Помоги проекту - поделись книгой:
— Ритуал, который вернёт её, несложен. Просто она может вернуться… уже не совсем такой.
— Не совсем такой или совсем не такой?
Ши на миг замялась.
— Ну… всякое возможно.
Уже ближе к сумеркам Гену более-менее привели в чувство — при помощи холодной воды и алкоголя. А потом на веранде, подальше от разгромленных гостиной и кухни, состоялся долгий и непростой разговор.
Гена сжимал в трясущихся руках стакан, смотрел на его дно, время от времени прикладывался. Что с него возьмёшь? Узнать, что ты год жил вовсе не с человеком, а твоя настоящая жена — пленница иного мира… это не фунт изюму. Убить то, что считал своей женой — тоже.
Борщ старался устроиться на стуле так, чтобы ничего не болело: тщетно. А Ши, всё ещё немного потрёпанная, рассказывала обо всём. Про Тир Тоингире, про Сид, про туаты, про могучих древних богинь и свой Прекрасный народ. Про то, каким образом можно вернуть Риту — и о том, что нельзя ничего гарантировать. Можно только попробовать.
Гена так ничего и не сумел произнести: просто кивнул, когда настало время решать. Всё, что должно, они успели совершить до заката.
— Нам лучше покинуть этот дом. Твой друг должен дождаться её сам… один. Есть вещи, которые нужно делать самому.
Борщ обнял Гену на прощание, сказав какую-то бессмысленную, но тёплую и ободряющую чушь. Галантно открыл Ши дверь тачки, потом уселся за руль. Мотор заурчал.
Ведя машину по просёлочной дороге, то и дело поглядывая на сидящую рядом рыжую красавицу, Борщ совершенно не представлял, что будет дальше. Как ему теперь жить? Однако очень, очень грела одна мысль.
Теперь старый рокер понимал, что никогда не был сумасшедшим.
***
Хочется сдохнуть. Хочется проснуться. Хочется убежать из ставшего страшным и отвратительным дома. Но единственное, на что у меня хватает сил и мужества — это выпить. Трясущейся рукой хватаю первую попавшуюся бутылку из бара. Пью из горлышка, не чувствуя ни вкуса, ни крепости. Лишь по форме бутылки понимаю — «Куантро». В голову лезет воспоминание, что в «Крестном отце» апельсин символизировал смерть. Впрочем, это первая мысль, содержащая хоть какое-то утверждение в череде бесконечных вопросов: «Что я натворил? Как? Что дальше?»
Я очень боюсь. Боюсь, что Рита не вернется из Сида. Боюсь, что вернется. Вернется странной, чужой. От страха знобит, но очередной глоток «Куантро» немного согревает. Кажется, я снова чувствую собственные руки.
А что, если я убил свою жену? Мы убили. Что, если я просто поехал кукушкой, как Борщ и его рыжая баба с шипящим именем? А может, я вообще нафантазировал приезд друга? Странно, но эта мысль внушает спокойствие. Быть убийцей-шизофреником — это хотя бы понятный диагноз и приговор. А вот так…
Еще глоток «Куантро». Хватаюсь за спасительную мысль о шизофрении. Повелся на уговоры жены, забрался в этот сраный лес, бросив все. Оборвал все контакты, замкнулся в себе. За год можно сойти с ума. Но ведь Рита… а если это я её тогда, год назад? Расчленил труп, собрал в рюкзак, выбросил в реку. А после читал её кельтскую библиотеку и сходил с ума. Но тогда бы я знал все про Сид, про фэйри… а рассказ Ши оказался едва понятен. Но если Борщ и Ши тоже нереальны…
Еще глоток. Я понимаю, что не хочу быть убийцей. Пусть лучше вся эта херня про волшебный мир окажется правдой. Обхватываю лицо руками и плачу, с силой зажмуриваю глаза. Пусть случиться хоть что-нибудь!
— Дорогой, я дома!
Голос Риты! Но какой-то странный. Что-то в нем… Поднимаю голову и мысленно считаю про себя. На «три» нужно открыть глаза.
Один. Два. Три.
Блядь!
Путешествие "Вольги"
Соавтор — Антон Мокин
Ресторан «Белые ночи», который флотские называли просто РБН, был поистине культовым местом для маленького Северодвинска. Спроси кто-нибудь Фёдора Бахтина, как он представляет встречу со старым другом — старпому обязательно пришёл бы на ум именно РБН.
Однако «Белые ночи» недавно закрылись, что весьма символично совпало с развалом Союза. Для флотских крах любимого заведения стал, пожалуй, ярчайшим символом наступившего упадка. Затонувшая страна утянула на дно очень многое, но именно об РБН особенно сожалели.
Так что они с Лёвой сидели в «Никольском посаде» при одноимённой гостинице. Лёва приехал из Ленинграда, и по нынешним временам — как знать… может, вернётся уже в Санкт-Петербург.
— Времена, Лёва, настали: туман. По жизни идём, сука, по приборам…
— Может, так даже лучше? При свете партии на мель сели, всей страной костей не собрали.
— Не исключено. Просто понимаешь, теперь…
— Понимаю я всё, Федя. Давай без негативных вибраций. Давай ещё по одной.
— А за что?
— Как за что? Ясное дело, за…
Произнести тост Лёва не успел: возле столика появился человек в форме. Погоны у него были серьёзные, но смущение — как у последнего «пиджака» перед строем.
— Вы… извините… да, прошу прощения… вы же Лев Платонов, правда?
— Он самый.
— Извиняюсь, что отрываю, так сказать… «Левиафан» всей частью слушаем. Поклонники, так сказать. Вот верите — нет, как знак: утром кассету урвал! Из кармана не вынул ещё. А тут вы!
На обложке кассеты Лёва выглядел лучше, чем в жизни. С загадочным видом смотрел вдаль, длинные волосы развевались на ветру. «Хождение за семь морей» — свежак, Фёдор сам ещё не успел толком послушать. «Левиафан» хоть и плоть от плоти Ленинградского рок-клуба, но для Северодвинска — свои. После жены Ли Харви Освальда мало из города вышло известных людей. А Лёва не только всесоюзно знаменит был: и в капстранах знают…
Пока музыкант ставил автограф, Фёдор усмехнулся про себя: всё ещё не отвык что от «Союза», что от «капстран», хотя давно пора. Затем наконец-то подняли стопки.
— Так за что?
— Уже из головы вылетело.
— Тогда за новый альбом ваш!
— Ох, да клят он будь! Приехал на малую родину, называется: не дают прохода. А ты говоришь, дескать — туман, по приборам… Мне бы правда в тумане скрыться. Может, на год.
— Опять в Индию? Или в Тибет?
— В Камбоджу хочу.
— Куда?
— Ну, Кампучия бывшая. Ангкор-ват посмотреть. Место силы. Пролетарию нечего терять, кроме своих цепей, а рокеру кроме просветления не нужно ничего. Бабки, бабы… пыль суетная. Вот как наши дела сделаем, так сразу — чемодан, аэропорт, Камбоджа. Хоть нормальные песни напишу. Настоящие.
— Нам бы самим просветления… Флотские всё ходят, тыкаются, как котята слепые. Чего будет — не знаем. Чего хотим — не знаем. Обещали всем по квартире к двухтысячному году, а теперь хрен знает, кто дотянет до того двухтысячного. То ли в море, то ли на берегу устраиваться. Вот ты всё про духовное поёшь: то буддизм, то индуизм, то алкоголизм. Заповеди с проповедями, дхарма с кармой. А у нас поп церковь спалил и в «челноки» подался. Всё вокруг стремится к форме шара и катится в жопу.
— Женись.
— А зачем?
— Ну, экзистенциальных проблем это не решает, зато другие появятся: станет не до рефлексии. Шучу, конечно… Хорошее дело браком не назовут, проверено. Давай-ка за двухтысячный год выпьем.
Мысли от водки путались, зато текли по ней легко, как по солидолу. Фёдор любил американские книги про «потерянное поколение» и вечерами полярного дня пытался перечитывать их: чтобы разобраться в настоящем Родины через прошлое чужой страны. Старший помощник, ага! Самому бы кто помог…
Лёва наверняка хорошо понимал Федю, хоть из Северодвинска уехал ещё при Брежневе. Мехмат, богема, группа «Левиафан» и песни про море. Фёдор остался на родине и по морю ходил, только не как Иисус.
— Вот ты, Федя, говоришь: детство…
— Я говорю?
— Ну, может быть, и не говоришь. Думаешь. Про потерянность всю эту, про туман демократии. А помнишь, как мы пионерами в Карелию ездили?
— В детский лагерь-то?
— В него.
— Вроде припоминаю… — Фёдор почесал рано наметившуюся лысину. — Я вообще-то детство помню плохо, если по чесноку. Где-то только с тех пор. Сколько нам было… мне двенадцать. Значит, тебе…
— Я детство только теперь понимать начал. Многие вещи, которые с нами тогда случились: где Индия помогла, где книги, где… ну, это самое. Зелья по Кастанеде. Припоминаешь, как мы тогда в лесу заблудились? Понесла нелёгкая в индейцев играть, до темноты к лагерю выйти не смогли?
— Ага! Женщина нас какая-то вывела. Рыжая.
— Надо же, не забыл. Ладно… давно дело было, это я просто к слову. Образ, знаешь… образами поэты мыслят. Напомни, как ледокол ваш называется? «Вольга»?
— «Вольга».
— Прям на нём к острову пойдём?
— Ну, Лёва, ты ж сам договаривался. На «Вольге» так на «Вольге», мне только в радость друга сопроводить. А зачем тебе на Личутинский корг?
— Вот и командиры в части удивлялись: зачем это вам, товарищ музыкант, на Личутинский корг? Новая Земля, мол, не туристическое место. Напряглись. Может, подумали — я их секреты военные разнюхиваю… чудесные люди! Глядят в прицел.
— Ну, полигоны-то и «вэчэ» всякие от корга далековато. Просто местечко само по себе стрёмное.
— Чем же стрёмное?
— Да как объяснить... Там аж при Сталине ещё какие-то дикие поморы жили, никто к ним не совался. Даже служивые.
— Значит, байки ходят про остров?
— Я байки не собираю.
— Ой, да брось! Ну ведь точно же что-то говорят: под водочку, в компании…
— Я обычно один пью.
Военным объектом Личутинский корг точно не являлся — это нахер никому не нужный клочок земли в Баренцевом море. Имейся там секреты, ходили бы хоть какие-то слухи, однако ничего подобного. Но места и правда не туристические. Кабы все военные песнями Платонова не заслушивались — хрен бы они ему морскую экскурсию на ледоколе устроили. Не стоит корг такого баблища, за которое согласились бы. Пусть в стране беспредел и безнадёга, но какие-то принципы ещё остались. Хотя бы у людей при погонах.
— Личутинский корг меня, Федя, уже давно занимает. Слышал про Эрнеста Шеклтона? Полярник ирландский.
— Он вроде Антарктиду исследовал?
— Но не только. К царю Николаю ездил, было дело. И на корге вашем побывал, хотя мало в каких книгах о том прочитаешь. Тоже место силы, Шеклтон в этих делах славно разбирался. Духовное меня, Федя, на корг тянет. Можно сказать, кармический долг — а кармический, чтобы ты знал, священнее карточного будет.
***
Из Северодвинска выходили ночью, но в июле от утра она отличается только положением стрелок на часах. Пётр Красов ходил по Арктике без малого двадцать лет, половину которых отдал «Вольге». Опыт позволял капитану свободно совмещать роли судоводителя и гида.
— Видите лодку справа? «Акула», самая большая подлодка в мире! У нас на «Севмаше» строили.
В голосе Красова звучала неподдельная гордость, но Платонова творение земляков-заводчан впечатлило слабо. Музыкант сдержанно угукнул, зато живо заинтересовался совсем иным:
— А что монастырь? Там снова служат?
— Реставрация пока…
Святая обитель располагалась прямо на территории оборонного предприятия. Точнее, конечно — это градостроители возвели заводские корпуса вокруг древнего монастыря, приспособив часть его под административные здания. Теперь некоторые постройки, включая собор Николая Чудотворца, вернули церкви.
Красову соседство монастыря с режимным объектом виделось символом эпохи. Диалектическим сочетанием утверждения с собственным отрицанием. За общим забором одни будут молиться о царствие Божием на Земле, а другие — ковать ядреный меч, способный превратить ту же самую Землю в Ад. Всё по Гегелю: единство и борьба противоположностей.
Схожие чувства испытывал капитан и к единственному пассажиру. Тетрадь с переписанными от руки текстами и аккордами. Кассеты, пластинки. Дикий кайф, когда на рок-сейшне в Доме офицеров флота местные группы решали «забацать из Левиафана». Ностальгия по молодости. Красов любил русский рок и «Левиафан». Но когда-то это все было протестом, неформальной музыкой, «андеграундом». Теперь Платонов исколесил полмира, его кассеты и диски продаются по всей стране. Как-то внезапно «андеграунд» стал богемой, а простые работяги остались… с музыкой.
«
— Сейчас вообще много храмов реставрируют. Вы, Лев, на Соловках были?
Второй помощник Сеня Мищенко никакого дискомфорта не испытывал: от присутствия кумира на ходовом мостике сиял как медный таз.
— Не доводилось пока. Но непременно, непременно стоит. Говорят, там особая энергетика. Место силы. Тюрьма снова стала храмом, как храм когда-то стал тюрьмой. Сильный образ... А вы же туда уже возили музыкантов?
— Наш систершип ходил, тоже патрульный ледокол. Ну и не одного человека на необитаемый остров катали. Там целый фестиваль был! «Рок против наркотиков». Звучит как «Ку-Клукс-Клан против расовой сегрегации»!
Красова название фестиваля искренне забавляло. И судя по ухмылке Платонова, шутка попала в яблочко.
— Ну что вы, Петр: раз рок, так сразу наркотики? Водка не менее важна. А что значит «патрульный ледокол»?
— «Вольга» раньше воякой был, тут три артустановки стояло. Экипажа полторы сотни человек. Сейчас сорок... Судно обеспечения. Орудия сняли. Мы, как видите, сами-то погонов не носим. Гражданские. Хотите экскурсию?
Ледокол вышел в открытое море, и можно было оставить мостик на Бахтина. Моряк он хороший: лет через пять с таким старпомом можно будет даже в отпуске за корабль не переживать.
— Федя, подменишь!
После слов «Федя, подменишь» Платонов изменился в лице. Рассчитывал пройтись по судну со старым приятелем, а то и тяпнуть сто грамм для вдохновения в старпомовской каюте. Но ничего, потерпит. Федя мог бы и первым капитану о намечающемся вояже рассказать: про «турпоход» Красов узнал только в штабе.
Красов с Платоновым спустились палубой ниже. Тут располагались каюты штурманов — капитана с помощниками и стармеха. В одной из них разместили Платонова: Леня Рябченко, первый помощник, как раз был в отпуске. Потом еще и внукам будет с гордостью рассказывать, даже если Лев ему с качки всё заблюет.
Поделиться книгой: