фантазия автора. Осенью 41 говорить о больших потерях Красной Армии было преступлением, как и рассказывать о преимуществе в авиации, в организации и порядке. За это, как следует из письма А.Я. Вышинского В.М. Молотову, следовало давать от двух до пяти лет . Преимущество в авиации, в танках, в автоматическом оружии - это чистой воды распространение панических слухов. А ведь товарищ Сталин еще в июле сказал:
Необходимо, чтобы в наших рядах не было места нытикам и трусам, паникерам и дезертирам, чтобы наши люди не знали страха в борьбе и самоотверженно шли на нашу Отечественную освободительную войну против фашистских поработителей.
Так что, хочешь – не хочешь, а контрразведчику Кузнецову просто необходимо было доложить начальству о том, что окруженец Виктор Кузнецов, хоть и прошел проверку в органах, но распространяет панические слухи, говоря о превосходстве немцев, вы зывая у советских людей страх в борьбе с ними . В лучшем случае - от д вух до пяти лагерей. В худшем...
Д алее следует эпизод, который вообще вгоняет в ступор.
Подошла пора младшему брату отправляться на Ярославский вокзал. На прощание он подарил старшему безопасную бритву и запас лезвий. Николай ничего не сказал Виктору, чем он занимается в Москве, а тот с расспросами не приставал, видимо, сам кое о чем догадывался.
Бритва? Вышедший из окружения Виктор дарит брату-москвичу бритву и набор лезвий, как одноклассница на 23 февраля?? Зачем? И при этом фронтовик Виктор не спрашивает тыловика Николая чем он занимается, почему не в армии? Оказывается, есть свидетельство дочери Виктора Кузнецова - Клавдии Сакныня. Так как практически все наше повествование состоит из цитат, процитируем интервью с ней в издании "Уральский музей" за июль-август 2006 года.
Последний раз с Николаем Ивановичем он ( Виктор Кузнецов, отец Клавдии – прим. автора ) встретился во время войны, зимой 1942 года, когда, выйдя из окружения под Барановичами, был отправлен в Москву и проходил там переподготовку ( так осенью 41 или зимой 42? Кто ошибается – брат или биограф? – прим. автора ) . Встреча была очень радостной, ведь Николай Иванович не имел от брата известий несколько месяцев. При расставании он оставил брату доверенность и адрес, по которому можно будет справиться о нем, если после войны не будет известий. Адрес этот: Кузнецкий мост, 24, приемная МГБ (выделено автором).
….как ни удивительно, впервые о деятельности своего брата мой отец услышал по радио, когда там читали главы из книги Д.Н. Медведева «Это было под Ровно». В главном герое повествования он опознал своего брата Николая.
Вот так: брата, оставившего четкий адрес, недвусмысленно свидетельствующий о его деятельности, Виктор опознал из передачи по радио. Любопытно, правда? Не менее любопытно и то, что сам командир отряда Герой Советского Союза Д.Н. Медведев не особо был в курсе, кто же этот человек в его отряде, которого мы сегодня знаем как Николая Кузнецова. Еще одна цитата из того же интервью Клавдии Сакныня:
Для нас даже сейчас удивительно, что Д.Н. Медведев сам, будучи сотрудником органов, все же не имел доступа к личному делу Николая Ивановича и задавался вопросами о его биографии . Отсюда в его книгах, вышедших еще до встречи с родными героя, есть неточности и даже искажения довоенной биографии Николая Ивановича. В частности, чтобы хоть как-то объяснить великолепное знание им немецкого языка , Д.Н. Медведев устами Н. Кузнецова говорит о немецких поселениях рядом с родной деревней Николая Ивановича, чего на самом деле не было.
А ведь о Кузнецове и его подвигах советские люди узнали именно из книг Медведева, который, получается, толком-то и не знал "легенду советской разведки".
Внимательный читатель уже, наверняка, заметил, что количество авторского сарказма в повествовании перешло все границы. Но что делать, если и к оличество странностей, явных нестыковок в этой истории давно перевалило за разумные пределы, а они все не кончаются и не кончаются.
Вновь обратимся к воспоминаниям брата и сестры, написанным в послевоенное время и рассказывающим о себе в третьем лице.
Войсковая часть, в которой служил В. Кузнецов, попала в окружение в Ярцевском районе, Смоленской области. Почти месяц Виктор с товарищами пробирался к своим войскам. Наконец в ночь с 6 на 7 ноября 1941 года группе бойцов удалось под Волоколамском вырваться, откуда всех их, вышедших из окружения, направили на переформирование в город Клязьму.
11 ноября Виктор оказался на Ржевском вокзале в Москве. Несмотря на ранний час, он не утерпел и позвонил на квартиру Николаю. …... Вот подкатило такси, Коля выскочил из него почти на ходу, и они бросились в объятия друг другу. Радости не было предела.
….Николай заставил брата рассказать со всеми подробностями, как их часть попала в "котел", как выходили из окружения, вынес ли он свое оружие, сохранил ли партийный билет?
– Да, я вернулся с оружием и партбилетом, – ответил Виктор. – В пути к своим я прибинтовал билет на всякий случай к ноге… А вот ремень кожаный поясной не донес. Мы съели его во время голодовки в лесу, порезали и сварили в солдатском котелке. Пробирались-то тридцать четыре дня!..
……..
– Мне было бы легче узнать, что брат погиб, нежели услышать, что он сдался в плен. Я никогда не сделаю этого. Добровольный плен – это позорная смерть…
Беседуя с братом, Виктор показал ему трофейную безопасную бритву. Николай заинтересовался ею, прочитал фирменную марку, рассмотрел прибор и попросил себе на память. Виктор с радостью подарил брату эту бритву.
Проходя дальнейшую службу под Москвой, Виктор вплоть до июня 1942 года имел возможность довольно часто встречаться с братом. Николай не раз говорил ему при встречах, что он усиленно готовится и в скором времени непосредственно станет участвовать в борьбе с фашистами. ….
Авторы представляют опытного уже контрразведчика фанатичным болваном и болтуном. Сначала он желает смерти брату вместо плена, затем клянчит у него какую-то бритву (он же фирменную марку прочитал!), а потом рассказывает, что отправляется в тыл противника. Ладно хоть брату, а не очередному знакомцу из прежних времен. Это так в ГУГБ НКВД хранили тайны?
И, кстати, откуда выходил из окружения Виктор, питаясь ремнем, о чем не преминул сообщить брату (ремень съел, а бритву как трофей не забыл)? Если Смоленск, то, скорее всего, Виктор попал в окружение в начале октября, когда танковые группы Гёпнера и Гота разгромили войска Брянского фронта под командованием генерал-полковника А. Еременко.
11 октября севернее Вязьмы пытались прорваться из окружения силы 19-й и 32-й армии и группа генерала Болдина. Уйти смогла только часть войск, среди них Болдин с небольшой группой, которой удалось оторваться от преследования, и было это как раз в начале ноября под Волоколамском, в полосе 16 армии генерал-лейтенанта К.К. Рокоссовского [8] . После прорыва И.В. Болдин был вызван в Москву, очевидно, среди вышедших с ним был и Виктор Кузнецов.
Почему я так подробно останавливаюсь на этой истории? Терпение, друзья, терпение! Брат и сестра "легенды" пишут несколько удивительных вещей, которые при внимательном чтении вызывают массу вопросов. Впрочем, что бы ни писали о Кузнецове, это в любом случае вызывает массу вопросов.
Первое – это сведения о деятельности контрразведчика, которые относятся к маю 1940 года, когда Николай Кузнецов вовсю занимался соблазнением секретарш, знакомился с иностранными специалистами и делал все это под именем Рудольфа Шмидта.
Николай Иванович напряженно работал на заводе, готовился к экзаменам в институт иностранных языков, занимался переводами сложных технических текстов. Он шел к своей заветной цели. Он готовился стать ученым лингвистом.
Ученым-лингвистом? Еще один поворот. И как это он напряженно работал на заводе , когда Т. Гладков пишет, что гражданин Рудольф Вильгельмович Шмидт на самом деле нигде не работал? Нет, конечно разведчик мог и налгать брату, что он инженер, не будет же он рассказывать ему военные тайны. Правда, в военное время про то, что он летит в тыл врага, рассказал, а в мирное про работу в НКВД – нет. Неаккуратненько.
А сейчас, дамы и господа, наконец-то в нашем повествовании появляется романтическая история. Николай Кузнецов незадолго до войны познакомился с девушкой…
…24 августа в квартире одного из домов на Петровке появился высокий статный молодой человек, в куртке десантника и немецких галифе, обшитых кожаными накладками. Его встретила красивая стройная блондинка.
– Ты так долго не был! – мягко упрекнула она.
– Не обижайся, Ксана. Сегодня мы не принадлежим сами себе. Война… Я пришел проститься.
Он обнял молодую женщину, попытался притянуть ее к себе и поцеловать. Но испуг плеснулся в ее глазах, и блондинка отчужденно отстранилась.
– Ты снова не веришь мне?… – сказал он с обидой в голосе. – Снова подозреваешь?… Завтра меня уже не будет в Москве. Я улетаю.
Женщина настороженно продолжала наблюдать за ним.
Они холодно расстались.
Вот так в стиле дамских романов пишет об этой встрече брат Виктор, через несколько строк называя даму сердца своего брата “Ксения Васильевна Шал-на”. А вот, что пишет С. Кузнецов:
“ На одной из выставок московских художников Николай Иванович познакомился с обаятельной девушкой, назовем ее Ксения Васильевна”
Ну, давайте назовем.
“ Из воспоминаний Ксении Васильевны (вот бы их прочитать!) : познакомила меня с ним моя приятельница, художница. Увидев меня, он сказал: “Вы Марлен Дитрих, вы такая красивая и обворожительная, - и коротко представился, - Руди Шмидт, если угодно Вильгельмович”... Рудольф начал проявлять ко мне всяческое внимание, но он мне - сама не знаю почему - не нравился .
Так бывает. Домработницам и балеринам нравился, а художнице - нет. Но кто же эта женщина?
После того, как автор этих строк выступил на телевидении, рассказывая о своем видении истории жизни Кузнецова, от Льва Монусова в адрес ведущего программы пришло письмо, где он уточнял, что Кузнецов был влюблён в художницу и светскую львицу Ксению ( Ксану ) Оболенскую. А историк спецслужб Александр Колпакиди в одном из интервью утверждает, что роман с Оболенской Кузнецов крутил под именем Шмидта (что вполне логично). Так что хозяйка культурного салона с началом войны конечно же не захотела бы общаться с немцем. Об этом же пишет и Виктор.
"Я тогда подумала, что Ника – немецкий шпион и собрался бежать из Москвы, – вспоминает Ксана, Ксения Васильевна Шал-на. –….
Со слов Николая и своей подруги я знала, что он работает инженером (!). Николай Иванович начал проявлять ко мне всяческое внимание. Но он мне – сама не знаю почему – не нравился.
Почему Шал-на? Непонятно. Чем плохо быть Оболенской? Вот Б.Соколов в книге “Невидимый фронт второй мировой” пишет:
... Гладков, например, упоминает некую Оксану Оболенскую, с которой будто бы Кузнецов встречался накануне войны. О ней рассказала журналисту вдова Д. Н. Медведева Татьяна Ильинична. Ксане Кузнецов представлялся советским немцем Рудольфом Вильгельмовичем Шмидтом, авиационным инженером (или летчиком – тут не вполне понятно). После начала войны Оболенская предпочла расстаться с человеком с немецкой фамилией (люди с такими фамилиями сразу стали исчезать из Москвы). Николай Иванович будто бы расстроился, особенно когда до него дошли слухи, что Ксана вышла замуж за красного командира с исконно русской фамилией (бедняга «Шмидт» не мог ей признаться, что на самом-то деле он Кузнецов).
В общем, художницу как раз понять можно. Война, связь с немцем, пусть и “своим” немцем, но иди-знай! Еще хорошо, что промолчала, а не побежала в НКВД сообщать о своих подозрениях. А то были случаи. Тем более, что в его квартире ей, по словам брата Виктора, бросилось в глаза...
