— И такие офицеры у нас перед войной. Нечего сказать, хороший пример для солдат! Удивительно нужно было приглашать его! — снова повторил он, не глядя на жену.
Катерина Михайловна промолчала и не вступилась за Венецкого — недаром она нередко называла мужа своего «благоверным Отелло». Она только тихо усмехнулась и подумала, что Венецкий, несмотря на свои странности, все-таки очень интересный молодой человек, которым следует заняться и направить на путь истины.
«Это будет так весело!» — И она вспомнила, как в деревне, — Катерина Михайловна была тогда еще молоденькою девушкой, — она кокетничала с Венецким, когда он был совсем юноша, и как он, бывало, мило краснел, взглядывая на нее украдкой.
«Он и теперь еще такой румяный… юный и… наивный!» — подумала она, поднимая глаза на степенного Никса и мысленно сравнивая его желтоватое, сухое чиновничье лицо со свежим лицом офицера.
Да, она непременно им займется, а то этот восточный князь, который часто у них бывает, хоть и красив, но уж очень глуп.
Катерина Михайловна верно заметила, что от Венецкого веяло счастьем. И теперь, когда Венецкий, примостившись бочком между двумя чемоданами, трясся по мостовой, добродушная улыбка не покидала его лица.
Что-то симпатичное, сразу располагающее было в этом опушенном светло-русою бородкой молодом, свежем лице. Назвать его красивым было нельзя: черты лица были неправильны, крупноваты, но какая-то внутренняя красота светилась в карих небольших глазах, мягко и умно глядевших из-под очков. Такие лица сразу внушают доверие. Глядя на него, так и хотелось сказать: «Вот честное лицо!» Именно честное.
Венецкий весело посматривал вокруг, не обращая никакого внимания ни на толчки, ни на мокрые хлопья снега, которыми на первых же порах встретила его петербургская весна, ни на то, что извозчик распустил вожжи и плелся мелкою рысцой.
Мысли его заняты были другим.
«Я думаю, Елена и не ожидает, что я приеду так скоро. Я и сам не думал… То-то она обрадуется». Она ведь любит его, и теперь, когда он устроится, можно серьезно подумать о свадьбе. Отец, конечно, не будет против, вот разве мать?.. Она такая несимпатичная женщина, ее мать, но, впрочем, Елена не обратит внимания на мать…
И он мечтал, как они устроятся, как они будут жить вдвоем. Особенных требований у них нет и не будет… Она такая умница…
— Как хорошо будет! — невольно вырвалось у него. Тут вспомнил он разговор на вокзале и тихо усмехнулся.
«Зачем рваться? Пошлют, — не ударю лицом в грязь. Умереть придется, — умру не хуже других… Но зачем проситься умирать… Солдаты не просятся… Правды в чих, видно, больше, чем в нас!»
Светлою картиной проносились воспоминания, чередуясь с самыми розовыми надеждами.
Он вспомнил первую встречу с Еленой в деревне. Он только что окончил тогда курс в академии, приехал летом к матери и познакомился с соседями, у которых была молодая дочь.
— Славная у меня мать! — горячо прошептал он, и какими-то мягкими, нежными красками рисовалась ему картина детских лет. Он всем обязан ей, этой честной, доброй женщине. Отца он совсем и не знал (отец рано умер), но зато как же он любил мать! Да и как было не любить ее! Он вспомнил те хорошие минуты, когда она, бывало, засматривала в его ребячье лицо, тихо улыбаясь своею ясною улыбкой… Он вспомнил, как она умеет жить для других, и снова порадовался, что у него такая чудесная мать живет в маленькой деревушке.
— И Елена славная! — прошептал он. Перед ним пронесся чудный июньский вечер прошлого лета… Он и теперь, казалось, вдыхает аромат густого заросшего сада, где вдруг у него сорвалось признание… И как это случилось, ему и теперь не верится… Она тоже шептала ему ласковые слова и не удивилась признанию.
Как и все влюбленные, Венецкий глядел теперь на все светлыми глазами и окрашивал свои воспоминания в мягкие розовые краски.
— Вот тут, барин, превосходные комнаты! Все хорошие господа останавливаются! — заметил извозчик, останавливая лошадь у большого дома на Литейной.
— Ну и ладно! — промолвил Венецкий, вылезая из дрожек и приятно потягиваясь.
— Пожалуйте наверх, в третий этаж! Превосходные есть номерочки! — говорил швейцар, накладывая руки на чемоданы.
Венецкий поднялся в третий этаж, вошел в темный коридор, где сразу его обдало едким специфическим запахом петербургских меблированных комнат, и занял скромную комнату.
Через час он уже вышел на улицу, взял извозчика и приказал ехать на Моховую.
— Да поскорей… поскорей, пожалуйста!
Солнце выглянуло из-за туч. В воздухе тянуло весной. Улицы были оживлены. На углах разносчики газет совали всем в руки новые телеграммы, которые быстро раскупались. У поворота на Моховую разносчик протянул Венецкому телеграмму.
— Важное известие… не угодно ли?
Венецкий остановился и купил телеграмму. Телеграмма извещала, что все дипломатические переговоры с Турцией кончены.
— Что, барин, никак скоро война? — обернулся извозчик, молодой краснощекий паренек.
— Верно, что скоро…
— Тоже брат в солдатах. Пожалуй, и самому придется! Ребята сказывали, что придется идти…
— Тянет, что ли? — полюбопытствовал Венецкий.
Извозчик полуобернулся, серьезно взглянул на офицера бойкими голубыми глазами и заметил:
— На войну-то?.. Нет, ваше благородие, в извозчиках лучше!
— Сюда, к серому дому… У второго подъезда. Стой! — крикнул Венецкий, как школьник соскакивая на ходу с дрожек и отдавая деньги.
Сердце его сильно стучало, когда он бегом поднимался по устланной коврами лестнице в третий этаж.
Вот и площадка. Вот и широкая медная блестящая дощечка, на которой славянскою вязью было выгравировано: «Арсений Петрович Чепелев».
Он перевел дух и несколько раз прочел знакомую фамилию, прежде чем придавить пуговку от звонка. Какая-то робость вдруг напала на Венецкого.
«Не рано ли я забрался… Еще, может быть, спят!» — промелькнуло у него в голове.
Он взглянул на часы. Ровно час. Конечно, все встали. То-то она обрадуется…
И он так сильно надавил пуговку, что сам даже испугался, когда услышал сильный звонок.
Через несколько секунд, показавшихся Венецкому особенно длинными, послышались быстрые шаги, и перед Венецким показались знакомые бакенбарды котлетами на солидном лице Ивана.
— Здравствуйте, Иван! — весело приветствовал Венецкий и любезно глядел на Ивана, который в эту минуту казался ему таким хорошим и милым, что он готов был броситься ему на шею. — Ваши дома?
Иван вдруг смутился.
— Что же вы молчите, Иван? Дома?
— Никак нет, Алексей Алексеевич! — как-то участливо прошептал он. — Елены Арсеньевны дома нет…
— Но Елена Арсеньевна скоро вернется?.. Она здорова? — упавшим голосом спрашивал Венецкий, испуганно глядя на смущенное лицо Ивана. — Что случилось?
— Они, слава богу, здоровы, только…
— Арсений Петрович дома?
— Генерал у себя в кабинете!
— Так бы и говорили, а то, глядя на вас, я бог знает что подумал!
И с этими словами Венецкий быстро сбросил пальто и прошел в кабинет.
— Ничего еще бедняга не знает! — жалостливо проговорил Иван ему вслед, вешая на вешалку пальто.
Старый, плешивый генерал Чепелев сидел в кабинете за письменным столом, на котором была разложена большая карта театра военных действий. Он быстро передвигал булавки с флагами, изображавшие наши войска, по направлению к Константинополю. Старик, не знавший, куда девать свободное утро (он заседал в каком-то совете, и времени у него было достаточно), давно прочитал свою любимую газету от доски до доски, посердился на Биконсфилда[4] и на англичан, вместе с газетою повторил несколько раз, что все от мала до велика ждут только призыва, посердился, что призыва еще не последовало, умилился выносливости русского солдатика и, не дожидаясь распоряжений, начал кампанию у себя в кабинете.
Старик уже переправил войска через Дунай, перешел через Балканы (турки все отступали, и он поэтому даже и не вынимал булавок с красными флагами из коробки), занял без боя Адрианополь и был уже в нескольких шагах от «Царьграда» (в последнее время старик иначе не называл столицы Турецкой империи), как вдруг торопливые шаги Венецкого заставили его остановиться перед взятием Константинополя, приподнять очки на большой лоб и взглянуть своими добрыми, выцветшими глазами на вошедшего.
Увидав Венецкого, старик видимо смутился и торопливо привстал с кресла, поправил почему-то крест на шее, с какою-то особенною ласковостью обнял молодого офицера и, усаживая его около себя, осведомлялся, здоров ли он, когда он приехал, и, видимо, не решался о чем-то сообщить.
Венецкий быстро отвечал на вопросы и сам, глядя на смущенное, растерянное лицо Чепелева, словно боялся заговорить об Елене и нарочно тянул рассказ о том, как он получил место здесь, как он думает устроиться.
Но наконец ему было невмоготу, и он упавшим голосом, робко взглядывая на Чепелева, спросил:
— Елена Арсеньевна здорова?..
— Леля здорова… Она…
Он тихо положил свою сморщенную руку на руку Венецкого и, пожимая ее, тихо прошептал:
— Видишь ли (он почему-то заговорил с Венецким на «ты»)… видишь ли, Алексей Алексеевич, ты уж, бедняга, не сердись… Так уж оно вышло…
У Венецкого замерло сердце…
— Что же случилось… скажите!..
— Леля вышла замуж! — прошептал старик, отворачиваясь от Венецкого…
Венецкий сперва не понял, — до того поразило его это известие.
— Леля вышла замуж, а ты, брат, не унывай… Ты еще молод… Другую такую же хорошую девушку найдешь… Слышишь… Я и сам…
Венецкий опустил голову и не отвечал ни слова…
Старик молча поглядывал на него и не знал, что ему делать…
— Ты на нее не сердись, молодец!.. Она… Леля… Вот просила передать тебе письмо…
И старик полез в ящик, достал письмо и, отдавая его, тихо проговорил:
— Я тебя, Алексей Алексеевич, уважаю и люблю и прошу тебя… не смущать моей бедной девочки… Не ищи с ней свидания, родной мой… Я знаю, тебе тяжело, но и Леле-то будет не легко… Мое дело сторона… Мать все устроила и скоро так… Она ведь у нас умная женщина!.. — как-то печально усмехаясь, добавил старик.
Он ласково так глядел на молодого человека, потрепал его по плечу и сел на свое кресло.
Венецкий быстро разорвал конверт и прочитал следующее:
«Уважаемый Алексей Алексеевич!
Простите меня. Я виновата перед вами. Я выхожу замуж, не любя. Вы знаете, как я люблю отца, и поймете, что когда я внезапно узнала, что мы кругом в долгах и бедному отцу грозит бесчестье, то решилась нарушить слово, пожертвовать собою. Выхода не было. Дядя Орефьев решительно отказался помочь и почему-то против вас. Простите же меня, если можете. Я постараюсь позабыть вас и полюбить мужа, который спас отца от позора. Прошу и вас поскорей забыть меня. Будьте счастливы и простите, если можете, искренне любившую вас, но недостойную Елену.
P. S. Не говорите, бога ради, ни слова папе. Он не знает, почему я вышла замуж. Мать раскрыла мне глаза на наше положение, и я решилась… Дай бог, чтоб у меня хватило твердости перенести испытание и никогда не раскаяться в своем поступке».
Слезы душили Венецкого, когда он дочитал это письмо и спрятал его в карман.
Он с какою-то ненавистью взглянул на старика и воскликнул:
— Что вы с нею сделали?..
— Что ты сказал… что?.. Разве она винит меня… меня, который ее так любит?..
Старик так испуганно, так жалобно взглянул на Венецкого, что Венецкому, несмотря на горе, сделалось жаль старика.
— Простите меня… простите… Я наговорил бог знает чего… Вы сами понимаете…
— Я не сержусь… но только я не виноват… Я сам желал, чтобы моя девочка была твоею женой… Я сам полюбил тебя как сына… Но я, право, ничего не понимаю, как это случилось… Она сама объявила мне, что хочет выйти за Борского, торопила свадьбой, хоть я и видел, что она любила… Она и теперь…
Он не договорил, прижал к груди Венецкого и тихо прошептал:
— Только еще раз прошу: не ищи с нею свидания… Не смущай бедной девочки… Ты послушаешь старика?.. Да?.. А ты приходи ко мне… Я рад буду… Приходи утром, когда жены нет дома… Она все ездит… дела там разные, — как-то поморщился старик. — Женщина еще не старая…
Он хотел еще что-то сказать, но подавил вздох и как-то брезгливо взглянул на портрет жены, висевший у него перед столом…
Венецкий молча пожал старику руку, обещал исполнить его просьбу и повернулся, чтоб уходить, как вдруг остановился в изумлении.
В дверях кабинета стояла Елена.
Глава пятая
Встреча
Неожиданная встреча обрадовала и смутила Елену. Она вспыхнула до ушей и хотела было броситься к Венецкому, но, взглянув на его убитое лицо, тихо, словно виноватая, сделала несколько шагов, нерешительно протянула ему маленькую дрожащую руку и, не поднимая глаз, чуть слышно проговорила робким, умоляющим голосом:
— Здравствуйте, Алексей Алексеевич!
В тоне приветствия слышалось: «Простите меня».
Венецкий порывисто сжал ее руку; хотел что-то сказать, но ничего не сказалось. Он как-то сосредоточенно смотрел на нее, не выпуская ее руки из своей.
Старик Чепелев растерялся и смущенно поглядывал на молодых людей.
Так прошло несколько секунд.
Наконец он торопливо приблизился к дочери, обнял ее за талию и, отводя от Венецкого, проговорил:
Поделиться книгой: