— Ты как же это так неожиданно, Леля, вошла?.. Верно, тихо позвонила?.. Здорова?.. Муж здоров?.. Садись же, садись, Леля! — заботливо усаживал старик дочь и крепко поцеловал ее.

— А мы и не слышали, как ты позвонила… Мы вот с ним заболтались… о войне заболтались… Я ему свой план кампании объяснил, а он, Леля, не верит, что мы одним ударом окончим кампанию… Сомневается! Этакий Фома неверный! — выдумывал старик, тщетно стараясь придать своему голосу шутливый тон.

Шутка не выходила, и лицо старика по-прежнему было смущенное.

— Я таки задержал его, — продолжал он, усиленно мигая Венецкому, — а он торопится. Ему надо являться к начальству. Военная служба — строгая служба, опаздывать нельзя. Я помню, у нас в полку в тысяча восемьсот сорок первом году один тоже бравый молодой человек не явился вовремя к начальству, так что бы, ты думала, вышло?..

Генерал начал было рассказывать, что вышло, но увидал в глазах Елены такую мольбу, что круто оборвал рассказ и вопросительно глядел на Елену.

Венецкий между тем собирался уходить.

— Папа… голубчик!.. — шепнула Елена.

Старик засуетился, подошел к Венецкому, взял его за руку и сказал:

— Да ты куда же, Алексей Алексеевич, так торопишься!.. Четверть часика подожди… За четверть часа начальство не взыщет… Ведь вы с Лелей старые знакомые… Давно не видались!

Он обнял Венецкого и подвел его к Елене.

— Вот садись да поговори с Лелей, а то ты словно какой нелюдим, так ни слова не сказал, да и бежать!.. Это, братец, нехорошо… В наше время артиллеристы молодцами были… — шутил старик, с нежностью встречая благодарный взгляд Елены…

Затем генерал вдруг взглянул на часы и промолвил:

— А и я-то хорош, нечего сказать! Не похвалит меня доктор… С вами-то и забыл, что мой крейцбруннен меня давно ждет! Иван никогда не вспомнит! — ворчал старик, словно бы сердясь на Ивана. — Никогда не подаст! Пойду пожурю его да выпью воды… И то опоздал четверть часа, а тут главное дело аккуратность… Так и доктор говорит, а он правду говорит!

И, довольный, что так ловко выдумал предлог, старик вышел из кабинета, прошел в столовую и нервно заходил по комнате, чутко прислушиваясь, не позвонят ли в передней. Доброму старику очень хотелось, чтобы жена его не вздумала вернуться в эти минуты домой и не помешала бы «этим бедным молодым людям».

«Я им позволил это свидание в первый и последний раз!» — утешал себя старик.

— Было бы жестоко не позволить! — прошептал он, продолжая ходить на часах…

II

— Алексей Алексеевич… Простите ли вы меня? — проговорила Елена, когда молодые люди остались одни.

— Я… вас… простить?.. И вам не стыдно меня об этом спрашивать! — тихо упрекнул Венецкий, поднимая на Елену глаза.

В этих кротких глазах светилась такая преданная любовь, что нервы Елены не выдержали. Крупные слезы тихо закапали на платье, а между тем счастливая улыбка, точно радуга, засияла на ее лице.

Она взяла руку Венецкого и крепко пожала ее, как бы безмолвно благодаря этим пожатием.

— Елена! Вы плачете? Вы очень несчастливы? Да? Что же вы ничего не говорите?.. — проговорил он упавшим голосом.

Она заглянула ему в глаза так нежно, так ясно, что Венецкий в эту минуту совсем забыл, что Елена замужем и что свидание это, быть может, последнее. Перед ним была та самая Елена, которой летом еще он так горячо шептал слова любви.

Он тихо припал к ее руке, осыпая ее поцелуями.

— Добрый мой… хороший! — тихо шептала она. — Вы еще меня утешаете… Я сделала вам столько зла…

— Но вы, Елена, вы?.. Что вы с собой сделали? — вдруг крикнул он, вспомнив действительность и приходя в себя.

— Не говорите об этом! — как-то серьезно проговорила Елена. — К чему спрашивать? Поздно!.. Ведь вы все знаете.

— Знаю…

— Скажите, мой друг, как бы вы поступили на моем месте?.. Отвечайте мне, скажите правду, что думаете…

И она глядела ему прямо в глаза с какою-то грустною улыбкой.

— Вы знаете отца… Его страдания были моими страданиями… Я много понимала, хотя отец никогда не жаловался, а ему тяжело было… Мать никогда не любила его и…

Она колебалась договорить.

— И… обманывала! — с трудом выговорила Елена.

Но потом, помолчав, она продолжала, как бы желая облегчить свое горе:

— Какова была бы его жизнь, если бы его на старости лет исключили из службы за долги?.. Он этою бы не перенес… Вы знаете, ведь он в делах ребенок… Мать мне все рассказала… Что доканчивать!.. — печально добавила она.

— Но разве дядя не мог помочь вам?

— Дядя… я с ним вообще редко говорила. Мать объяснила мне, что он папу не любит и что он против нас… Последнее время он почти не бывал у нас, недавно женился.

— Ах, Елена!.. Я боюсь, что вас обманули и что вы принесены в жертву…

— Что вы говорите, Алексей Алексеевич?.. Разве мать, какова бы она ни была, захочет погубить свою дочь?..

— Но… я все-таки ничего не понимаю… И знаете ли что?..

Он хотел было снова высказать ей свои подозрения, но остановился.

«К чему? И без того ей тяжело. Зачем лишние страдания…» — подумал он.

Слезы душили его.

— Оставим это… Все равно поздно!.. — проговорила Елена. — Ведь вы простили меня и не бросите в меня камнем?.. Не скажете, что я… я… продала себя за богатство.

Она не могла дальше продолжать и зарыдала. Венецкий и сам не выдержал. Он взял ее руку и осыпал ее поцелуями, смачивая ее в то же время слезами.

Незаметно протекали минуты, а они сидели тихо, утешая друг друга, как два больные, приговоренные к смерти. Им было так хорошо вдвоем, что они не слыхали, как у дверей старик уже несколько раз покашливал. Наконец кашель раздался сильный. Они оба услыхали и грустно взглянули друг на друга.

— Пора! — проговорил Венецкий. — Прощайте же, моя ненаглядная… Прощайте!..

Он обнял Елену и порывисто прильнул губами к ее губам. Она не противилась. Она забыла обо всем и помнила только, что около нее любимый человек.

— Я не могу вас не видеть… — шепнула она. — Хоть изредка…

А кашель за дверями делался назойливее.

Когда старик осторожно отворил двери и вошел в кабинет, то увидал обоих молодых людей с заплаканными глазами.

Он как-то сердито крякнул и проговорил:

— Ну, Алексеи Алексеевич, я думаю, пора и к начальству, а то тебе достанется, нынче время военное.

Венецкий пожал руку любимой женщины и подошел к старику.

— Смотри, меня не забывай… захаживай, только, братец, захаживай рано утром, чтобы нам никто не мешал, а мы будем с тобою войну вести с турками… Ну, прощай. Будь здоров, родной мой! — проговорил генерал, крепко прижимая к своей груди Венецкого.

Венецкий быстро вышел из кабинета.

Оставшись вдвоем с Еленой, старик всячески пробовал развлекать свою «девочку». Он рассказывал ей план кампании, усадив ее рядом с собой, и заставил следить за движениями корпусов. Елена знала слабость отца и не раз исполняла должность его начальника штаба, когда старик, бывало, перепутывал войска, штудируя вместе с «девочкой» франко-прусскую войну. Она, улыбаясь, слушала, когда старик, совершенно серьезно уверенный, что развлекает свою «девочку», восклицал:

— Вот этот корпус идет вперед, переходит Балканы вот здесь… Этот корпус переходит Балканы вот тут… Третий корпус, Леля, в это время форсированным маршем направляется к Шумле… Все они соединяются у Адрианополя, а турки в это время бегут, бегут, Лелечка, как зайцы, в своих красных фесках… Мы без бою берем Адрианополь, а оттуда до Царьграда рукой подать…

— А где же, папа, твои резервы? — остановила его, сквозь слезы улыбаясь, Елена.

— Резервы?.. А зачем нам резервы, позволь тебя спросить? — горячился старик. — Какие такие резервы!.. Нам не надо резервов… Вперед с богом, — и кончено! Еще резервы выдумала. С турками — резервы! — сердито повторял старик. — Эх, вижу я, девочка, ты от кого-нибудь наслышалась о резервах… Мы, брат, не станем по-прусски цирлих-манирлих выделывать. Шалишь, девочка! Мы по-русски, начистоту… За царя и Русь святую с богом марш, ура! — и посмотрим, кто устоит против русского штыка… Я слышал, что у нас такой план и выработан… С богом вперед, — и ничего более… Да и зачем нам другой план?.. С русскими солдатами да еще планы… Помнишь, девочка, Суворова?..

Старик оживился и продолжал рассказывать на эту тему, не замечая, что дочка давно не слушает его, хотя и глядит на него. Он начал было излагать, как мы возьмем Царьград, выгоним султана в Малую Азию (эта смелая мысль, надо, впрочем, заметить, явилась у него сегодня утром под влиянием статьи любимой им газеты, настоятельно требовавшей прогнать султана в Малую Азию) и сделаем Царьград вольным городом, и, окончив с этим вопросом, внезапно спросил:

— Так ли я говорю, Леля?..

— О чем, папа? — встрепенулась Елена.

— Э-э… да ты сегодня что-то рассеянно слушаешь! — ласково промолвил старик.

И, нежно заглядывая ей в лицо, тихо прошептал:

— Милая… голубушка моя… Да что же ты такая грустная?.. Ведь я не неволил тебя… Ты сама хотела этой свадьбы…

— Что ты, папа?.. Я ничего… Я так только… взгрустнулось, а ты продолжай… Ты говорил, что мы взяли Константинополь.

— А ну его к черту! — проговорил с сердцем старик, отодвигая карты. — Ты у меня грустишь, а я тебя занимаю войной… Что, быть может, муж неласков с тобою?.. Ты скажи.

— Нет, папа. Он ласков…

— А ты выкинь из своего сердца эту привязанность к Венецкому… Знаешь, по-военому! — пробовал шутить старик. — Чего он не ехал сюда?.. Вот и выпустил из рук счастье… И знаешь что, Леля? Ведь его надо забыть совсем… совсем! — прошептал он. — И я тебя попрошу, как уже просил Алексея, не видаться с ним… Оно будет лучше… Ведь ты не станешь же обманывать мужа, надеюсь? — проговорил старик, с любовью гладя Еленину голову.

— А ты разве не уверен в своей дочери? — укоризненно заметила Елена.

— От этого я и говорю, что уверен… Уж лучше прямо сказать, а обманывать — ведь это так тяжело для обманутого…

Он как-то весь сморщился и точно вспомнил что-то больное, тяжелое.

Елена поняла, о чем он вспомнил, и, обхватив руками его лицо, стала целовать его и говорила:

— Будь уверен, папа… Я на тебя похожа и счастья обманом не куплю.

Глава шестая

Приятели

Целый день Венецкий просидел, запершись в своем грязном номере. Удар для молодого человека, впервые любившего, был слишком тяжел. Еще несколько часов тому назад он так светло мечтал о близком счастии, а теперь?..

Недалекое прошедшее, такое хорошее, светлое, уходило от него все дальше и дальше, подернутое каким-то туманом, из-за которого глядело на него с грустною улыбкой милое лицо…

«Уж не во сне ли все это, и точно ли Елена замужем и так далека от меня?» — повторял он несколько раз, на что-то безумно надеясь и вспоминая ее нежный, ласковый взгляд. С отчетливостью молодых влюбленных повторял он все нежные имена, которыми она его называла, вызывал ее образ, ее поцелуи, ее тихий, умоляющий голос, и кроткие его глаза блестели счастием…

Но письмо напоминало ему, что он не бредит. Он в десятый раз перечитывал его, целовал «ужасные» строки и все более и более убеждался, что Елену «жестоко обманули» и что во всем этом виновата мать, которую он уже горячо ненавидел…

О Борском (он его не встречал у Чепелевых) он старался не думать, а если Борский все-таки, помимо усилий, приходил на мысль, то Венецкий весь вздрагивал и называл его подлецом за то, что он женился, зная, что его не любят…

«Ведь она сказала же ему об этом… Он знал!» Он дал себе слово «узнать все, все, — и тогда…»

«Поздно, поздно! Узнай не узнай, счастья не вернешь, а только еще более испортишь жизнь Елене!» — шептал ему внутренний голос.

Ему наконец сделалось невыносимо тяжело одному с своим горем в этой маленькой, тесной комнатке. Хотелось с кем-нибудь поделиться. Он стал перебирать родных и знакомых и ни на ком не остановился…

Наконец он вспомнил о старом приятеле, докторе Неручном, и остановился на нем.

— Пойду к нему! — решил он. — Быть может, он живет на старой квартире… Хороший он человек, и с ним можно поговорить…

Он вышел и тихо побрел в Гагаринскую улицу. Опять к нему приставали с телеграммами; он машинально взял телеграмму, прочел ее, и в больной голове его пробежала мысль:

«Разве туда?.. Убьют скоро!.. К чему теперь жить?..»

Но ему скоро самому сделалось совестно. Перед ним явилось серьезное лицо старухи матери. Припомнил он, как она рассказывала о потере любимого ею мужа (его отца), о том, как следует переносить горе, и Венецкий обозвал себя эгоистом…

Он повернул в Гагаринскую, остановился у большого серого дома и позвонил дворника.

— Здесь доктор Неручный живет?

— Здесь… Пожалуйте в четвертый этаж, во дворе!

Венецкий очень обрадовался, что Неручный здесь, и торопливо поднимался по темной лестнице.

«Видно, по-старому дела его плохи!» — подумал он, дергая колокольчик.

Двери отворила старая кухарка.

— И вы, Матрена, здесь? Как вас бог милует?

— А где же быть-то мне, — огрызнулась Матрена и потом, разглядевши гостя, прибавила: — Да это вы, Алексей Алексеевич! Пожалуйте, пожалуйте, а то мой-то и без того засиделся за книгой… Целый день не выходил из дому.

В маленьком, скромно убранном кабинете лежал на диване, держа в руках книгу, в халате, длинный господин с всклокоченными волосами.

При входе Венецкого он отвел книгу, лениво прищурил глаза на вошедшего и ленивым голосом проговорил: