Николай II. Отречение которого не было

6/18 марта текст этой телеграммы был доведён до сведений министров иностранных дел Франции и Англии послом в Париже А. П. Извольским и послом в Лондоне — А. К. Бенкендорфом[168].

14/27 марта английский посол в Петрограде Джордж Бьюкенен вручил Сазонову меморандум, составленный им на основании инструкций из Лондона. В меморандуме подтверждалось согласие английского правительства на присоединение к России проливов, Константинополя и указанных территорий при условии, что война будет доведена до победного конца и что Великобритания и Франция осуществят свои пожелания за счет Оттоманской империи и «некоторых областей, лежащих вне её»[169].

Весной 1916 года председатель Совета министров Б. В. Штюрмер составил отчёт о своей встрече с императором Николаем II. Штюрмер писал: «Мне казалось возможным ныне же объявить России и Европе о состоявшемся договоре с нашими союзниками, Францией и Англией, об уступке России Константинополя, проливов и береговых полос. Впечатление, которое произведёт в России осуществление исторических заветов, будет огромное. Известие это может быть изложено в виде правительственного сообщения. Его Величество осведомился относительно способов возможного выполнения оглашения уступки нам Константинополя и проливов. Я имел случай обменяться мнением с послами великобританским и французским, которые не встречают к сему препятствий»[170].

Таким образом, вопрос о проливах и Константинополе был решён для России положительно.

Между тем, согласие о передаче России этих территорий далось союзникам очень нелегко. По-существу, речь шла о том, что они добровольно передавали русскому царю контроль над важнейшими геополитическими зонами мирового значения.

К 1917 году Россия намного меньше зависела от западных союзников, чем в 1914 году. Полным ходом шло освоение азиатского рынка, активно развивалась торговля с такими странами, как Япония, Китай, Маньчжурия.

Из Японии в Россию шли поставки металлов, медикаментов, оружия, амуниции, кожевенных изделий. Кожевенная промышленность Японии целиком работала на Россию[171].

Для того чтобы понять все значение военных поставок из Японии, обратимся к секретному докладу великого князя Георгия Михайловича, который тот подготовил императору Николаю II 16 февраля 1916 года после своего возвращения из Японии, куда великий князь ездил по заданию царя. Георгий Михайлович сообщал: «Что нами заказано: 1) заказано 84 миллиона ружейных патронов в период с окт. 1915 по декабрь 1916; 2) ведутся переговоры о заказе 600 000 винтовок; 3) заказано 1200 000 3-х дюймовых шрапнелей; 4) заказано 63 060 пудов бездымного пороха; […] 6) заказано 150 000 винтовок; 7) в последнее время испрашивалась уступка нам пушек японской горной артиллерии в количестве 100–200 орудии с полной амуницией, запасными частями и обеспеченными выстрелами от 1000 до 5000 на орудие, 8) уступка нам винтовок теперь же возможно в большом количестве, обязательно с патронами не менее 700 штук на винтовку»[172].

Резко возрос импорт продуктов питания, сырья для пищевой и военной индустрии из Китая. Так, например, транзитные перевозки мясных продуктов из Китая в Сибирь и центральные районы России в период мировой войны выросли почти в 13 раз. Ввоз монгольского рогатого скота увеличился с 66 тысяч голов в довоенные годы до более чем 175 тысяч в 1916 году, одновременно закупалось не менее 100 тысяч овец. Ввозилось в еще большем, чем прежде, количестве также зерно в Сибирь и на Дальний Восток. В годы войны сильно возрос спрос на соевые бобы и соепродукты (масло, жмыхи) из Маньчжурии[173].

Если в 1913 году доля России в экспорте Японии составляла 1,5 процента, то в 1916 году — 13,4 процента. Для Китая соответственно — 11,1 и 12,8; в товарообороте Ирана она поднялась в 1914–1916 годах с 59,6 до 63,6 %. Заметно увеличился удельный вес России в вывозе из Афганистана, в том числе за счёт товаров индийского производства[174].

Эти меры были направлены на ослабление зависимости России от западных поставок.

Если сравнить поставки из Японии с западными поставками, то мы увидим, насколько первые были значительнее вторых. В 1916 году русское правительство рассчитывало получить от союзников 2700 орудий разных калибров с боевым комплектом снарядов; 1 миллион винтовок и 3 миллиарда патронов к ним; 21 300 пулеметов с патронами и др. Все это должен был получить контр-адмирал А. И. Русин, специально командированный в Англию и Францию. Однако фактически Россия получила меньше половины требуемого вооружения[175].

15 декабря 1915 года русское правительство потребовало от французского резкого увеличения поставок винтовок в русскую армию, в частности для Русского экспедиционного корпуса, направляемого во Францию. Французы поначалу считали, что всё вооружение корпуса должны взять на себя русские. Под давлением русского командования министр колоний Г. Думерг повысил количество винтовок для русского корпуса с 120 000 до 180 000. Однако большая часть этих винтовок была устаревших моделей 1874 года[176].

То же самое касается и поставок из США. Так, в частности, было заказано в США 3,8 миллионов винтовок, отправлено же в Россию и поступило в действующую армию всего 300 тысяч. Из 108-дюймовых гаубиц в армию поступило по неполным сведениям только восемь.

Сорвалась и попытка западных правительств, прежде всего английского, взять под контроль русские финансы. Россия упорно отказывалась поставлять Англии золото в качестве гарантий по кредитам. Странная позиция министра финансов П. Л. Барка, фактически подыгрывавшего англичанам, а также отсутствие надлежащего контроля над финансовыми потоками, заставило императорское правительство искать оптимальную форму такого контроля. В своём письме Николаю II от 21-го января 1916 года, И. Л. Горемыкин, накануне отправленный царём в отставку, писал: «Ваше Императорское Величество! Исполняя полученное мной приказание, приемлю долгом довести до сведения Вашего Величества, что должность председателя финансового комитета было бы всего лучше соединить с должностью Председателя Совета министров, так как финансовая политика не может быть в разногласии с общей политикой правительства»[177].

Приемник И. Л. Горемыкина Б. В. Штюрмер по приказу императора взял вопрос о финансах под свой жесткий контроль. Думается, что это стало одной из главных причин, по которой Штюрмер был подвергнут яростной атаке со стороны руководства военно-промышленных комитетов.

К концу 1916 года общая военная обстановка складывалась в пользу Антанты. Главную роль в этом союзе играла Россия. Она оттягивала на себя бóльшую часть германских и австрийских дивизий. На Западе поняли: Россия способна самостоятельно выиграть войну, а её экономика гораздо сильнее, чем об этом было принято считать. Тон союзников в отношении России сразу изменился. Посыпались предложения о кредитах, французы свернули все секретные переговоры с польскими сепаратистами.

Но одновременно в определённых правящих кругах Запада стала расти самая серьёзная озабоченность в связи с той ролью, какой Россия должна была играть в послевоенном устройстве мира.

В этих кругах отчётливо понимали, что после грядущей победы, а всем было ясно, что она не за горами, императорская Россия будет играть ведущую роль. В самом деле, кто мог быть соперником России после окончания мировой войны? После разгрома Германии ни одно государство мира не смогло бы сравниться с Россией по могуществу, населению и по территории. Западные правящие круги понимали — главной сверхдержавой грядущего мироустройства будет царская Россия.

Наконец, был ещё один аспект, который не мог не вызывать у союзников сильного раздражения. В разговоре с английским послом Бьюкененом Николай II чётко дал понять, что Россия не собирается одна без союзников предпринимать вторжение вглубь Германии. Бьюкенен вспоминал об этом разговоре с царём: «Когда я спросил, не обдумывал ли он вопроса о выпрямлении русских границ за счет Германии, его величество ответил, что он боится, что ему пришлось бы удовлетвориться и нынешними границами, как они ни плохи. Германцы должны быть изгнаны из Польши, но русское наступление внутрь Германии стоило бы слишком тяжелых жертв. Его целью всегда было создание объединенной Польши под протекторатом России, как буферного государства между Германией и Россией; но он не питает в настоящее время никакой надежды на включение Познани в Польшу»[178].

А это означало, что планы Англии добиться общей победы руками ослабленной и зависимой России провалились. Именно успехи России на фронте и в промышленности вызвали новую волну тревоги в правящих кругах Запада. Они полагали, что если Россия победит, она будет диктовать свои условия и уже никто не сможет ей в этом помешать. Значит, нужно было сделать так, чтобы Россия эту войну не выиграла, или, вернее, выиграла бы, но так, чтобы все плоды её победы достались бы не ей самой, а западным демократиям. Главным гарантом независимой политики России был император Николай II. Пока царь был на престоле — Россия была неподконтрольна для западных правительств. Значит — царя нужно было любой ценой свергнуть с престола.

ЧАСТЬ 2

ИМПЕРАТОР НИКОЛАЙ II

И ФЕВРААИСТЫ 1917 ГОДА

Вступление

Сегодня уже мало кто сомневается, что так называемое отречение императора Николая II от престола в феврале 1917 года явилось результатом хорошо спланированного государственного переворота. Конечно, ещё и сегодня можно встретить людей, которые всерьёз полагают, что февральские события были вызваны восстанием угнетённых масс, нехваткой хлеба в Петрограде, усталостью от войны, тем, что «низы не хотели, а верхи не могли» и прочими причинами, о которых так долго лгали либералы и большевики.

Документальные источники убедительно свидетельствуют о том, что в течение 1916 — начале 1917 года ни в Петрограде, ни в Москве не было ни одной сколько-нибудь серьёзной революционной организации, способной и готовой осуществить революцию или государственный переворот. Революционное подполье было дезорганизовано арестами, страдало от нехватки денег и ограничивалось распространением листовок или легальными формами борьбы. Вот лишь несколько типичных сообщений агентурного аппарата Охранного отделения, посланных в 1916 — начале 1917 года. «Местные социал-демократы-меньшевики в настоящее время временно отказываются от активной работы в подполье, находя ее несвоевременной, так как имеется масса легальных возможностей, использование которых может быть несравненно продуктивнее работы в подполье»[179].

К 1917 году партия меньшевиков разбилась, по меньшей мере, на две группы: на основную группу, примыкающую к Ю. О. Мартову, и группу меньшевиков-оборонцев Г. В. Плеханова[180]. Лидеры обеих групп находились за границей, и меньшевистские группы были лишены чёткого руководства и достаточного финансирования.

О том, в каком состоянии находилась революционная работа партии большевиков в последний год перед революцией и могли ли большевики быть её организаторами, можно судить по сообщениям агентуры Охранного отделения о ближайшем окружении В. И. Ленина. Так, агент «Пелагея» (социал-демократ Андрей Романов) Московского охранного отделения 18-го января 1916 года сообщал: «Марией Ильиничной Ульяновой получен один экземпляр изданной Лениным и Зиновьевым брошюры «Об отношении Российской социал-демократической рабочей парии к войне», часть которой ею перепечатана на пишущей машинке в нескольких экземплярах, розданных близким её знакомым»[181].

4-го февраля 1916 года тот же агент сообщал: «Служащая в Комитете попечения о беженцах на Неглинной улице сестра «Ленина» Мария Ильинична Ульянова получила 1 экземпляр № 1–2 журнала «Коммунист», издаваемый за границей при ближайшем участии «Ленина» и «Григория Зиновьева», […] № 1–2 журнала «Коммунист» имеются также и у инженера Смидовича, Ульянова и Смидович дают этот журнал для чтения партийным лицам и за это берут с каждого по 3рубля в партийный с-д, фонд»[182].

Поражают не только те, прямо скажем, ничтожные масштабы деятельности и возможностей большевистского вождя, но и то, что о любом факте его деятельности в России, даже незначительном, становилось сразу известно Охранному отделению. Революционные группировки были в буквальном смысле слова нашпигованы его агентурой.

В агентурном сообщении от 29 апреля 1916 года указывается, что большевик В. В. Сухарулидзе на собрании московского партийного актива доложил, что вследствие недавних арестов «Московский комитет РСДРП, и «городской социал-демократический район» распались, так как большинство их членов арестованы, и что в настоящее время, по крайней мере, лично он не считает возможным, что-либо сделать для восстановления районных организаций, тем более, что каждую минуту можно ждать ареста»[183].

Но самым серьёзным доказательством непричастности большевиков к событиям февраля 1917 года являются известные слова самого Ленина, написанные им 9 января 1917 года, то есть за месяц до переворота: «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции. Но я могу, думается мне, высказать с большой уверенностью надежду, что молодежь, которая работает так прекрасно в социалистическом движении Швейцарии и всего мира, что она будет иметь счастье не только бороться, но и победить в грядущей пролетарской революции»[184].

Что касается эсеров, то, по заключению генерала А. И. Спиридовича, их партийной организации не было в России уже к началу 1914 года. «Были лишь разбросанные по разным городам социалисты-революционеры, мечтавшие о таких организациях и о партийной работе»[185].

Начальник Петроградского охранного отделения генерал К. И. Глобачёв писал в своих воспоминаниях: «В Петрограде за последние два года до революции проявлялась деятельность следующих революционных организаций: партии социал-револю-ционеров, Российской социал-демократической партии большевиков и меньшевиков и различных анархических групп. Первая влачила жалкое существование до 1916 года, с какового времени как действующая организация прекращает совершенно свое существование. Партия с.-д. большевиков, наиболее жизненная, рядом последовательных ликвидаций приводилась к полной бездеятельности и боролась за своё существование. […] Партия с.-д. меньшевиков главным образом использовала легальные возможносmu. […] Анархические группы возникали, время от времени, и число их возрастало по мере приближения революции. Эти группы положительно целиком ликвидировались, и члены их в момент переворота почти все содержались по тюрьмам»[186].

Таким образом, ясно, что не революционные группировки совершили государственный переворот февраля 1917 года.

Ещё более нелепым представляется мысль о том, что Февральский переворот стал следствием «стихийного выступления масс». Сегодня на примере целого ряда «бархатных», «цветных» и «цветочных» революций особенно становится понятно, что никакой государственный переворот, никакая революция не могут происходить стихийно, сами по себе. Они всегда требуют для своего успешного осуществления наличие мощной организации, влиятельных сторонников и, главное, большого количества денег. Все эти составляющие мы видим на примере Февральского переворота.

Февральские события были событиями локальными. Они коснулись только Петрограда. Вся остальная Россия была совершенно спокойна. Вот сообщение начальника Тифлисского охранного отделения от февраля 1917 года. Следует отметить, что подобные сообщения были типичными для всех охранных отделений Российской империи того периода. «В районе наблюдения вверенного мне управления до настоящего времени случаев выступления преступного элемента с агитацией в целях возбуждения населения к беспорядкам, а равно и среди войска бездействовать при подавлении беспорядков не наблюдается. По имеющимся агентурным сведениям, никаких намерений со стороны преступного в политическом отношении элемента вести означенную агитацию не возникало. […]

Все внимание обращено на Петроград, и инициатива должна исходить оттуда»[187].

По признанию Л. Д. Троцкого: «Не будет преувеличением сказать, что Февральскую революцию совершил Петроград. Остальная страна присоединилась к нему. Нигде, кроме Петрограда, борьбы не было»[188].

В Петрограде в феврале 1917 года на улицы вышли не «голодные, доведённые до отчаяния обездоленные массы», а организованные вооружёнными боевиками толпы рабочих, горожан и уголовного элемента.

Великий князь Михаил Александрович занёс в свой дневник 25-го февраля: «Сегодня были беспорядки на Невском проспекте. Ходили рабочие с красными флагами, бросали в полицию ручные гранаты и бутылки, войскам пришлось стрелять»[189].

Г. М. Катков пишет: «Накануне 26 февраля произошел ряд стычек. Однако для того, чтобы стычка произошла, нужна какая-то провокация со стороны организаторов демонстраций. В военные отряды бросали бомбы, и они, обороняясь, немедленно пускали в ход оружие»[190].

Заметим, речь идёт о 25 февраля, когда не было ещё ни разграбления оружейных складов, ни перехода солдат на сторону мятежа. Ясно, что у настоящих рабочих не могло быть ни боевого оружия, ни боевых гранат (бомб). Кто кидал эти гранаты и бомбы в войска? Совершенно очевидно, что это делали не большевики, официальные организаторы рабочих шествий. Как пишет Г. М. Катков: «Большевистские руководители делали всё, что было в их силах, чтобы предотвратить стрельбу на улицах. Шляпников совершенно определенно высказывался по этому вопросу. Когда рабочие требовали, чтобы он вооружил демонстрантов, он наотрез отказался»[191].

Свои действия А. Г. Шляпников объяснял следующим образом: «Боялся я, что нетактичное направление приобретенного таким образом оружия может только повредить делу. Разгорячённый товарищ, пустивший в ход револьвер против солдата, мог бы только спровоцировать какую-либо воинскую часть, дать повод властям натравливать солдат на рабочих. Поэтому я решительно отказывал в поисках оружия всем»[192].

Между тем, как мы видели, выстрелы и метание взрывчатых веществ по войскам со стороны толпы велись весьма эффективно. Кто же стоял за этим? Можно с уверенностью сказать, что в войска стреляли профессиональные террористы, организовано задействованные в государственном перевороте.

Любопытные цифры о жертвах «великой и бескровной» приводит Троцкий: «1443 убитых и раненых, в том числе 869 военных, из них 60 офицеров»[193].

Подавляющее число жертв так называемой революции — солдаты и унтер-офицеры! Они могли пострадать только в бою, ибо расправ над солдатами толпа почти не чинила.

Потом, когда мятеж захватил столицу, вооружённым оказалось большое количество людей, но все они по-прежнему направлялись умелой рукой. Ещё один очевидец генерал Глобачёв писал о событиях 28-го февраля: «Мы взяли направление по Гороховой к Царскосельскому вокзалу. Идти почти не было возможно; стрельба шла и вдоль улицы, и из поперечных улиц; кто в кого стрелял — трудно было разобрать. […] Видны были только кучки вооружённых рабочих, солдат и матросов, перемешанных всяким сбродом; всё это стреляло, куда-то мчалось»[194].

Не находит своего подтверждения и версия об активной роли в февральских событиях германской агентуры, которая якобы играла важную роль в беспорядках в России.

Следует сказать, что попытки германских спецслужб организовать беспорядки в России предпринимались с самого начала войны и были хорошо известны русской контрразведке. Как писал в своём труде Г. М. Катков: «Поддержка мятежников в России была частью стратегии германского верховного командования с самого начала войны»[195].

Общее руководство подрывной деятельностью внутри России осуществлял опытный германский разведчик барон Г. фон Люциус. 25 октября 1914 года в циркуляре Департамента полиции говорилось: «С началом войны перемещён в Стокгольм бывший советник германского посольства в Петрограде фон Люциус, значащийся опытным знатоком военного шпионажа и организации рабочих беспорядков.

По полученным в Генеральном Штабе сведениям, специальным опытом фон Люциуса Германия намерена пользоваться нынче во враждебном России направлении, и, по тем же сведениям, им уже отправлены из Стокгольма в Россию четыре лица с поручением подыскать агентов для организации противоправительственных выступлений и беспорядков на заводах, обслуживающих военное ведомство»[196].

Однако благодаря умелой работе русской контрразведки большая часть германских планов так и осталась невыполненной.

В декабре 1915 года известный социал-демократ И. Л. Гельфанд-Парвус пообещал германскому генштабу, что в начале 1916 года он сумеет организовать по всей России мощные рабочие забастовки и беспорядки. Парвус утверждал, что революцию можно начать около 9-го января, то есть в очередную годовщину «Кровавого воскресенья»[197].

На самом деле, обещанная Парвусом немцам всеобщая миллионная стачка русских рабочих, которая была призвана расшатать императорский строй, на деле вылилась в забастовку всего 45 тысяч рабочих Петрограда. То, что эта забастовка намечалась на 9-е января, было заранее известно Охранному отделению, что видно из донесений его агентуры. По сведениям австрийской исследовательницы Элизабет Хереш немцы выделили Парвусу на революцию в России два миллиона золотых марок[198].

Провал Парвуса привёл к тому, что немцы отвернулись от него и не обращались к его услугам вплоть до весны 1917 года. «Документы германского министерства иностранных дел за период с февраля 1916 по февраль 1917 года, — пишет Г. М. Катков, — не содержат указаний на какие бы то ни было действия, предпринятые Гельфандом, или какие-либо суммы, переданные ему на нужды революции»[199].

Таким образом, становится очевидным, что свержение императора Николая II было осуществлено не в результате революции, а в результате заговора. Однако, вполне осознавая, что этот переворот стал результатом заговора, трудно, тем не менее, понять, почему заговорщики, многие из которых позиционировали себя как патриоты и даже монархисты, решили нанести удар по монархии накануне наступления русской армии, которое, несомненно, привело бы Россию к победе. Понятно, что люди, возглавлявшие заговор, поставили свои политические интересы выше интересов Отечества. Понятно, что заговорщики цинично и вероломно изменили своему Государю. Но не понятно, почему при этом самую активную помощь руководителям заговора оказало ближайшее окружение императора Николая II, генерал-адъютанты, члены свиты и даже представители правящей династии? Почему участие в заговоре приняли столь разные по своему социальному статусу и политической ориентации люди? Что, или кто, их объединил?

Наконец, почему свержению императора Николая II так способствовали правительственные круги союзных держав? Что подвигло их пойти на столь опасный шаг во время тяжёлой войны, когда её исход был ещё совсем не ясен? Ведь участие западных политиков в этом заговоре, независимо от его успеха или неудачи, грозило ни много, ни мало крахом Антанты, с последующим выходом России из войны и даже её сепаратным миром с Германией. Это тем более странно, что западные союзные правительства были полностью уверены в верности Николая II своим союзническим обязательствам. Один из главных участников заговора сэр Джордж Бьюкенен в своих воспоминаниях утверждал: «Мы никогда не имели более преданного друга и союзника, нежели император Николай»[200]. Другой соучастник февральского переворота французский посол М. Палеолог писал, что царь являлся «образцовым союзником»[201]. А французский министр колоний Г. Думерг 19 февраля 1917 года, то есть всего за несколько дней до переворота, писал: «У меня сложилось очень сильное впечатление, что у Императора Николая имеется твёрдое решение довести войну до полной победы. Император меня заверил, что Россия пойдёт до конца»[202].

Почему же западные демократические режимы сделали всё, чтобы лишить этого «преданного друга и образцового союзника» его Верховной власти? Никакие существующие объяснения этого участия представителей западных правительств не могут быть признаны достаточно убедительными.

Ни одна из называемых возможных выгод не стоила союзникам тех рисков, которые могли наступить для Запада даже в случае успеха переворота, не говоря уже о его провале. Между тем, участие этих правительств в уничтожении монархии в России является ключевым моментом. Впрочем, правительств ли? Ниже мы постараемся если не ответить на этот вопрос, то хотя бы насколько возможно приблизиться к ответу на него.

Глава 1

Тайные силы Запада

«Круглый стол» и Бродвейская финансовая группа

Говоря об участии Запада в свержении монархии в России, неправильно представлять его как результат деятельности национальных правительств Англии, Франции и США. Хотя представители этих правительств и приняли живейшее участие в организации государственного переворота, они представляли в первую очередь не интересы своих стран, а интересы межнациональных финансовых групп и тайных сообществ.

Прежде чем говорить об участии западных политиков и финансистов в февральском государственном перевороте в России, поговорим о событиях, происшедших в Англии летом 1916 года. 5-го июня 1916 года из Англии в Архангельск вышел английский крейсер «Хэмпшир». На его борту находился военный министр Великобритании фельдмаршал граф Гораций Герберт Китченер. Английский министр был приглашен в Россию лично императором Николаем II. Официально целью поездки Китченера были переговоры с русским императором по вопросам снабжения русской армии. На самом деле цели миссии были куда шире. Китченер должен был обсудить реальную финансовую и военную помощь России, а также совместные действия против подрывных действий Германии внутри России. Еще одной задачей Китченера было расследовать преступную деятельность фирмы «Виккерс» по срыву поставок России снарядов. Брус Браун пишет: «Для того, чтобы расследовать на месте, что происходит с вооружением русской армии, а также поставку брака, из Англии в Россию на крейсере «Хэмпшир» отплыл член Палаты Лордов лорд Китченер. Однако его корабль затонул при странных обстоятельствах»[203].

На борту «Хэмпшира» Китченер вез с собой первый взнос будущего кредита — 10 миллионов фунтов стерлингов в золотых слитках, упакованных в металлические ящики[204].

То есть Китченер стремился покончить с той политикой по сути саботажа и вредительства, которую проводили по отношению к России некоторые силы в английских правящих кругах. Поэтому нельзя не согласиться с немецким генералом Э. Людендорфом, который писал о Китченере: «Его загадочная смерть была вызвана не германской миной или торпедой, но той силой, которая не позволит России воспрянуть с помощью лорда Китченера, потому что взрыв всей России уже был запланирован»[205].

Американский исследователь Рид Дуглас утверждает, что Китченер был «единственным, кто мог в этот момент поддержать Россию. С его смертью исчезло главное препятствие, сдерживавшее революцию в России»[206].

Время и цель поездки Китченера держались в строжайшей тайне. Неподалеку от Оркнейских островов (Шотландия) английский крейсер подорвался на немецкой мине и затонул, Китченер и все пассажиры погибли. Из 600 моряков спаслось только 12. Историки до сих пор гадают, что стало причиной гибели английского фельдмаршала: нелепая случайность или чья-то злая воля. Для нашего повествования это имеет второстепенное значение. Гораздо важнее выяснить, кем был лорд Китченер и что последовало за его смертью.

Генерал Спиридович писал, какое впечатление произвела гибель Китченера на Николая II и императрицу Александру Федоровну. «Радостное настроение, — писал он, — было омрачено несколько известием о гибели ехавшего в Россию английского главнокомандующего Китченера. 25 мая была получена телеграмма, что крейсер, на котором ехал Китченер, погиб. Государь не скрывал своего огорчения в разговорах после завтрака и обеда. Царица прислала телеграмму, в которой говорила: «Как ужасна гибель Китченера». А в письме Государю Царица писала: «Какой ужас с Китченером. Сущий кошмар, и какая это утрата для англичан»[207].

Сразу после гибели Китченера, великий князь Михаил Михайлович, находившийся тогда в Лондоне, писал Николаю II: «Смерть и гибель бедного Китченера была большая, неожиданная драма, всех страшно поразившая. Для меня лично это весьма чувствительная потеря, я его душевно любил, был его большим поклонником и глубоко его уважал и ценил. Я его часто видел, и он ко мне всегда очень сердечно относился. Последний раз я его видел за 3 дня до его смерти. Он меня продержал около часа и, главное, говорил про свою поездку в Россию, спрашивая разные советы… Он Россию очень любил… Он был нашим лучшим и вернейшим другом»[208].

Великий князь преувеличивал: Китченер был в первую очередь недругом России, а патриотом Великобритании. Как известно, у Англии нет врагов и друзей, у неё есть вечные интересы. Лорд Китченер был убеждён, что эти интересы требуют того, чтобы Россия успешно продолжала вести войну. Победа союзной России над Германией была в интересах Великобритании — вот каковой была установка Китченера. Как пишет К. Абрахам: «Конечным мотивом Китченера во всех ситуациях был один мотив: выиграть войну»[209].

Именно английский патриотизм заставлял лорда желать победы России в Мировой войне. Однако Китченер с беспокойством наблюдал, как в английской политике все больше набирают влияние силы, которые преследуют цели, далёкие от национальных интересов Великобритании. Китченер видел, что на английскую политику все больше влияют заграничные силы, а конкретно мощная финансово-политическая группировка Соединенных Штатов Америки.

Центр этой группировки находился в Нью-Йорке на Бродвее-120, в 35-этажном небоскрёбе, поэтому мы будем называть её Бродвейской группой. Кстати, в строительстве этого небоскрёба принимал участие Вильям Шахт, отец будущего главного финансиста Адольфа Гитлера — Ялмара Горация Шахта[210]. На 35-м этаже располагался Клуб банкиров, где собирались Морган, Шифф, Барух, Лоёб и другие «киты» финансового мира Америки. В том же здании находились кабинеты и директоров Федеральной резервной системы США, руководителем которой был банкир Варбург, родственник Якова Шиффа[211]. Кроме того, в небоскрёбе находился офис компании «Америкен Интернешнл Корпорейшен». Главным акционером этой компании был банк того же Шиффа «Кун и Лоёб». По адресу Бродвей-120 располагался офис Джона Мак-Грегора Гранта, который представлял в США петроградского банкира Д. Г. Рубинштейна. Военной разведкой США Грант был внесён в список подозрительных лиц. Грант в свою очередь был тесно связан с банком «Гран траст» банкира Джона Пирпонта Моргана-младшего. Шифф, Грант, Морган — эти имена неразрывно связаны с февральским государственным переворотом, главными финансистами которого они были.

Китченер весьма опасался Моргана и его влияния на английскую политику. Граф А. А. Игнатьев, который во время войны был русским военным агентом в Париже, вспоминал, что его вызвал к себе в Лондон Китченер.

«Китченер, — пишет Игнатьев, — стоял посреди кабинета. Он вплотную подошел ко мне и, глядя в упор, негромко, с большим внутренним волнением спросил:

— Подтвердите, полковник, что вы не сторонник соглашения с Морганом! […]

— Но, позвольте узнать, почему вас так может интересовать этот вопрос?

Без того красное, обветренное лицо генерала стало пунцовым. Он нервно взял меня за пуговицу кителя и процедил сквозь зубы:

— Хотя бы потому, что этого как раз желает Ллойд Джордж»[212].

Китченер не случайно упомянул имя Ллойд-Джорджа. Лорд знал о тесных связях последнего с Морганом и Шиффом, а также о возможных связях с Морганом самого Игнатьева. Ллойд-Джордж прилагал немало усилий, чтобы скомпрометировать Китченера и добиться его отставки.

После гибели Китченера именно Ллойд-Джордж занял пост военного министра, а в декабре того же 1916 года — пост премьер-министра Великобритании. Именно после гибели Китченера большое влияние в английской политике получает лорд Альфред Мильнер, который в конце 1916 года становится членом военного кабинета и фактическим военным министром, хотя официально этот пост Мильнер занял только в 1918 году. В это же время начинается самая активная деятельность посла Великобритании в Петрограде сэра Джорджа Бьюкенена.

Итак, Ллойд-Джордж, Мильнер, Бьюкенен. Нам эти люди известны в первую очередь тем, что они активно поддерживали заговор против Николая II в феврале 1917 года. Но было ещё одно обстоятельство, которое их объединяло. Все они, и Ллойд-Джордж, и Мильнер, и Бьюкенен, были членами тайного общества, известного как «Круглый стол». Это общество стало одной из самых влиятельных сил в формировании и осуществлении британской имперской и внешней политики начала XX века[213].

«Круглый стол» был создан в 1891 г. в Лондоне. Первым администратором «Круглого стола» был Сесил Родес. Своим богатством Родес был обязан клану Ротшильдов. Именно Ротшильд-банк предоставил Родесу деньги для открытия своего дела по добыванию алмазов в Южной Африке[214]. Затем Родес основал «Британскую Южно-Африканскую компанию», которая стала развивать горнодобывающую промышленность, строить железные дороги и города. Вскоре Родес стал фактическим повелителем целой страны, которая даже стала называться в честь Родеса — Родезией (сегодня Замбия и Зимбабве). После своего возвращения Родес вместе с Леопольдом Ротшильдом основывают общество «Круглого стола». Среди членов-основателей — лорд Р. Эшер, лорд А. Мильнер, лорд А. Бальфур и сэр Дж. Бьюкенен[215], все — видные государственные деятели Англии. Основной задачей группы было распространение британского господства на весь мир («объединение всего мира под господством Англии»), а также введение английского языка в качестве всемирного. «Я — британский националист» — утверждал лорд Мильнер[216]. Но на самом деле Англия рассматривалась «Круглым столом» только как плацдарм для осуществления главной цели общества — создания единого мирового правительства.

В 1904 году, после смерти Родеса, во главе «Круглого стола» встал Альфред Мильнер. Он учредил стипендию Родеса, которая давала возможность избранным студентам со всех континентов учиться в Оксфордском университете. Каждому из этих студентов внушали мечту основателя — единое мировое правительство.

Структура «Круглого стола» во многом напоминала структуру ордена иезуитов, баварских иллюминатов и последующую структуру нацистского ордена СС. В начале XX века Мильнер становится председателем двух «дочерних» организаций «Круглого стола» — «Комитета 300» и «Королевского института международных дел».

Мильнер значительно расширил международные связи «Круглого стола». Наибольшее влияние идеи общества получили в США, где посвящённый Мильнером в члены общества «Круглого стола» американский историк Джордж Луи Бэр в 1912 году создал одноименную организацию в Нью-Йорке[217].

В США «человеком» Мильнера и «Круглого стола» становится Э.-М. Хаус, более известный в истории как «полковник Хаус». В Америке Хаус представлял интересы банкиров Я. Шиффа, П. Варбурга, Д. Моргана и других[218]. Между этой банкирской группой и «Круглым столом» устанавливается тесная связь, которая осуществлялась через Хауса. Можно с уверенностью утверждать, что к началу Первой мировой войны, клуб банкиров на Бродвее и «Круглый стол» преследовали одну и ту же цель: полный контроль над мировыми политикой, экономикой и ресурсами.

Вполне возможно, что связи «Круглого стола» с США имели и более глубокие корни. Любопытно, что отец Дж. Бьюкейена, тоже дипломат сэр Эндрю Бьюкенен, был атташе Великобритании в Соединенных Штатах. Кстати, затем сэр Эндрю был и послом в Санкт-Петербурге. Так что связь и с США, и с Россией у семейства Бьюкенен была давно. Сам Бьюкенен в 1879, по пути в Токио, куда он был назначен посланником, провёл два месяца в США. За два месяца Бьюкенен посетил многие районы Америки. Среди его контактов была и встреча с руководством мормонов и их «президентом» Тейлором[219].

Еще одним завсегдатаем клуба банкиров был Сидней Рейли, резидент английского разведчика Вильяма Вайсмана. На самом деле и Рейли, и Вайсман работали не на Англию, а на все тех же банкиров с Бродвея и руководителей «Круглого стола». Сидней Рейли, настоящее имя и фамилия Соломон Розен-блюм (по другой версии Зигмунд Георгиевич Розенблюм), уроженец Одессы, неоднократно арестовывался Охранным отделением за участие в незаконных сходках и собраниях. Затем он бежал в Бразилию, где завербовался в Британскую разведку[220].

Вайсман вышел на полковника Хауса именно через Рейли. Вайсман стал передавать информацию, полученную от Хауса, своим непосредственным начальникам в Лондон, минуя английского посла.

С «Круглым столом» был самым тесным образом связан и Ллойд-Джордж. Впоследствии, во время Версальской конференции, все ближайшие советники Ллойд Джорджа были членами «Круглого стола».

«Круглый стол» имел своих союзников и в масонской ложе «Великий Восток Франции», и среди сионистов, и в правящих кругах США, Англии и Германии. Но при этом он не был частью сионистов, масонов или национальных правительств. Эти структуры были нужны тайным английским и американским обществам исключительно для получения контроля и влияния над той или иной страной, обществом или правительством. Так, известно, что Яков Шифф был противником сионизма, но, когда в 1918 году Артур Бальфур выпустил декларацию от имени британского правительства, в которой поддерживал идею создания еврейского государства в Палестине, Шифф тоже поддержал её.

Следует отметить, что и банкирская группа с Бродвея, и лорды «Круглого стола» были тесно связаны с Германией. Так, лорд Мильнер родился и провёл свою молодость в Гессен-Дармштадте, его мать была немка; Яков Шифф происходил из богатой раввинской семьи Гессена, родился и вырос во Франкфурте-на-Майне; Пол и Фриц Варбурги родились в Гамбурге в семье немецкого банкира и долго жили в Германии, где влиятельным банкиром оставался их брат — Макс Варбург.

Сэр Бьюкенен много лет провел в Германии, в том числе и в Гессен-Дармштадте, в качестве сотрудника посольства.

Интересно также и то обстоятельство, что одним из самых крупных и солидных банковских домов во Франкфурте-на-Майне конца XIX века был дом банкиров Бетманов. Бетманы и Ротшильды, хотя и были конкурентами, находились в добрых отношениях друг с другом и имели большое влияние не только во Франкфурте, но и в Дармштадте[221]. Выходец из рода Бетманов станет при Вильгельме II рейхсканцлером Германии, одним из главных поджигателей Первой мировой войны и яростным врагом России. Он войдет в историю как Теобальд фон Бетман-Гольвег[222].

Начиная с 1914 года, немцы субсидировали русскую революцию через международный банк Варбургов в Гамбурге. Этот банк обеспечивал деньгами революционеров в России через свои представительства в Швеции[223]. На эти же деньги германские агенты организовывали забастовки и беспорядки в России в 1915 и 1916 годах.

Эта тесная связь представителей тайных обществ Англии и США с финансовыми структурами Германии заставляет усомниться в том, что Шифф, Варбурги и «Круглый стол» были полностью на стороне Англии и США. Когда интересы Англии и США как государств расходились с интересами их тайных организаций, банкиры и лорды без сомнений руководствовались последними.

С. П. Мельгунов пишет в своём труде: «Николай IIуказывал в телеграмме английскому королю на возможное влияние (английских — П. М.) банков, находившихся в немецких руках»[224].

Доказательством последнему утверждению служит, например, деятельность в России знаменитой американской корпорации швейных машинок «Зингер». Основанная в конце XIX века американским евреем, кстати, тоже выходцем из Германии, изобретателем и предпринимателем Исааком Меритом Зингером, эта корпорация была известна в первую очередь своими швейными и пишущими машинками. В начале XX века «Зингер» успешно завоёвывала русский рынок. В центре Санкт-Петербурга на Невском проспекте до сих пор возвышается великолепное здание её представительства.

Однако, как выясняется, фирма «Зингер» занималась не только продажей своих изделий. С начала Первой мировой войны корпорация была причастна к шпионажу в пользу Германии. Хотя, как известно, США не только не находились в союзе с Германией, но и всячески декларировали свои симпатии к Антанте. 5-го ноября 1914 года в секретном циркуляре Департамента полиции сообщалось: «По полученным в Департаменте полиции сведениям, главная контора фабрики «Зингер» поручила своим агентам по продаже швейных машин собрать негласным путём в обслуживаемых ими районах сведения о количестве и названиях селений, с указанием в таковых численности усадьб и жителей, а также достопримечательности местности.

Принимая во внимание, что вышеуказанные обстоятельства являются одним из способов служения целям военного шпионажа, Департамент полиции об изложенном считает необходимым известить»[225].