Помоги проекту - поделись книгой:
— Мы делаем свое дело честно. — Королев старался быть спокойным и корректным.
— Это надо доказать. Вы поняли насчет ордера? — Берия не скрывал угрозы и, не дожидаясь ответа, положил трубку. В его манере были эти неожиданные обрывы разговора.
Королев достал папиросу и закурил. Пальцы дрожали. Мысли путались. Сердце больно кольнуло. «Сволочи. Кто дает им право упрекать меня в бесчестности?»
Мучительной чередой тянулись дни, длинные как жизнь. Томительная неизвестность причин некоторых сбоев, одурь от постоянного недосыпания и перенапряжения. Это изматывало его, лихорадило коллектив конструкторского бюро и — самое главное! — в преддверии сложных испытаний новой ракеты грозило оставить задуманное без главных творцов.
Допросы по телефону продолжались. «Вы затягиваете сроки, это факт, а попытки что-то объяснить не представляются мне убедительными», — зло шипел Берия в следующий раз. Его раздражали логика Королева, непонимание некоторых технических терминов, и он переходил на крик: «Мне надоело с вами возиться!».
Однажды приехал Рязанский. Без предварительного звонка, в самый разгар рабочего дня. В кабинет вошел торопливо, обрадовался, что Королев один, начал быстро и сбивчиво:
— Сергей, я ненадолго… — Голос тихий, хрипловатый, в лице что-то мученическое. — Странная история, даже не знаю, как начать и что все это означает… Вот, решил приехать к тебе…
— Не тяни, Михаил, что случилось? — не выдержал Королев.
— Сегодня ночью мне позвонил Устинов, спросил: «Разбудил?» «Да, — говорю, — успел провалиться. Что-нибудь срочное?» — спрашиваю и не могу понять: чего это он вдруг? В трубке молчание. Дмитрий Федорович!» — обращаюсь к нему, а он молчит. Тревожно, непонятно. Потом тихонько: «Выйди через полчасика, надо пройтись…» Переспрашивать не стал: зачем, мол. Быстренько оделся и вышел. — Рязанский ослабил галстук, бросил взгляд на закрытую дверь кабинета и продолжал: — Он приехал мрачный, предупредил: «Ничего не спрашивай. Завтра утром отправь своего зама — фамилию не назвал, но я понял: Богуславского — в командировку». «Куда, зачем?» — не понял. А он повторяет: «Не тяни, отправь утром, куда угодно. Так надо». Я говорю: «Отправлю». «Ну и хорошо», — сказал и уехал. Вот такая у меня была ночь, Сергей…
Королев молчал. Он понял ситуацию. «Дело врачей» уже получило огласку, и машина, запущенная Берией, раскручивалась. Этому помогали полное бесправие и напуганность людей, помнящих первую волну репрессий. Несогласие с происходящим грозило уничтожением: если не физическим, то моральным. Власть одной рукой ласкала, а другой калечила. Не только жизни, но и души.
— Успокойся, Михаил. Я полагаю, что Устинов просто осторожничает, не хочет подставлять толковых людей под всякого рода случайности. Да и фамилия у твоего…
Он вдруг смолк, пожал неопределенно плечами:
— Ты никому не рассказывай эту историю. Не надо. Мало ли что…
Королев потер виски, сжал их до боли, чтобы немного прийти в себя. Услышанное было очень похожее на историю с Гонором, первым начальником НИИ-88, тем самым Гонором, который подписал приказ о назначении Королева начальником ведущего тогда отдела № 3.
А история эта удивительна и драматична. Началась она с совещания у Сталина, на котором присутствовали А. Н. Туполев, А. С. Яковлев, А. И. Микоян, С. А. Лавочкин, руководители ЦАГИ и главный маршал авиации А. А. Новиков. Обсуждалось будущее ракетного оружия. Вывод был весьма странным по нынешним временам: высокий синклит признал это направление бесперспективным по сравнению со скоростными и высотными реактивными самолетами.
Сталин спокойно воспринял доклад Шахурина, но червь сомнения точил его. Через несколько дней, возможно под влиянием еще одного сугубо конфиденциального послания Черчилля, Сталин вызвал Устинова: «Дмитрий Федорович, нужны нашей армии ракеты или нет?» Ответ был утвердительным. «Вот и возьмитесь за решение этой задачи. Вы ведь у нас министр вооружения».
В короткой справке для ЦК ВКП(б) и правительства указывалось, что уже в начале 1945 года Красная Армия сможет применить более эффективное, чем у врага, оружие. Что имелось в виду, трудно сказать, но наступательные операции победного года на какое-то время оставили проблему создания ракет дальнего действия в тени. Более конкретный разговор Сталина и Устинова состоялся в мае 46-го. Тогда же на министра вооружения были возложены функции руководителя ракетостроения.
Устинову нужен был надежный и верный помощник: человек твердой воли, грамотный, умелый организатор, с опытом руководящей работы в оборонной промышленности. И такой был. Гонор Лев Робертович (в некоторых документах — Рувимович. —
…Машина со спецсигналом мчалась по Москве. Надрывно «лаяли» клаксоны, предупреждая регулировщиков и пугая пешеходов. Сидящего рядом с шофером терзала тревога: «Что случилось? Почему так спешно? — По спине пробежали мурашки. — К самому Зевсу!?» Оставалось только ждать. Он достал пачку «Казбека» и закурил: «Просто так такое не бывает, должна быть причина».
…Звонок начальнику городского управления МВД был лаконичен и строг: «Директора завода „Большевик“ срочно доставить в Кремль. Приказ товарища Сталина». Было воскресенье, и директора отыскали на даче. Довольно быстро. Сложнее с «доставкой», а времени в обрез.
В Пулковском аэропорту все «стояли на ушах». Регулярных рейсов между Москвой и Ленинградом в первый послевоенный год не было, лететь не на чем. К счастью, объявился иностранный борт, который следовал пролетом из Хельсинки. В столице «иностранца» приняли на Центральном аэродроме. Там ожидала машина. Не прошло и четырех часов, как руководитель одного из крупнейших оборонных заводов Ленинграда был доставлен в Кремль и препровожден в кабинет вождя.
С тяжелым сердцем вошел он туда. Когда вышел, сомнения тоже были, но уже совсем иного толка.
Беседа с вождем была недолгой. Институт решено было разместить недалеко от Москвы, отобрать туда лучших специалистов, создать необходимую производственную базу. Близость к Москве гарантировала оперативные консультации с Академией наук, научными центрами, заводами и ОКБ, откуда можно было взять людей. Словом, директору рождающегося института давалась карт-бланш.
Институт получил название НИИ-88. Две восьмерки — дань исторической преемственности. Он создавался на базе бывшего артиллерийского завода № 8 в подмосковных Подлипках (еще его называли «Завод Грабина», по имени конструктора орудий). В годы войны завод был эвакуирован в Свердловск, там и остался, а подмосковному дали номер «88». Он и перешел в название института. В августе 1946-го новый директор утвердил штатно-организационную структуру Специального конструкторского бюро. Начальником был назначен некий К. И. Тритко — бывший главный инженер завода «Баррикады», а затем чиновник Наркомата вооружения.
Впрочем, речь не о нем, — о Гоноре. За какие заслуги Сталин и Устинов «выбрали» директором НИИ-88 именно его?
В год назначения ему стукнуло сорок. Родился в местечке Городище, что на Киевщине, в еврейской семье. Отец служил в книжных издательствах, погиб во время блокады. В 1925 году Лев Гонор поступил в Ленинградский военно-механический техникум (вскоре ставший вузом), в 29-м получил назначение на «Большевик». Молодой инженер быстро продвигался по службе: мастер, помощник начальника цеха, начальник цеха, завпроизводством, главный инженер… В 1938-м первый вызов к Сталину. Репрессии набирали силу, и такое «приглашение» настораживало. Однако его ждал сюрприз — «Сам» предложил ему возглавить сталинградский завод «Баррикады»: «У них там плохо с программой, надо помочь». 32-летний главный инженер с потаенной напряженностью поблагодарил за доверие, но, сославшись на молодость, отказался. Сталин усмехнулся: «Большевик с завода „Большевик“ и отказывается… Не боги горшки обжигают, — завершил вождь беседу. — Надо!»
Вскоре сталинградский завод стал передовым, был награжден орденом Ленина. И вот — война. Фронт требует артиллерийских орудий — много и надежных. Директор днюет и ночует в цехах, не лозунгами — делом мобилизует людей на выпуск продукции. А фронт все ближе, бомбежки, артобстрелы, но цеха не останавливаются. 23 августа (он запомнил этот день) его предупреждают: «Возможно, что завтра немцы предпримут массированный налет». Директор принимает нестандартное решение: 24-е объявляет нерабочим днем. В тот день завода не стало, смертоносный груз, сброшенный с сотни «крестоносцев», полностью разрушил «Баррикады», однако массовую гибель людей удалось предотвратить.
Он обращается с просьбой послать его на Сталинградский фронт, в действующую армию, а его направляют директором артзавода № 9, что создан на базе Уралмаша. В победном 45-м он возглавил ленинградский «Большевик».
Что еще? «За выдающиеся заслуги в деле организации производства, освоение новых видов артиллерийского и стрелкового вооружения, умелое руководство заводами» он получил Золотую Звезду Героя Соцтруда за номером 22, удостоен Сталинской премии 1-й степени, награжден многими орденами, среди которых и полководческий — Кутузова 1-й степени. Вот такой человек возглавил НИИ-88.
Все шло успешно, во многих свершениях того времени — ум и сердце талантливого инженера-организатора из Подлипок. Но «пятый пункт» в анкете позволил кое-кому выступить с намеками о «темных связях» директора секретного НИИ с «безродными космополитами», хотя тот никогда не скрывал, что является членом Президиума Советского антифашистского еврейского комитета. Возглавлял эту общественную организацию известный артист и режиссер Соломон Михоэлс, погибший при странных обстоятельствах. Директора НИИ-88 в августе 1950 года освободили от работы, некоторое время продержали в резерве, а затем отправили в Красноярск директором завода № 1001 им. Ворошилова. На этом артиллерийском предприятии он проработал недолго: в январе 1953 года его арестовали.
Королев знал, что Гонор, когда над ним начали сгущаться тучи, попросил Устинова принять его для откровенного разговора. Таких просьб было несколько, но министр уклонялся от встречи под разными предлогами. На Лубянку Гонора увезли ночью — так обычно «брали» в те годы. Обвинение предъявили сразу: шпионаж, вредительство, работа на западные разведки. Уточнили: 58-я статья, наказание — высшая мера, но чистосердечное признание и раскаяние могут смягчить приговор.
Бесконечные допросы, угрозы, предложения подписать протокол. Он отказывался, требовал доказательств, упорно стоял на своем: «Я ничего подписывать не буду». И это спасло его. Вскоре умер Сталин, допросы прекратились, его никуда не вызывали, никто не заглядывал в его «одиночку». Так продолжалось две или три недели. Потом снова изнурительные ночные допросы. Тогда и услышал странный вопрос: «Как бы вы отнеслись к известию, что товарищ Сталин серьезно заболел?» Он ответил без колебаний: «Болезнь Сталина — большое несчастье для страны». Выдвиженец вождя не смел даже предположить, что «борьбу с космополитизмом» начал именно «Сам».
Прошла еще одна неделя «тишины», и его доставили в кабинет Берия, в тот самый, где многократно бывал он во время войны и после, когда занялся ракетными делами. Начал сам, прямо с порога: «Почему мне, коммунисту и патриоту, предъявляют гнусное обвинение? Разве я не честно работал все годы?» Берия ответил с ухмылкой: «Ошибка вышла, я вызвал машину, сейчас тебя отвезут домой». А на следующий день его обнимал Устинов, сожалел, качал головой, спрашивал, где бы он хотел работать после лечения и отдыха.
«Как могут меняться люди, — подумал про себя Королев. — То они предают своих же, то спасают чужих».
Пройдет четыре года, и в 1957-м Глушко и Королев направят письмо в редакцию Большой Советской Энциклопедии. Речь в нем шла о А. Г. Костикове, о его сомнительном авторстве в разработке ряда конструкций, о судьбе Лангемака и других сотрудников РНИИ. Словом, о чести и бесчестии. Нет, они не защищались, они хотели и требовали правды. Впрочем, инициатором письма был Валентин Петрович Глушко. Королев убеждал себя: Колыму, тюрьму и прочее надо забыть, вычеркнуть из жизни, из памяти, из сердца. Порой ему казалось, что это удалось, но случалось, что память вдруг высвечивала прошлое с такой ясностью, что становилось не по себе. Глушко всегда помнил всё и всех. У него хранилось множество весьма интересных свидетельств и документов. И до конца жизни он продолжал их собирать.
Им легче дышалось после разоблачения и ареста Берия. Не так угнетали неудачи на испытаниях, которые порой шли черной полосой. Вот только неизвестно, какие рубцы остаются в душе конструктора, старающегося делать вид, что ровным счетов ничего не стряслось, что он не сломлен и будет продолжать начатое. Такие люди уверены, что для их работы нужны фантазия, право на риск, на эксперимент да и просто время, чтобы «довести ракету до ума».
ГЛАВНАЯ ЗАДАЧА
Их называли «Два К». Один делал атомную бомбу, другой — баллистические ракеты. Они часто переговаривались по телефону. И хотя у каждого был аппарат спецсвязи — «кремлевка», разговоры носили иносказательный характер, понятный лишь им двоим. Бомбу, а точнее — атомный заряд, называли «штучкой» или «гостинцем», ракету — «экипажем». При личных встречах, с глазу на глаз, говорили «открытым текстом», мечтали, спорили, не во всем соглашались.
Приблизительно в 1950 году (точную дату установить не удалось) Королев приехал к Курчатову в институт. Обсуждали весовые и габаритные характеристики боевого атомного заряда, возможности ракеты, сроки предстоящих испытаний. Как-то незаметно перешли на «ты». Королев спросил:
— Можно ли уменьшить бомбу по массе и размеру?
— Со временем мы это сделаем, — ответил Курчатов.
— Ракета не самолет, — продолжал Королев, — десять тонн — это очень много.
— Ну, зачем десять, — улыбнулся Курчатов. — Пять!..
— Пять тоже много… Речь-то идет о межконтинентальных расстояниях…
Потом они перешли на другую тему.
— Ты все говоришь: ядерное горючее, энергия. А нельзя ли использовать это горючее для ракет?
— Нельзя, — ответил Курчатов. — Нельзя накладывать одну трудность на другую…
— Почему? — перебил Королев.
— Мы на той стадии, — ответил Курчатов, — что об этом думать рано.
Королев молчал и хмурился. Затем сказал:
— А я полагал, что мы ушли вперед.
— К сожалению, нет. Одни сплошные минусы. Технически реализовать эту идею очень сложно, она пока в будущем.
Королев не отступал:
— «Пока» носит неопределенный характер…
В те годы зарубежные и отечественные технические и научно-популярные издания пестрили материалами об атомных самолетах и ракетах. Это чем-то напоминало начало тридцатых годов, когда всевозможные доклады, лекции, диспуты о межпланетных полетах создавали впечатление, будто уже завтра, ну в крайнем случае послезавтра космический корабль унесет желающих на Марс. «Аэлита» Алексея Толстого не всем казалась тогда романом сугубо фантастическим.
То же происходило с информацией об атомных силовых установках для самолетов и ракет. Публиковались всевозможные схемы двигателей, приводились ожидаемые характеристики, о трудностях, сопряженных с постройкой таких двигателей, говорилось в оптимистических тонах. Научно-популярные статьи, в коих чаще всего было много упрощений и мало науки, отражали тем не менее подлинный интерес ученых и конструкторов к новой проблеме. Встречались и весьма серьезные публикации.
Королев внимательно прочитал книгу Р. Мэррея «Введение в ядерную технику». Особо заинтересовавшие места подчеркивал карандашом, перечитывал, размышлял. Перспективы открывались огромные, но Курчатов охладил его пыл.
В конце разговора снова вернулись к ракете для доставки ядерных зарядов.
— С политической точки зрения, — говорил Курчатов, — нужна большая дальность и большая грузоподъемность.
— С политической… — Королев сделал паузу. — Ракета подчиняется иным законам.
Курчатов рассмеялся:
— Понятно, что иным. Атом — он тоже живет по своим законам. Вроде бы маленький, а бомба получается огромная. Пока огромная. Пока…
— Мы скоро начнем испытания одного изделия, которое можно будет использовать для твоего атома.
— Когда? — оживился Курчатов.
— Через пару лет. Точнее — в 1953-м…
В том же году произошло еще одно событие, которое определило многое в судьбе королевских ракет Р-5 и Р-7. 12 августа 1953 года прошли испытания первой водородной бомбы. Ее конструкция была на удивление компактной и вполне вписывалась в бомболюки тяжелых бомбардировщиков. А вот радиус действия этих самолетов был ограничен, требовалось новое средство доставки термоядерного заряда к цели.
Вскоре состоялась встреча генерал-полковника В. А. Малышева (он был назначен министром среднего машиностроения), И. В. Курчатова, Ю. Б. Харитона, К. И. Щелкина и Н. Л. Духова с руководством ОКБ-1. Королев рассказал о возможностях межконтинентальной баллистической ракеты, назвал и примерную дальность — шесть — восемь тысяч километров. «Годится, — не скрывал удовлетворения новый министр. — Сколько же может весить такая ракета?» Цифра, которую назвал Королев, тоже произвела впечатление: 170–180 тонн. «А поднять?» — самый щекотливый вопрос. «Примерно три тонны», — ответил Королев, чем вызвал разочарование «атомщиков».
— Вы что! — нахмурился Малышев. — Так не пойдет, надо больше. И нам надо, только не получается, — оправдывался Королев.
— А точность попадания, Сергей Павлович, чем здесь можешь порадовать? — вмешался Курчатов.
— Пять километров.
— Пять или пятьдесят? — уточнил Малышев.
— Пять, — повторил Королев. — Точнее — не более пяти.
Эта цифра восхитила атомщиков: для межконтинентальных расстояний отклонение незначительное, а если учесть мощь ядерного заряда, то и говорить не приходится.
В 1954 году на испытательном ракетном полигоне № 4 Капустина Яра появилась еще одна «площадка» — несколько небольших зданий, ничем внешне не примечательных. Было у нее свое название «4Н». Почему именно «4» и что означает буква «Н», никто толком объяснить не мог. Впрочем, само это закодированное название было известно немногим. Кто там базировался и чем занимался, оставалось полнейшей тайной. Да и порядок на секретном полигоне был таков, что люди знали свое место и свою работу, а что там у других — их не касалось.
Режим особой секретности, принятый у военных и распространяемый на «4Н», превосходил даже то, что существовало на «объектах» С. П. Королева. Засекречивалась не только «площадка», но и сам факт ее существования… На дальних подступах работники ВАИ повесили запрещающий «кирпич» и знак «Остановка запрещена». Охрану обнесенных высоким забором и рядами колючей проволоки зданий несло подразделение госбезопасности, не подчиняющееся командованию полигона. Только двое из огромной армии промышленников, разработчиков, офицеров технических и иных служб имели спецпропуска на территорию особо охраняемого объекта — главный конструктор ОКБ-1 Королев и начальник полигона генерал В. И. Вознюк.
В тот год Королев начал третью серию испытаний своей новой ракеты Р-5.
Главным на площадке «4Н» был Александр Петрович Павлов — инженер засекреченного атомного КБ. Вместе с ним работала небольшая группа специалистов, которые занимались подготовкой автоматики ядерного заряда к испытаниям. Важно было установить, как поведут себя весьма чувствительные автоматические устройства при старте и полете ракеты, как могут повлиять на них вибрации, перегрузки, аэродинамический нагрев.
Сложность конструкции усугублялась сложностью процессов, которые протекали при ее срабатывании. Проблема была и в том, что требовались надежные гарантии того, что подрыв ядерного заряда произойдет в воздухе над определенной «точкой» атомного полигона, что ракета не отклонится от заданного курса, что не произойдет ничего внештатного на старте. В противном случае испытания могли обернуться страшной трагедией.
В головной части ракеты, там, где должен располагаться ядерный заряд, крепили массивную болванку — стальную плиту с детонаторами. Место падения пеленговали, туда срочно отправлялась специальная бригада, плиту извлекали из грунта, заворачивали в брезент и увозили на «4Н». Там ее аккуратно очищали от земли, промывали спиртом и смазывали оружейном маслом, чтобы не ржавела.
Вслед за этим начиналась расшифровка «следов» от взрывов детонаторов. По виду царапин, углублений, зазубрин определяли четкость работы автоматики.
Летом 1955 года Королев начал испытания модернизированного варианта ракеты Р-5. Она имела индекс «М» (Р-5М), более совершенную, а стало быть, и точную систему управления. До января 1956-го было произведено двадцать восемь пусков. Из двадцати восьми ракет одна взорвалась на активном участке полета, было несколько недолетов, дважды фиксировалось отклонение от расчетной траектории.
По установившимся стандартам такой результат вполне можно было считать зачетным, но Королев и Павлов осторожничали. На 11 января назначили контрольный пуск. Он прошел без замечаний. Настроение у Павлова и его коллег было приподнятым. Иначе выглядел Королев.
— Не только физики-ядерщики решают сложные задачи, — начал философски. — Есть свои задачники для испытателей. В этих описаниях подробно разбираются различные «критические» ситуации, «бобы»… Можно выучить эти книги наизусть, а жизнь все равно подбросит задачу без ответа. Нам, уважаемый Александр Павлович, нужны не эмоции, а конкретные результаты. К ним и стремимся…
— Что же, это, пожалуй, так, — согласился Павлов. — Но в Москву-то доложим?
Королев хмыкнул:
— Если у вас нет сомнений, доложим.
Час испытаний ракетно-ядерного оружия, полномасштабных и без условностей, приближался.
В середине января Королева срочно вызвали в Москву. Всего один день был у него для подготовки к встрече высоких гостей. 17-го числа ОКБ-1 посетили члены Политбюро ЦК КПСС во главе с Н. С. Хрущевым, которые подробнейшим образом знакомились с работами по созданию стратегической ракеты Р-5М, подготовленной к заключительному этапу летных испытаний, и Р-7, существовавшей пока только в проекте и макете. После многочасового ознакомления высоких гостей со сданными на вооружение и перспективными боевыми ракетными комплексами, увидев, что Никите Сергеевичу Хрущеву все очень понравилось, Королев понял, что самое время решить вопрос и о мирном космическом использовании ракеты Р-7. Подведя руководство страны к макету возможного спутника, он рассказал о мечте человечества вырваться на космические просторы, о замыслах Циолковского и о том, что ракета Р-7 сможет наконец реализовать эти мечты.
Королев говорил о планах американцев и преимуществах нашего проекта. Хрущеву очень понравилась идея «утереть нос американцам», но его беспокоило, не приведет ли погоня за престижем к задержке в создании межконтинентального оружия. Д. Ф. Устинов и военные дипломатично промолчали, а Королев уверенно сказал, что решение главной задачи от этого только ускорится. После некоторого размышления Хрущев доброжелательно сказал: «Если главная задача не пострадает, действуйте».
В начале февраля в Капустин Яр прибыла Госкомиссия. Возглавлял ее генерал П. М. Зернов — первый начальник атомного КБ-11 (Арзамас-16). Вместе с ним прилетели и другие «отцы» атомной бомбы. Старшим от гражданских был Д. Ф. Устинов, от военных — маршал М. И. Неделин. В комиссию входили также шестеро главных конструкторов «пятерки»: С. П. Королев, В. П. Глушко, Н. А. Пилюгин, В. И. Кузнецов, М. С. Рязанский и В. П. Бармин. И, как положено, — начальник полигона В. И. Вознюк.
За несколько дней до старта на полигон прилетел маршал Г. К. Жуков, поинтересовался ходом дел и убыл в Москву. После его отлета группа главных конструкторов обратилась к Зернову с просьбой показать им ядерное устройство. По положению о Госкомиссии, каждый из ее членов, подписывающий акт испытаний, должен знать устройство и характеристики «изделия».
Естественная, в общем-то, ситуация, рассказывал член комиссии из КБ-11 будущий генерал и академик Е. А. Негин. Но пришлось звонить в Москву, получать разрешение. Все, что предстало взору ракетчиков, перечеркивало их представление об атомной бомбе. В ярко освещенной экранированной комнате на специальной подставке лежало нечто блестящее и шарообразное, не сказать, что очень большое, но все-таки…
Все предстартовые дни Королев не уходил из монтажно-испытательного корпуса, где готовили ракету. Его не оставляло давящее чувство напряженности, тревоги, боязни что-то упустить. «Пятерку» вывезли на старт, установили, прошла заправка — все по графику. Неожиданно Зернов отменил пуск: «Перенесем на день или два». Первая мысль Королева: что-то с ядерным зарядом. Он совсем извелся, потерял сон, ходил сумрачный, злой. К счастью, все оказалось проще: в районе атомного полигона резко ухудшилась погода.
Главным днем стало 20 февраля. В бункер спустились Королев, Павлов и Пилюгин. Стартовую команду возглавлял Л. А. Воскресенский — заместитель Королева по испытаниям. Он занял место у перископа и отдавал команды.
…Двигатели выходили на режим, и грохот усиливался. В подземелье он отдавался вибрацией и дребезжанием. Потом звук стал утихать. «Ушла», — подтвердил Воскресенский, не отрываясь от окуляров. Гул оборвался так же неожиданно, как и начался. Наступила тишина. Тягучая, напряженная. Королев впился глазами в телефонные аппараты на операторском столе. Они молчали.
Поделиться книгой: