Помоги проекту - поделись книгой:
— Мананнан этого не одобрит!
Что за галиматью понёс Федя Бахтин, не понял никто — кроме, похоже, самого Ермолаева. Безумец прижался к дизелю, затравленно озираясь.
— Мне обещали. Кровь за выход! Я пролил кровь!
Он бормотал, точно оправдываясь. Но безумие во взгляде слегка угасло.
— Если Мананнан хотел бы убить гостей в своем доме, ты бы ему не понадобился. — старпом продолжил говорить странное. — Отдай нож.
Старпом с капитаном приблизились. Уже на расстоянии удара. Неужели получится? Ермолаев почти готов был протянуть нож, но…
— Лжец!
Безумная гримаса, стремительный выпад — но теперь капитан оказался быстрее и был вооружен. Паша упал на колени, хватаясь за горло. Хрипел и пытался вдохнуть. Пара минут агонии казались вечностью — тяжёлое зрелище. Красов уронил наваху. Его трясло.
— Тела в холодильную. И Пашу, и Игоря. Всем… отдыхать. В ближайшее три часа стоим на якоре. Мне нужно…
Красов пошатнулся, но Бахтин подставил плечо.
— Что ты нес, Федя? Кто там будет недоволен?
— А, это… ну… — Бахтин явственно замялся. — Да из Лёвиной песни. Ирландские мотивы. Я типа решил, что раз он говорил про Льва, прежде чем с катушек слететь…
Красов не припоминал у «Левиафана» ничего подобного, но последний альбом он не слушал, да и творческое наследие Платонова уж очень обширно. Только истовый фанат всё упомнит.
— Сейчас мы с твоим Платоновым серьезно поговорим. Очень. Но сначала руку перевяжу… и выпью. Я убил человека, которого знал восемь лет.
***
Музыкант был ровно настолько же спокоен, как когда его заперли. На лице Лёвы сияла та же блаженная улыбка, которую Бахтин помнил из детства. С улыбкой всё понятно. Интереснее иное: откуда он помнил…
…впрочем, об этом речь и пошла сразу же. Платонов говорил так ровно, таким серьёзным тоном, словно бы не городил полнейшую дичь. Феде Бахтину, правда, эти слова ересью сумасшедшего уже почти не казались, а вот Кэп…
А капитан, как ни странно, тоже был спокоен. Может, смерть Ермолаева выпила все эмоции? Хотя Иваныч верно сказал, когда вся эта дичь ещё только начиналась: капитан должен сберечь судно и экипаж. Остальное вторично.
— Старые сказки, Федя… — протянул музыкант, не глядя в глаза ни ему, ни капитану. — Сказки, которые ты знаешь лучше, чем думаешь. Нам нужно идти на Личутинский корг и только туда.
— Это ещё почему? — приказов Иваныч явно уже наслушался.
— Потому что иначе мы все погибнем.
— Да ну?
— Вы же сами видите, что положение становится только хуже. С каждым часом. Если ледокол не погибнет во тьме и льдах, то люди на нём просто перебьют друг друга. Сигнал по радио был не из Североморска. Он был вообще не
Звучало до такой степени безумно, что даже могло быть разумной тактикой. По крайней мере, на взгляд Бахтина, который самому ему уже казался каким-то помутневшим. Капитан сохранял более ясный рассудок. И вопрос задал пусть не свежий, однако очень своевременный.
— Так всё-таки, зачем тебе на Личутинский корг?
— Этот вопрос теперь уже не имеет ни малейшего значения. Тяжёлое время сомнений, капитан, прошло: сейчас выбор стоит между жизнью и смертью, а он очевиден. Вы можете мне не верить, конечно… Как и в темноту посреди полярного дня, в лёд посреди лета. В то, что убили человека. Но от этого не изменится ни-че-го. Единственное, что способно изменить ситуацию — это ваше решение: идти на Личутинский корг, как мы договорились и как я предлагаю, или же нет.
Бахтин догадывался, о чём думает Красов. Личутинский корг сейчас банально ближе, нежели все другие варианты: Новая Земля, упомянутый в приказе Североморск, родной Северодвинск. Идти туда с точки зрения борьбы за корабль и жизни его экипажа — рационально само по себе, даже без странных речей Платонова. Дойти до берега, встать на якорь, отдышаться. А уж оттуда — на связь с большой землёй. Хоть своё начальство в Северодвинске, хоть эти… североморские. Не важно. Там, на корге, уже можно будет спокойно всём разобраться.
— Решайте, капитан. Времени осталось мало: скоро хитрость Сида заведёт нас так далеко, что уже не будет конца ни ночи, ни льдам, ни крови.
— Так на Личутинском корге, выходит, прямо самый Сид и есть?
— Возможно. И что? Бегать от медведя глупо — умрёшь уставшим. А вот если лезешь к нему в берлогу с рогатиной…
— Очень поэтичная метафора. Уместная — вот прямо слов нету…
Однако принимать решение Красову действительно было нужно. Старпом понимал: советы его капитану не нужны. Сам разберётся, да и решение уже практически принято.
***
А дальше всё было как в сказке.
Дурацкая только сказка, вот уж правда. То ли в запое её писали, то ли под чем-то ещё, то ли просто автор — мудак: этого уж Бахтин уверенно сказать не мог. Вроде было море кругом, а вроде — цветущий луг. Почувствуй себя Вещим Олегом на ледоколе. Никаких льдов. Никакой больше ночи.
Ну и остров был, конечно. Бахтин уже понимал: вряд ли обитатели этой земли зовут её Личутинским коргом. Он вообще понимал всё больше, и поначалу это озарение повергало в страх, потому что вырисовывалась в голове мысль, которая никому не понравится. Но затем стало как-то спокойнее. Не потому, что всё равно: потому, что как-то… неизбежно.
— Я ведь говорил тебе, Федя: только недавно понял некоторые вещи из нашего детства. С тех пор, как ирландскую мифологию изучил, как пообщался с людьми, как про Шеклтона накопал…
— Да, ты говорил.
— Ну вот. Ты если до сих пор ничего не вспомнил… то слишком не удивляйся тому, что на острове увидишь. За сердце можешь не хвататься: инфаркт тебе не грозит.
Бахтин то ли вспомнил, то ли нет.
Ледокол «Вольга» подошёл к острову с пологими берегам, сплошь покрытыми высокой травой. Подошёл куда ближе, чем могла бы позволить глубина при его осадке — но на такие мелочи уже даже капитан внимания не обращал, чего говорить о старпоме.
Красов не раз ходил мимо Личутинского Корга. Это всегда была голая скала посреди северного моря: ничего общего с цветущей землей, по которой он сейчас ступал. Но капитан знал, что остров — тот самый. Понял, что такое «место силы», о котором говорил Платонов. Вернее, не понял — прочувствовал. Разумом такое не постичь. Обычные явления ощущались иначе, точно в «пещере» Платона. От молодой травы веяло тысячелетним покоем. Белые бабочки чувствовались порхающими цветами, зеленые холмы — застывшими волнами. Глаза видели одно, а сердце воспринимало иное, постигая самую суть.
Показалась деревушка. Деревянные дома не отличались красотой и изысканностью. Поставь такой сруб в бедном архангельском поселке — ничем не выделится. Да и друг на друга постройки походили, как травинки на лугу. Но от них веяло уютом, безопасностью, теплом — всем тем, что является сущностью дома.
Местные не обращали на чужаков внимания, занимаясь повседневными делами. Простые, под стать своим домам, люди — с простыми лицами и заботами. Кузница, мельница, огороды… Все при деле. Наверное, труд поселенцев был нелёгким. Но наверняка — стократ более приятным, чем безумная гонка за достатком на «большой земле».
Красов наконец прочувствовал стержневую идею этого места: умеренность и постоянство. Вокруг не было ничего вызывающего, нарушающего общую гармонию и простоту. И никогда не будет. Приди в голову кому-нибудь безумцу построить на этой земле хоть Тадж-Махал, хоть Нотр-Дам — их красота будет здесь чужеродной. Никому не нужной. Здесь и так всё хорошо.
А вот Фёдор даже не понял, как они с Лёвой и Иванычем оказались на берегу. Словно во сне: там ты обычно не знаешь, откуда пришёл и что было раньше. А где матросы, остальной экипаж? Не ясно… Вспомнилось лишь: отчего-то моряки по поводу смены курса совсем не волновались, а ведь должны были.
Словно прямо с момента, когда капитан принял своё решение, оказалась «Вольга» во власти фэйри полностью. Ничего не решал уже экипаж — и здесь, на берегу, делать ему просто нечего. Матросское дело простое. Не про них, матросов, эта история.
Музыкант, капитан и старпом покинули судно втроём.
Трое же их посреди деревни и встречали.
В двух людях, которые вряд ли на самом деле являлись людьми — ничего такого уж необычного. Женщины как женщины. Высокие, рыжие, красивые. Ну точно: Прекрасный народ. А вот третий…
— Я ж говорил: сильно не удивляйся.
Бахтин отчасти был уже к этому готов. Но не полностью.
— О, Лёва. Давно не виделись! Да и с тобой тоже.
Третий человек, встретивший их посреди сказочного острова, не иначе — самого Тир Тоингире, был точной копией Фёдора Бахтина. Никакого различия не увидишь, хоть под лупой рассматривай — в этом старпом был убеждён, хотя лупу не использовал.
— Давно, Федя, не виделись. — Лев обратился к не к тому Фёдору, что прибыл на «Вольге». — Ты уж прости: мне потребовалось много лет, чтобы во всём разобраться. Непростое дело. Подменыши — старые легенды, почти забытые. Трудно оказлось найти того, кто всё объяснит.
Бахтин почти разобрался.
Он, конечно, никакой не Бахтин. Настоящий Фёдор Бахтин — вот он, стоит напротив, между двух рыжих красавиц. Он давно в Сиде. Давно в Тир Тоингире. С того дня в карельском пионерлагере. Федя Бахтин и Лёва Платонов вошли в лес. Лёву рыжая женщина оттуда вывела. А вот вместо Феди вывела она…
— Но почему я всё забыл? — Бахтин обратился то ли к настоящему себе, то ли к Лёве, то ли к этим женщинам.
— Не знаю. Что-то пошло не так. Фея из тебя, Фёдор, дерьмовая получилась.
Ну хоть старпом неплохой — и то радость? Да, Лёва был абсолютно прав. Потому и не помнил Фёдор детства до случая в лесу: не было его. Потому и был так потерян: мало что в чужом мире — так и по меркам своего-то бракованный.
— И зачем всё это? — в нескрываемым гневом спросила женщина. — Ради чего? Ты что задумал, безумец: обмен? Забрать своего друга, вернув… это? С чего ты взял, что мы просто… что мы тебя…
Она так негодовала, что даже не могла подобрать слов. «Как самая обычная баба в ссоре на кухне» — подумал капитан. Тоже мне, феи!.. Не лучше Бахтина.
— Всё очень просто. — спокойствие Лёве не изменяло. — Дело в том, что так будет справедливо, и вы лучше меня это знаете. Подмена не удалась. Вы мучаете человека и, что ещё хуже, мучаете того, кто принадлежит Прекрасному народу. Мананнан не одобрит этого. Я могу воззвать к нему, и тогда владыка Сида сам нас рассудит. Воззвать?
Женщины злобно сверкали глазами, но молчали.
— Воззвать? А? Ааа? А?!
— Нет!
Одна из красавиц подняла руку, растопырила ладонь. Не хотят они иметь дело с самими Мананнаном. Не хотят.
— Пусть человек сам решает.
Похоже, они рассчитывали: настоящий Фёдор не захочет уйти. И нетрудно было бы понять такое решение: довольно посмотреть на остров. На этих женщин. А потом представить реалии молодой российской демократии.
Однако настоящий Фёдор даже не колебался.
— Тут движения нет. Прогресса. Ничего не меняется. Куда угодно, только прочь отсюда. Лёва, забери меня!
Не такое Прекрасный народ желал услышать. Одна женщина положила руки на плечи пленника Сида, другая шагнула вперёд. Этак дошло бы и до Мананнана, но тут послышался капитанский голос.
— Не хотите парня отпускать? Давайте только без драки. Есть одно соображение…
***
Корабль уходил, капитан оставался. Это казалось неправильным, но было единственно верным. У дурака нет цели, есть только путь. А у человека должна быть цель, и Красов своей достиг. Тихая гавань, райский остров. Как бы горько ни было смотреть на пенный след, оставляемый «Вольгой», капитан скорее жалел покидавших его навсегда людей, чем жалел о самом расставании. Что ждёт команду на родном берегу?
Единственное, что связывало его с далекой землей, которая раньше была домом — жена и сын. Но ведь фэйри умеют увлекать людей в свой мир, так что встреча — вопрос времени. О том, как время течёт в Сиде, капитан не задумывался.
Где-то в глубине сознания шевелилась мысль, что без капитана и старпома корабль в опасности. Но разве не опасен весь мир за пределами Сида? Да и с благословением Мак Лира «Вольгу» не то что Сеня — хоть Платонов доведёт до любого порта.
— А пиво здесь хорошее, как при Союзе. Правда, Федя? Или как тебя там…
— Можно и «Федя». Это древний рецепт. С него, говорят, ещё святой Патрик плевался: тёмное любил.…
Бывший старпом выглядел так, словно не домой вернулся, а в тюрьму попал. Но таким покоем и уютом похвастаться может только настоящий дом.
— А Лёва правду сказал? Что Сид — царство старых народов, которых люди прогнали с земли? Более мудрых…
— Так говорят старшие. Но старшие везде много говорят. Прошлогодняя трава всегда зеленее, а молодежь уже не та… Я ведь не старше настоящего Бахтина.
— Как думаешь, а тут нашлось место…
Красов оборвал фразу на полуслове. Отстраненно-грустное выражение лица Фёдора убивало желание откровенничать.
— Кому?
— Да так…. Хороший Мананнан мужик. Справедливый.
— И глаза добрые-добрые?
— Дурак ты, Федя.
Капитан и старпом молча пили пиво на берегу. Впереди у обоих была вечность. Может быть, не райская, по-своему тяжелая, но неизменная и предсказуемая. Благословенная для одного и тягостная для другого. А ледокол уходил за горизонт, возвращаясь в изменчивый и непостоянный мир людей.
Красов отложил пустую кружку и потянулся к гитаре. Своей, старой. Платонов за каким-то лешим оставил на ней надпись перманентным маркером «Вспоминай!» — со своей закорючкой. Можно подумать, Прекрасный народ слушает «Левиафан».
Дворовый аккорд на чудесном острове прозвучал точно древняя лира…
Поделиться книгой: