Помоги проекту - поделись книгой:
13 мая 1946 года решением правительства с грифом «Особой важности» было определено создание нового тогда направления оборонной промышленности — ракетостроения. 16 мая был подписан приказ министра вооружения Д. Ф. Устинова о формировании на базе артиллерийского завода № 88 в городе Калининграде НИИ-88 — головного предприятия по созданию управляемых ракет на жидком топливе. Директором НИИ был назначен известный организатор артиллерийской промышленности в годы войны генерал Л. Р. Гонор, главным инженером — один из создателей «катюши» профессор Ю. А. Победоносцев. В мае 1946 года в Германию приехала комиссия во главе с маршалом артиллерии Н. Д. Яковлевым. Входил в нее и Д. Ф. Устинов, назначенный Сталиным руководителем ракетостроения. У него был свой фаворит — конструктор С. Синельников, разрабатывавший позднее зенитную ракету на базе немецкой «Вассерфаль». Да и могла ли идти речь о недавнем зэке Королеве? Два человека «сломали» эти сомнения — генерал Л. М. Гайдуков и профессор Ю. А. Победоносцев, знавший Королева по ГИРДу и РНИИ. Однако окончательное решение о кандидатуре Королева было принято лишь в августе.
Комиссия из Москвы осталась довольна тем, что удалось сделать «командированным» в Германию, и приняла ряд организационных мер. Среди них — решение о формировании из офицеров-фронтовиков бригады особого назначения (БОН), которой предстояло освоить все эксплуатационные премудрости «Фау-2». Командиром БОН был назначен генерал-майор А. Ф. Тверецкий. В Москву были отправлены эшелоны с производственным оборудованием, а также два спецсостава, состоявших из вагонов с чертежными залами, вычислительной техникой, оборудованием для технологического цикла сборки и подготовки ракет к пуску. Предстояло определиться и с местом проведения испытаний.
Главное же, нужен был человек, имевший глубокие знания в области ракетостроения. И не только теоретические. Человек, изучивший все материалы о фашистском «оружии возмездия», знакомый с проблемами, связанными с производством и применением этого вида оружия, видящий перспективу развития военного ракетостроения. Речь шла о назначении на новую должность — главного конструктора управляемых баллистических ракет дальнего действия. Претендентов было несколько. Так виделось руководству. Но по большому счету среди этих нескольких наиболее подходящим был инженер Сергей Павлович Королев.
Приказ о назначении Королева главным конструктором управляемых баллистических ракет дальнего действия и начальником 3-го отдела специального КБ, входившего в состав НИИ-88, был подписан Гонором 9 августа.
Структура конструкторского бюро Королева в тот начальный период была такой: 60 инженеров, 55 техников, 25 практиков, 580 квадратных метров производственных площадей. Но не это было главным. Назначение на столь ответственную должность Королев воспринял сдержанно. После внутренней ломки это было как бы возвращением к повседневности, к той работе, которую он любил и в которой знал толк.
Долгие месяцы пребывания в Германии позволили увиденное осмыслить и оценить. Он отдавал должное разработкам Доренбергера Брауна, однако опыт, который был накоплен к тому времени, и знания подсказывали ему иной путь. Королеву представлялась несовершенной сама конструктивно-компоновочная схема ракеты. Стальная каркасная конструкция корпуса, подвесные баки, неотделяющаяся головная часть — все это было далеко не самым лучшим вариантом, если не сказать больше. Недостаточно точной и надежной была система управления. Разбирая подетально все узлы и механизмы и продумывая их назначение, Королев приходил к выводу, что многие из систем, агрегатов и узлов неоправданно усложнены.
В первой половине февраля 1947 года специальная комиссия, в состав которой входил и Королев, подготовила перспективный план работ по ракетной технике. Обсуждение этого плана на правительственном уровне состоялось в начале апреля, а 14-го членов комиссии принял И. В. Сталин.
Возглавлял комиссию директор НИИ-88 Гонор, в ее составе были главные конструкторы смежных НИИ и КБ, Королев и представители Главного артиллерийского управления. Докладывал вождю Гонор. Сталин, наслышанный о «чудо-оружии» Гитлера, слушал молча и не скрыл своего удивления, узнав, что материалы по изучению трофейной ракетной техники составили тридцать объемистых томов. Слова, что в НИИ имеется свой проект ракеты, которая сможет поражать цель на значительно большем расстоянии, чем немецкая, Сталин воспринял с удовлетворением. Однако в конце беседы заключил:
— Сначала в кратчайшие сроки надо сделать ракету, аналогичную немецкой А-4, а потом браться за другие проекты…
Естественно, возражать, доказывать преимущества задуманного никто не решился. Вечером того же дня Королев встретился с Тюлиным.
— Рассказывай, Сергей, как принял, о чем спрашивал, что говорил? — обрушил град вопросов Тюлин. — Не томи!
— Не томлю я, дай опомниться… В общем, все было очень неожиданно, а потом так просто. Мы ожидали в приемной. Когда предложили войти в кабинет, слабость и волнение охватили меня. Сам Сталин! Он заметил наше смущение и сразу усадил всех. Беседу начал спокойно, неторопливо, вполголоса. Все время ходил по кабинету и курил свою трубку. Я не сводил с него глаз. Признаюсь: представлял его и таким, и не таким. Объяснить не могу. Он задавал много вопросов, слушал внимательно…
Королев вдруг смолк, потер виски, покачал головой и совсем неожиданно стал собираться уходить.
— Рассказывать, собственно, нечего, — с нескрываемой грустью закончил Королев. — Мой проект не прошел, приказано копировать Брауна.
— Почему?
— Стратегические соображения…
Тюлин успокаивал, говорил, что Королев может работать над новым проектом параллельно, а пока, делая Р-1, промышленность накопит опыт производства, испытаний и эксплуатации крупных ракет и подготовится тем самым к освоению перспективных идей.
— Все это так, — соглашался Королев. — Но о каком выигрыше времени идет речь? Если о том, что А-4 проще, что, ставя ее на конвейере, мы частично компенсируем урон, нанесенный войной, то это самообман. Нам нужно экономить все — металл, рабочие площади, энергию, другие ресурсы… А для этого надо делать новую технику, а не старую, смотреть в завтрашний день…
ПРЕДИСЛОВИЕ К ВОСХОЖДЕНИЮ
Итак, решение о разработке ракеты Р-1, как копии ракеты А-4, но из отечественных материалов, было принято на высочайшем уровне. В определенной мере оно было вынужденным. Многие понимали, что, еще не родившись, Р-1 начала морально устаревать. К концу 1947 года был готов проект ракеты Р-2 с качественно лучшими характеристиками. Однако опыт, накопленный по А-4, позволял сосредоточить внимание на организации производства. Это была задача первоочередной важности, ибо ни одна отрасль отечественной промышленности не могла в то время начать изготовление ракет без соответствующей перестройки.
Недостатки А-4, почти полное отсутствие теоретических материалов с обоснованием принятых технических решений потребовали такой организации работ, которая обычно необходима при разработке совершенно нового проекта. На этом этапе закладывались основы отечественного ракетостроения, вырабатывались принципы организации производства сложнейших конструкций и оригинальный подход к решению теоретических проблем.
Отдавая должное конструкторским решениям Брауна и Доренбергера, Королев видел и слабые стороны ракеты А-4 («Фау-2»). Впрочем, эту «слабинку» видели многие, нужно было найти пути избавления от нее и увеличить возможности ракеты. Первое, что подсказывала инженерная логика, — отказаться от корпуса ракеты. «Зачем он? — рассуждал Королев. — Спрятать начинку? А ведь она, по сути, до элементарного проста: баки с топливом. Так пусть эти баки и будут корпусом».
И второе, что диктовалось здравым смыслом рациональности: нужно ли всей ракете лететь до цели? Ведь она не самолет, ракетный двигатель отработал положенные ему минуты, разогнал ракету, выключился — и все, больше ни он, ни баки с остатками топлива, ни устройства системы управления не нужны. К цели должна долететь только головная часть с боевым зарядом. Зачем же тащить все остальное? Стало быть, нужно сделать так чтобы «головка» отделялась от ракеты. Это даст выигрыш в массе и дальности полета. К тому же не надо делать весь корпус столь прочным, чтобы он выдерживал большие перегрузки при входе в атмосферу, в ее плотные слои, при подлете к цели.
Наконец, третий момент, который прорабатывался по заданию Королева. Какие стабилизирующие плоскости должны быть: небольшие крылышки или более солидные? Где они должны быть расположены, а главное — зачем они? Вопрос мог показаться странным. Когда к цели летит вся ракета, ее полет должен быть стабилизирован не только при работе двигателя, разгоне, но и на конечном участке, при падении на землю, на цель. А если к цели будет лететь одна головка? Нужна ли ей стабилизация? Вроде бы — да, а может быть — нет. Провели эксперимент и получили это самое «нет», за которым стояло сокращение массы всей хвостовой части.
При создании «единички» (Р-1) Королев нашел вариант схемы, которая стала классической как для одноступенчатых, так и для двухступенчатых ракет большой дальности.
…И все-таки почему из многих, не «запачканных» страшным обвинением «осужден за…», в общем-то именитых, авторитетных в кругах технических и научных, выбор, хотя и не без сомнений, пал на Королева? Этот вопрос я задавал многим, кто с ним работал, кто искренне уважал его, и тем, кто относился к нему с неприязнью, но в силу ряда причин не очень-то демонстрировал эту неприязнь. Пожалуй, точнее других сказал Михаил Клавдиевич Тихонравов, знавший Сергея Павловича многие годы: «Королев — это личность. Масштабная. С очень высокой целью. С волей, умеющей сдерживать радость успеха и противостоять неудачам. Он был и остается лидером».
Лидер. Что за этим? В ЦК, Совмине, оборонных комиссиях понимали, что новой отрасли предстоит не простое становление. Надо было собрать, осмыслить и критически оценить все, что уже сделано в области ракетной техники, определить перспективные направления дальнейшего движения. Требовалось отыскать, собрать и объединить для решения общей задачи разрозненные инженерные и научные кадры, определить необходимые производственные мощности, создать базы для испытаний. Словом, нужен был лидер.
Примерно в то же время начал действовать «совещательный орган», так называемый Совет главных конструкторов. Он включал шестерых: С. П. Королев (сама ракета), В. П. Глушко (двигатели), В. П. Бармин (наземные средства обеспечения старта), В. И. Кузнецов (командные приборы), Н. А. Пилюгин (системы управления полетом ракеты), М. С. Рязанский (радиоуправление).
К проектным работам привлекались академические и отраслевые институты, отдельные крупные ученые. Однако многие научные исследования проводились силами самого КБ. Королев очень скоро почувствовал, что без перевода на инженерный язык, без тщательного отбора научных результатов применительно к особенностям разрабатываемых конструкций научные исследования, выполняемые где-то на стороне, использовать невозможно. Поэтому научные работы у себя в КБ он организовал так, чтобы соответствовать по уровню исследований тем работам, которые выполнялись специализированными научными учреждениями.
Главный конструктор создал подразделения, которые не только контролировали работу смежных организаций с целью увязки технических характеристик ракеты, но и обосновывали возможность осуществления таких характеристик. Именно эта особенность организационной структуры позволяла обеспечивать деловой характер взаимоотношений со смежниками и прогрессивность всех технических решений. Эти деловые тенденции углублялись за счет расширения объема исследований самого КБ и давали Королеву основание требовать от смежников проведения разработок с учетом получаемого им опыта. Иными словами, он не только составлял стратегические планы, но и шел во главе атакующих.
Уже тогда начали создавать своеобразный культ главных конструкторов. В постановлениях ЦК и Совмина их фамилии стояли рядом с фамилиями министров отраслей. Такая форма директивных документов означала, что все нижестоящие инстанции — и партийные, и хозяйственные — были обязаны оказывать содействие главным конструкторам. Это был тот прогрессивный вариант управления, когда обязанности обеспечивались эквивалентными правами.
Кто выбрал это место в сердитой приволжской степи? Версий много. Одно достоверно: когда спецпоезда из Германии, замаскированные под передвижную метеостанцию, прибыли на станцию Брест, никто из офицеров бригады особого назначения не знал, куда их «погонят» дальше. Известия пришли из зарубежного радио: эшелоны с оборудованием для подготовки к пускам немецких ракет «Фау-2» следуют в Капустин Яр.
Бывают поселки или хутора, смысл названия которых затрудняются объяснить даже самые дотошные краеведы. Тогда, в 1946-м, многие из обитателей спецпоезда не знали, что ждет их впереди. А там и вовсе был «сплошной нуль».
«Чертово место, Богом забытый край», — ворчали те, кого командировали сюда. Никто не знал на сколько: на неделю-другую, на месяц, а то и совсем «бессрочно», пока начальство не даст команду на возвращение.
От станции до базы добирались на попутке. Там на рельсах стояло несколько железнодорожных вагонов, рядом — низенькие деревянные бараки, столовка, здание технической позиции… Суровый комендант внимательно изучал документы приезжающих, что-то записывал в свой талмуд и, поводив пальцем по разграфленной на клеточки бумажке, долго молчал, что-то соображая, и озабоченно цедил:
— Вагон номер шесть, полка шестнадцатая, верхняя… Да, а фотокарточки привез? Давай сюда. За пропуском придешь завтра. Устраивайся пока…
«Нулевой цикл» — это, конечно, не первый день сотворения мира. Какие-то домишки и строения были, и железная дорога худо-бедно куда-то вела. И стояли на ней вагоны-лаборатории, вагоны-мастерские. Штаб, столовая, жилье — в палатках и вагончиках. А кругом — степь. Земля там была серая, сухая, летом пылила молчаливыми столбами смерчей, зимой стыла. По утрам, чтобы умыться, разбивали лед в ведре, а по жаре негде было укрыться. Вода привозная, песок везде — на зубах, в сапогах, в хлебе…
По весне земля размокала так, что ногу не вытащишь. Дороги (ох уж эти дороги!) называли «роялями». Поперек глубокой колеи накладывали что попало, и по этому настилу, как по клавишам, тряслись грузовики, доставляя стройматериалы, технику, питание. На проложенной от Баскунчака железнодорожной ветке стояли спецпоезда, которые называли «экспедициями». На работу в «монтажки» шлепали по шпалам. Мелькают перед глазами эти грязные, промасленные деревяшки. Боже, будет ли конец? «Но ведь когда есть, куда идти, что может быть лучше, — рассказывал полковник Рафаил Борисович Ванников (в Капьяре он был начальником технической позиции). — Рельсы упирались в тупик. Однако и тупики для чего-то существуют. Только не думали тогда, даже предположить не могли, что вот с такого «тупика» в степи начнется дорога в космические высоты…»
На сколько приехали? Для чего? Пускать ракеты — это ясно. А какие и куда? Многим ракета представлялась неким подобием «катюши». Но то, что привезли в вагонах и собрали на месте, выглядело совсем иначе.
Первым начальником секретного испытательного полигона № 4 (так он назывался в официальных документах) был назначен генерал В. И. Вознюк. Это он возглавил по решению правительства рекогносцировочную группу, которая вела поиск места будущего ракетного центра. Обследовали семь районов — выбрали глухомань в Астраханской области.
Королев смотрел на голую, безжизненную степь, сухую и серую от пыли полынь. Суховей играл шарами перекати-поля, и эта незатейливая игра вызвала улыбку: «Невеселенькое местечко, а им хоть бы что: катят и катят, туда-обратно… А нам нужно только в одну сторону…»
Бригаду особого назначения формировал генерал А. Ф. Тверецкий на базе 92-го гвардейского минометного полка. С нее-то и началась новая профессия ракетчиков-испытателей, людей особого склада ума, особых умений и знаний, особой ответственности. Знания и умение приобретались по ходу дела, стараниями, желанием постичь технику века, научить ее летать, попадать в цель. Да простят меня капьяровцы всех поколений, что не могу назвать их поименно, — в короткой главе это просто невозможно. Но хочу склонить голову перед всеми, кто строил полигон, кто испытывал ракеты, кто их пускал по «программным заданиям».
С Василием Ивановичем Вознюком Королеву приходилось общаться почти ежедневно. Генерал сразу понравился ему. Человек волевой, завидного организаторского таланта, прошедший войну в частях гвардейских минометчиков, мужественный, умеющий вникать в сложные технические проблемы, он нес этот тяжелый груз многие годы, стараясь не вызывать гнева главных конструкторов, промышленников, кураторов из ЦК и ведомства Берия. Только можно ли примирить тех, чьи «интересы» порой ох как расходились. И подозрения были, и угрозы, и недовольство старших начальников, которые радели о внешнем лоске перед прибытием «гостей и комиссий».
Сроки для подготовки и проведения первого пуска предельно сжатые. Но эти сроки установлены Центральным Комитетом партии и правительством, потому мысли об отсрочках или переносах не приходили в голову. Работы организовывались, как сейчас говорят, по-фронтовому. Да и большинство тех, кто был послан в эти приволжские степи, были бывшими фронтовиками.
Сохранилась фотография: Королев, Пилюгин, Воскресенский, Смирницкий… В полигонных куртках и шлемах, молодые, разгоряченные, улыбающиеся. Еще один пуск прошел успешно.
Удачный пуск, потом неудачный. Снова удачный… Сколько их было! К истине шли методом проб и ошибок, через победы и разочаровывающие тупики, теряя товарищей и укорачивая свои жизни.
Осень 1947-го. Первые испытания баллистических ракет. В стороне от стартового стола, за бугорком, «панцерваген» — так называли бронемашину управления. В ней — как сельди в бочке, ни повернуться, ни продохнуть. Николай Пилюгин, командир отделения стартовой команды, прижат к своим приборам. Для кого-то он инженер-конструктор со стажем, а для тех, кто в броневичке, рядовой оператор. Королев должностью постарше, но пыхтит за спиной товарища.
Раннее утро. Небо отливает желтизной. Ракета на стартовом столе как свеча посреди степи. Поначалу было тихо, потом началась суета. Время торопило, да и начальство из Москвы нагрянуло. К назначенному часу все поутихло. Ждали. Что-то сейчас будет?
— Готовность одна минута…
— Зажигание…
— Пуск!
Когда двигатели запустили — сразу огонь, дым, клубы пыли и грохот ужасный. «Свеча» стоит. Неужто случилось что-то? Нет, пошла. Сначала тихонько, медленно, а потом все быстрее и быстрее… Все выбежали из землянок, из спрятанных в аппарелях машин, стали поздравлять друг друга. Королев стоял поодаль ото всех. Слеза катилась по щеке, и он смахивал ее тыльной стороной ладони. К нему подошел Вознюк:
— С днем рождения, Сергей Павлович.
— Спасибо, Василий Иванович, спасибо. Такие дела начинаем, такие дела… — Королев улыбнулся и поднял голову к небу. — Ушла, родимая…
Потом — второй пуск, третий, четвертый… Из «панцервагена» не выходили — выскакивали. Жадно глотали свежий воздух, закуривали, шумно обсуждали результаты. Позднее построили специальный бункер. С аппаратурой, перископами, линиями связи, контрольно-измерительными приборами, индикаторами телеметрии. Народу в нем заметно прибавилось, а вот отвечали за подготовку к пуску и сам пуск немногие. Среди них — Б. Е. Черток, Л. А. Воскресенский, Н. А. Пилюгин, Н. Н. Смирницкий. Ну и конечно же Королев.
Были у Эс-Пэ и свои суеверия, или традиции, — не знаю, как точнее назвать. Но эти своеобразные «ритуалы» главный конструктор соблюдал неукоснительно. Ни один пуск не проводился без оператора на старте — капитана Смирницкого (потом он станет генерал-лейтенантом, начальником Главного управления ракетного вооружения). Как-то Королев резко спросил, появившись на «площадке»:
— Где Смирницкий? Он что, не знает распорядка дня?
— Сергей Павлович, он болен, — объяснил Вознюк.
— Чем?
— Экзема, на руки смотреть страшно, я его отпустил.
— А меня вы спросили, кого отпускать, а кого нет? Срываете работу, срочно пошлите за ним.
Смирницкий прибыл через полчаса. Руки держал за спиной, доложился, попросил прощения.
— Покажите ваши руки, — потребовал Королев, а когда увидел, сник, смутился. — Это ты меня прости, Николай Николаевич, не то я сделал, лечиться тебе надо, прости. Понимаешь: не могу я без тебя. — Вздохнул и добавил: — Садись в мой «газик» и поезжай в санчасть.
— Я уже там был, Сергей Павлович. Врачи говорят, что виноват климат. Пройдет. Давайте пускать…
А еще такая была традиция: у стоящей на стартовом столе ракеты справляли малую нужду — «иначе не улетит».
Начинали со стендовых испытаний. Огромный по тем временам стенд (сорок пять метров в высоту!) соорудили на краю оврага. Поодаль было несколько землянок, в одной из которых заседала Госкомиссия. Когда начали прожиги, многие впервые увидели мощь пламени, выброшенного двигателем ракеты. Слепящая и ревущая струя рвалась вдоль бетонного желоба и уходила метров на четыреста, поднимая удушливую пыль, заслонившую полнеба. Шестьдесят долгих секунд длился прожиг. «Королев ходил королем», — говорили очевидцы. Стенд выдержал, двигатель — тоже, а вот бетон выгорел до арматуры. Но это было мелочью. Главное то, что все поняли: ракета родилась.
В «монтажках» ни выходных, ни сменной работы не знали. Королев торопил. Без грубого нажима, без упреков и угроз — своей добротой. И тем, что сам не знал отдыха, работал по ночам, разве что баньку не пропускал. Вознюку и другим покоя не давал. «Людей обустраивать надо», — повторял каждый день, а в ответ слышал от генерала: «Надо, очень надо, только скажите об этом в Москве, пусть хоть досок и фанеры пришлют».
Первый пуск прошел удачно. 18 октября 1947-го вошло в историю как день рождения ракет дальнего действия. Казалось — дело пошло. Но при новом старте ракета взорвалась. Еще один пуск, и снова неудача… На стартовой площадке «запасное изделие». По команде из пусковой кабины, переделанной из ильюшинского штурмовика, ракета взмывает, набирает высоту, точно ложится на курс и попадает в расчетный район. Народ ликовал — ведь всего-то год прошел. Тяжелый, изнурительный, но всего год. Не радовался лишь главный виновник успеха. В тот же вечер в своем вагончике Королев скажет ближайшим соратникам: «Нужна новая ракета, у этой нет будущего».
Альтернативный вариант был. Во второй половине 1946 года по предложению Королева и Глушко были выполнены проработки новой ракеты, названной позже Р-2. На стенде были вскрыты резервы двигателя и показаны возможности его значительного форсирования. Главный параметр нового изделия — его дальность вдвое превосходит возможности «Фау-2». В работе помимо В. П. Глушко активное участие приняли Н. А. Пилюгин и М. С. Рязанский. Эскизный проект Р-2 был защищен Королевым в апреле 1947 года на научно-техническом совете НИИ-88, в работе совета участвовал и министр вооружения СССР Д. Ф. Устинов.
Первые послевоенные ракеты Р-1 и Р-2 были одноступенчатыми (так же, как и созданные на их базе геофизические высотные В-1А и В-2А). В 1951 году была спроектирована новая, Р-3, со стартовой массой более семидесяти тонн. Собранные в пакет три такие ракеты уже тогда могли вывести на орбиту небольшой спутник. У ракетчиков Капьяра свой довод — связка надежности не даст, а всяких сложностей добавит. Тогда и решено было Р-3 не запускать в производство, а сразу начать разработку более мощного носителя.
Уже в те годы конструкторы и ученые рассматривали ракеты не только как средство обороны, но и как мощный инструмент научных исследований. Не было ни одного экспериментального полета, чтобы на борту ракеты не стояли приборы, созданные различными научными центрами страны. Так зарождался «ракетный флот» Академии наук. Академические ракеты стартовали с Капустина Яра на высоту 100, 200, а позже 500 километров. На этих ракетах поднимались на космические высоты и животные.
Вечерами подводились итоги дня: что получилось, что нет, в чем причина. Надзор за ходом работ осуществлял генерал госбезопасности И. А. Серов — «человек Берии». Сам же Лаврентий Павлович курировал не только атомные, но и ракетные дела. Серов докладывал ему обо всем, что происходило на полигоне, а главное — о неудачных пусках. Этап испытаний всегда чреват неожиданными «бобами» (так называли неисправности в системах, разрывы в электросетях, замыкания на массу и прочее), переносами, возвращением ракеты на техническую позицию для перепроверок. Всякое случалось. Бывало, ракета нормально уйдет со «стола», «прочертит» всю траекторию, но упадет не туда, куда ее пускали. Серов тут как тут и пристает с навязчивым вопросом: «Почему такой разброс?» Королев объясняет: «Учимся, разбираемся, исправляем ошибки». «Чьи ошибки?» — допытывался генерал. «Свои», — отвечал Королев.
Траекторные измерения делали с помощью кинотеодолитов, результаты во многом зависели от погоды. Метеосводку докладывал синоптик Пинус, начиная обычно с района Бермудского треугольника. Там все было ясно, но чем ближе к Волге, тем больше появлялось путаницы и неопределенности. Заместитель председателя Государственной комиссии Д. Ф. Устинов предложил альтернативный вариант: «Надо расспросить старожилов. Старики умеют чувствовать погоду костями. Кто даст точный прогноз, тому пообещать премию». Старики оказались хитрее Госкомиссии: одни предвещали непогоду, другие наоборот. Кто-то всегда угадывал, а премию они делили между собой.
Каждую ночь докладывали Сталину о ходе работ. Тот обожал ночные доклады, выслушивал, выдерживал паузу, а потом многозначительно говорил: «Надо проверить, чем вы там занимаетесь».
Однажды Тюлин спросил:
— Почему Гитлер не использовал свои «фау» против нас?
Королев задумался:
— Не знаю… Что касается военно-стратегических замыслов, то это не по моей части. А что ты сам думаешь?
— Думаю, что не одного меня это интересует. Вот послушай… — Тюлин стал рассуждать, двигая по столу пачку папирос. — Известен такой факт. С острова Узедом через Варшаву на Восточный фронт проследовал специальный эшелон. У него был секретный код «Р-13». На этом эшелоне везли самолеты-снаряды. Где-то в районе Пскова его подорвали партизаны. Дальность полета «Фау-1» требовала приближать пусковые установки к району обстрела. Из-под Пскова и Таллинна гитлеровцы намеревались нанести удар по Ленинграду. Когда фронт покатился на запад, надежды на «Фау-1» рухнули. А вот «Фау-2» Гитлер использовать просто не рискнул.
— Почему?
— Гитлер понимал, что судьба Германии решается на Восточном фронте, но ему нужно было держать Англию в состоянии постоянного напряжения. Нанести ракетные удары по Москве он не мог, а отдельные пуски по прифронтовым городам могли быть неудачными, что сразу же развеяло бы миф о всесильном оружии возмездия. А это могло поднять дух англичан.
Тюлин был прав. Пуски А-4 в Капустином Яре подтвердили на практике их малую надежность. Из одиннадцати немецких ракет только пять достигли цели, шесть пусков были аварийными. Свои шли лучше, хотя при отработке случалось всякое.
Вызов на совещание в Кремль был неожиданным. Еще более настораживало пояснение: «К Лаврентию Павловичу, в кабинет № 13». Поездка в «Большой дом», разговор с шефом НКВД обескуражил Королева. Он чувствовал себя подавленным, обессиленным, больным. В сознании вспыхнула искра из 37-го. Нечто подобное слышал он и тогда. Слова Берия о «двойниках», произнесенные с холодным равнодушием, подействовали на Королева как удар набатного колокола: «Неужто есть неизвестная ему группа конструкторов, которые решают аналогичные задачи? Кто они? Где их прячут? А главное — зачем это, разве он и его коллеги и смежники плохо работают?» Это вызывало какой-то внутренний протест, полное непонимание происходящего, рождало аналогии с прошлым. Было уже такое, было. И окрики, и гнусные намеки, и трагические последствия, к которым вело несогласие с «мнением большинства». А что это за «большинство», каковы его аргументы?
Берия чувствовал себя вершителем дел и судеб, относился к главным конструкторам с позиции своего превосходства, демонстрировал свою монополию на истину. А они, униженные его хамством, испуганные подозрительным взглядом из-под бликующих стекол в золоченой оправе, начинали нервничать, теряться, будто были в чем-то виноваты, думать о всевозможных бюрократических неурядицах как о своей собственной вине.
Каменные лица помощников хозяина огромного кабинета, чьи хмурые взгляды скользили по их лицам, на ком-то задерживались, рассматривали с любопытством или просто так, для общего ознакомления. Один из них особенно запомнился Королеву. Ни единого волоска на голове, короткая морщинистая шея, почти прозрачные уши с отвисшими мочками и глубоко запавшие колючие глаза, выражавшие жестокость и подозрительность.
Королев понял, почему его письмо с далекой Колымы осталось без ответа. И еще одно чувство овладело им: сознание своей полной беспомощности, бесправия, бессилия перед этими людьми, олицетворяющими власть.
Шеф НКВД не менял своих привычек. Снова появилось что-то вроде «троек» и «особых совещаний», которые в конвейерном порядке решали судьбы «подозреваемых». Среди них были и люди из ракетных «почтовых ящиков».
Берия сидел за огромным столом, уткнувшись в бумаги. Когда он поднял тяжелую лысеющую голову, Королев увидел каменное лицо без глаз. Их скрывали блестящие стеклянные кружочки пенсне. Тон, которым он вел беседу, манера держаться рождали у вызываемых чувство подавленности. Они были скованны, отвечали сбивчиво и, что самое ужасное, теряли уверенность в себе.
Потом были неожиданные звонки по телефону. Они раздавались в полночь, и даже позже. «У вас снова взрыв? Почему? Кто виноват? Когда это кончится?» Королев отвечал сдержанно. Когда в трубке раздавались короткие гудки, размышлял о том, чего же все-таки ему теперь ждать? Ладно, если Берия захочет разобраться, а вдруг нет?
Очередной звонок вызывал озноб.
— Товарищ Королев? — Голос в трубке звучал чуть слышно, но Королев узнал Берию.
— Да, я вас слушаю.
— Мне принесли протокол последних испытаний. Снова неудача. И снова нет виноватых? Кто-то хлопочет, чтобы вам дали орден, а я полагаю, что вы заслуживаете ордера…
В трубке хмыкнули. Королев промолчал. Неудачи последнее время возникали сплошь и рядом без его вины. Телеметрия пусков полностью снимала упреки с ОКБ-1 и его руководителя. Сам Королев вины с себя не снимал. Он интуитивно чувствовал, что срывы возможны, и уже представлял, чего надо потребовать от смежников, чтобы ракета снова не ушла «за бугор». Не в его правилах было следовать лишь интуиции, и потому он ждал стендовых испытаний.
Поделиться книгой: