Избранное

— Дай уснуть, — он сказал ей, целуя горящие пухлые губы. — Дай мне уснуть.

3

Эти пухлые губы впервые он увидел лет, наверное, шесть или семь назад. С ним познакомилась ее мама. Как-то раз, в начале жаркого лета, ему позвонили, и женщина, назвавшая себя художницей Инессой Образцовой, сказала, что ей дал телефон Ахилла кто-то из знакомых скрипачей, и звонит она потому, что работает над идеей музыкальной живописи, а Ахилл, как ей сказали, видит музыку в цвете. Нет, ответил ей тогда Ахилл, скорее, наоборот, цвет согласуется с определенной тональностью. Она принялась расспрашивать, он терпеливо начал объяснять, она спросила, можно ли к нему прийти, он ответил, что, конечно, можно. Она пришла с девятилетней девочкой. Мама Инесса — худая, экзальтированная, курящая без перерыва, являла собой галку — пугливую, но при том умевшую наскакивать и клевать ни с того ни с сего, может, оттого, что жизнь успела пообщипать ей перья, и она защищала себя по привычке, даже и тогда, когда ей ничего не угрожало. Похоже, и дочку она привела с собой не потому, что не могла оставить ребенка где-то, а для того, чтобы ребенком защитить себя от посягательств, которые, естественно, могли возникнуть при свидании в квартире у мужчины, кто мог подумать, будто она, пришедшая к нему, действительно, по делу, как художник к композитору, могла прийти как женщина к мужчине, и вот Инесса всем своим поведением так и внушала ему, Ахиллу, что вовсе не женщина перед ним, а весь погруженный в искусство творец, открывающий неизведанное на границе меж цветом и звуком, светом и тембром, линией и мелодией, — ведь мелодия это линия, так? — а вот тональность, как это у вас означает цвет, объясните! — говорила требовательно Инесса, — Лерка, не мешай! Лерка ей оттягивала платье, захватив его в горсть ниже пояса матери, вырез на груди Инессы полз при этом вниз, открывая под ключицами совершеннейшую худобу. Инесса машинально платье поддергивала, но девчонка все продолжала свое. Ахилл взглянул на нее. На него смотрело лицо юной женщины — мягкое, округлое, почти без детскости, лицо с русалочьими глазами и зовущим ртом, полные губки которого были полураскрыты и поблескивали влагой.

На попытки Ахилла объяснить, что он чувствует, воспринимая цвет, Инесса реагировала нервозно, ее раздражала непостижимость чужих ощущений, она хмыкала, тем показывая, что не очень-то верит Ахиллу. Он от этого тоже чуть-чуть завелся, но в Инессе была подкупающая одержимость, она все же пыталась схватить и понять недоступное ей (она призналась, что с детства не понимала, почему ля минор не то же самое, что до мажор, если в обеих тональностях есть только белые клавиши), и Ахилл старался говорить с ней терпеливо, как с нервным дитем. Лерка за их разговором следила, ее раскосый зеленый взгляд перемещался с Ахилла на мать и обратно, и весь ее вид говорил о том, что она непрерывно оценивает поведение обоих и что-то там себе отмечает — о матери, об Ахилле, о женском, о мужском, о силе, слабости, несдержанности и спокойствии. Ахилл почувствовал, что с этой девочкой надобно быть настороже и что самое худшее — это дать себя втянуть в обычную словесную перепалку спорящих умников, что ребенок, вероятно, наблюдал не раз и что интуитивно воспринимал как свидетельство глупости, вздорности взрослых. Ахилл сказал Инессе: «Давайте мы обратимся к примерам. — Он указал ей на полку с альбомами репродукций. — Вот, смотрите: Миро, Кандинский, Грис, Клее, — ну, Мондриан не годится, пожалуй, — Чюрлёнис, Борисов-Мусатов, Дюфи, — берите что-нибудь, и мы посмотрим». Инесса взяла Клее, набор акварельных работ. Она открывала страницу с репродукцией, и Ахилл, едва бросив взгляд на нее, начинал: «Ре минор. Понимаете? Слабо голубовато-серое с палевым и зеленоватым, эти расплывчатые пятна и прямоугольники, конечно, ре минор». Она листала дальше: «О, этот чисто-красный круг и — видите, синее тут и тут, доминанта, абсолютный до мажор!» Шел новый лист, и Ахилл говорил: «Фа мажор». — «Почему?! — волновалась Инесса. — Вот и здесь есть красное и синее, а там вы говорили до мажор, так почему же это — фа?» — «А ну, давайте-ка назад… Конечно! Смотрите: тут чисто-красное и чисто-синее; а тут, — он возвращался к последней репродукции, — тут все приглушено, и это для меня в мажоре — фа. Но почему — боюсь, не объясню точнее». — «Я понимаю, цвет необъясним», — кивала Инесса и продолжала листать альбом. Раз и другой она сама вдруг вернулась к просмотренным репродукциям, и это было наивной хитростью: не назовет ли Ахилл во второй раз тональность иную, чем в первый. Инесса убедилась, что для Ахилла цветовая гамма и музыкальная тональность действительно — прочно связаны. Она замолчала и задумалась, и Ахилл увидел, что на глаза ее навернулись слезы. Он смотрел на нее смущенно, она, достав нечистый комочек платка, стала шмыгать покрасневшим носом. Лерка поглядывала на мать с откровенным презрением, и Ахиллу очень хотелось эту дрянную девчонку оттаскать за ухо или за косу, как будто и он был тоже девятилетним пацаном с ее двора или из ее же класса. «Я хочу найти… хочу выразить на холсте, — сбивчиво говорила Инесса, — выразить музыку. Как это выразить, как?! Вот вы чувствуете то, что другие, что я… я не чувствую!.. Тайна — а как ее разгадать…» С жалким, потерянным видом она, боясь и нервно смеясь, попросила Ахилла посмотреть ее работы, на которых она пытается… это плохо, но… мне важно, что вы скажете… Он поспешно согласился, тут же обругав себя за малодушную сентиментальность, которая то и дело втягивала его в ненужные сложности. Он побывал у Инессы, где долго сидел на плоской доске табурета, отчего разболелся копчик, и смотрел на то, что Инесса выставляла перед ним. Смотрел он не без любопытства, это были изысканные абстракции, и Инесса засияла, когда он стал комментировать: «Ми минор… А это соль-диез минор…»

Лерка стояла рядом, положив на плечо его пиджака руку и ковыряя ногтем шов. В какую-то минуту Ахилл не выдержал и, повернув к ней голову, увидев девчонку близко, глаза в глаза, сказал: «Тебе царапаться не надоело? Ты кошка?» По ее красивому лицу разлилась улыбка полного удовлетворения: она добилась своего, принц обратил на нее внимание. Она пошла по комнате вкрадчивыми, мягкими шагами, перебирая верхними лапками перед собой по воздуху и приговаривая с подмяукиванием: «Я ко-ушка, я ко-ушка, я беленькая ко-ушшка».

Началось обычное московское: общие знакомые, одни и те же дома, где случайно сталкивались, Инесса не пропускает его концертов и приводит с собой «своих», Ахилла приглашают то на выставку, то на чью-то квартиру, где она и «свои» что-то смотрят и что-то показывают. Летом, через год, они оказались в тесной компании, расположившейся со своими палатками и байдарками на берегу водохранилища. Каждый вечер сидели вокруг костра, болтали и пили, кто-то обязательно брал гитару — пели «бардов». По палаткам расходились в два и позже. Сонная Лерка сидела вместе со всеми. Утром, тоже сонная, с припухлостями под глазами, она довольно рано выползала из палатки и сидела перед ней на траве в одних трусиках, выставив на дорожку длинные белые и уже почти женские ноги. Несомненно, она понимала, что в ее детском теле есть свойство, которое всех должно волновать, и она следила за каждым взглядом — мужчины или женщины, направленным на нее, — на ее красивое лицо, на ее округленные стройные ноги, на ее грудь, которая припухала и начинала увеличиваться на виду у всех. Взрослых это смущало и вызывало замечания, приправленные неопределенными улыбками: «Ничего себе девочка, она уже и сейчас сексапильна. Да, Лерочка не то, что ее мама». И кто-то предсказывал, что такие рано идут по рукам, и с этим соглашались.

Тогда же, на водохранилище, обнаружилось, что вечно сонная и озабоченная своей женской природой Лера способна решать серьезные математические задачи. Выяснилось это случайно, когда чей-то сын приехал из города после приемных экзаменов в институт и стал показывать пример, с которым он еле справился. Лерка слушала, смотрела на листок с примером и вдруг сказала ответ. Свидетели чуда, и Ахилл среди них, допросили вундеркинда и ее маму. Выяснилось, во-первых, что Лера брала у соседа-десятиклассника его учебники по математике — «просто так», сказала она, — а, во-вторых, что ее отец, как сообщила Лерина мама, доктор физмат наук и чуть ли не академик, который живет в Академгородке.

Еще спустя два года девчонка перескочила через класс и поехала на общесоюзную олимпиаду к отцу в Академгородок. Там Лера заняла второе место. Вернувшись, она пришла к Ахиллу. Он повел ее в ту школу, где преподавал. В школу ее, Валерию Образцову, прославившуюся на весь Союз, приняли вне конкурса.

ВОЛШЕБНАЯ СКРИПКА МАЛЬЧИКА

Повесть из романа об Ахилле

Давным-давно была в Москве школа — специальная школа для обучения математически одаренных детей. Потом школу закрыли. Почему? Учителя диссидентствовали, дети тоже алкали свободомыслия. Как было не закрыть? Да и вообще, собрались там странные люди… Например, учитель музыки и общей эстетики Ахилл, — как он преподавал?

Вот вошел он в класс, раскрыл классный журнал и по отвратительной привычке взглянул на дверь: не оказалось ли уже поблизости случайного начальства?

— У нас сегодня два часа, — сказал он. — Кто будет говорить, вы или я?

— Вы, вы! — загалдели в классе.

— A-а, значит вы! — не слишком тонко сострил учитель.

В ответ ему вежливо засмеялись.

— Так и быть, — сказал кисло Ахилл и вздохнул. Класс умолк. — Расскажу вам о скрипке. И начал урок — в пересказе и поздней записи тут и представленный.

— У мальчика была скрипка. Он ее не любил. Звук у нее был скудный, она шипела и поскрипывала. Когда он начинал играть, мама загоняла мальчика на кухню. Он молча обижался, шел на кухню и подолгу играл там. Правда, на кухне скрипка звучала лучше, чем в комнате: большое пустое помещение, где, кроме плиты, стола и полки с металлическими кастрюлями ничего не было, наполнялось звуком, и мальчику представлялось, что он со своей скрипкой, маленький и беспомощный, находится внутри огромной бочки или цистерны — из тех, что возят по железным дорогам… Но не таких ощущений ждал он от своего инструмента! И, глядя на скрипку, он укоризненно шептал: «Эх, ты!..»

Когда переехали на дачу, стало совсем худо. Под тем предлогом, что в комнатах душно и ребенку летом следует быть на воздухе, мальчика с его скрипкой выгоняли на открытую веранду. Тут скрипка совсем лишалась голоса. И прохожие, которым случалось идти мимо дачи, по временам слышали странные свисты и хрипы, доносившиеся из-за забора.

Однажды, уже к исходу лета, набрав в лесу корзину грибов, мальчик вышел на дорогу недалеко от большой незнакомой деревни. Спустя немного времени он шагал уже по деревенской улице. В самом центре деревни, на краю пустынной запыленной площади был магазин, на крыше которого стояли подпертые деревянными рейками буквы: СЕЛЬПО.

Удивительная штука эти магазины «Сельпо»! В них продают хлеб, масло, консервы, сапоги, семечки, чернила, свечи, грабли, насосы, тулупы, охотничьи ружья, — в общем, все, что есть на свете, вплоть до движков электростанций. В таком «Сельпо» можно было увидеть какую-нибудь чистенькую старушку, которая, выложив на прилавок несколько десятков куриных яиц, берет взамен картину типа «Опять двойка» и покидает магазин, с гордостью неся ее перед собою на груди, — так, как выносят иконы.

Пройти мимо такого «Сельпо» мальчик, конечно, не мог, и вот, войдя внутрь, он замер на месте: прямо перед ним, тускло мерцая густыми отсветами янтарного лака, на полке лежала скрипка. У нее были такие соразмерные обводы, такой необыкновенной красоты завиток и такая легкая шейка, что мальчику почудилось, будто инструмент поет сам по себе.

— Покажите, пожалуйста, скрипку! — умоляюще не то прошептал, не то прохрипел мальчик, потому что у него перехватило горло, потому что ему хотелось пить, потому что, наконец, мальчик был в той поре, когда голос ломается, и, если к нему очень уж приставали взрослые и приходилось им отвечать, то он по своему адресу слышал обыкновенно: «Какой же ты, однако, грубиян! Разве так разговаривают со старшими?» Но так ли уж грубо он разговаривал? Просто он, как и все мальчики его возраста, не был властен над голосом.

— Скрипку? — переспросила продавщица. — Ой, она же вся пыльная! Да на что она тебе?

— Мне нужна скрипка, — стараясь говорить не очень грубо, ответил мальчик.

Подав ему скрипку, продавщица с недоумением смотрела, как мальчик вытянул из-под ремня подол тенниски, протер гриф и завиток, потом приложил скрипку к плечу. Ах, что это была за скрипка!

В это время из заднего помещения магазина вылетела белобрысая девчонка. Чуть не оттолкнув продавщицу, она подскочила к прилавку, оперлась о него грязными локтями и уставилась кошачьими глазами на мальчика. «И чего ей надо?» — неприязненно подумал он. Попробовал было провести по струнам смычком, но смычок оказался совсем новым, без канифоли, и потому лишь беззвучно скользнул по металлической квинте, которая к тому же была очень слабо натянута. Девчонка хмыкнула и многозначительно изрекла:

— Небось и играть-то не умеет.

Ему стало тоскливо-тоскливо. Он положил скрипку, поднял с пола свою корзину, подошел к дверям и обернулся.

— Дура, — сказал он, глядя прямо в кошачьи глазки, и вышел.

Ночью мальчику снилась белая кошка-альбиноска, которая, стоя на задних лапах, передними плавно перебирала в воздухе, будто играла на арфе. Весь день он ходил, как потерянный, и молчал. На свою скрипку ему теперь и смотреть не хотелось. К вечеру он решил, что завтра возьмет канифоль и аккорд новых струн и с утра отправится в ту деревню, в «Сельпо», чтобы попробовать, как звучит скрипка. Едва рассвело, мальчик был уже на ногах. Быстро собрался и, прихватив для видимости корзину, зашагал по дороге.

Когда он подошел к «Сельпо», было еще очень рано. Мальчик сел в сторонке под деревом и стал ждать. Выше и выше поднималось солнце, начало уже и припекать, а магазин все не открывали. Наконец он решил взойти на крыльцо, чтоб заглянуть хотя бы внутрь магазина, и вдруг в углу витринного стекла заметил клочок тетрадной, в косую линейку, бумаги, на которой аккуратным противным девчачьим почерком было выведено:

СЕЛЬПО ЗАКРЫТО НА УЧЕТ

Мальчик стал ходить за грибами ежедневно, и мама уже кричала на него за то, что он тащит и тащит эти несчастные горы грибов, с которыми ей одной приходится мучиться, потому что никто не хочет их чистить, а чистить грибы — это не то, что их собирать, это не удовольствие, и вообще у всех дети как дети, а у ее сына каждый раз какие-то выдумки!.. Но магазин был закрыт и два дня, и три, и четыре.

Когда мальчик уже в пятый раз спускался с крыльца, его окликнули.

— Эй, ты! — кричала та самая белобрысая девчонка. — Да погоди! Ну, постой же!

В ее визгливом голосе он услышал что-то, что остановило его.

— Ты за скрипкой ходишь, да? — спросила девчонка, подходя ближе. — А ее спишут.

— Чего?

— Спишут. От нее ценник потеряли и теперь спишут.

— Как это спишут?

— Откуда я знаю? — сказала белобрысая. Взглянув на мальчика, она поджала рот, равнодушно уставилась в землю и потом спросила: — А ты правда на скрипке играешь?

— Тебе-то какое дело?

— Вот и дело. Пойдем, — Она быстро повернулась и пошла куда-то за магазин.

Девчонка оказалась дочкой директора магазина — толстого румяного и такого же, как и она, белесоватого дяди. Увидев пришедших, он усмехнулся, вышел из комнаты и возвратился, держа в руках скрипку. Когда мальчик сменил на ней струны, натер канифолью смычок, настроил скрипку и уже по настроенным струнам провел смычком вниз, вверх и еще раз вниз, у него задрожали коленки. Девчонка как стояла у стены, так и сползла прямо на пол, выставив черные пальцы босых ног из-под подола. Отец примостился на столе. Мальчик начал играть.

К скрипке и привыкать не пришлось. Ему казалось, что он играет на ней всю жизнь, что она и родилась-то вместе с ним, что пространство между его левым плечом и подбородком всегда ощущало упругое тело ее деревянного корпуса, что пальцы его с незапамятных времен легко охватывают ее шейку и свободно движутся вдоль грифа. Смычок был невесом и удобен.

Он забыл обо всем на свете, но потом спохватился, перестал играть и положил скрипку на стол. Она тихо стукнула и умолкла.

— Да… — протянул директор в раздумье. — Мы ее уже три раза уценили, больше нельзя. А срок продажи прошел. Только и остается списать.

— Па-ап-ка-а… — вдруг тихонько заныла девчонка. — Па-а…

— Что — папка? Что? Вот нудная! — со злостью глядя на дочь, сказал директор и, краснея как рак, повернулся к мальчику. — А ты разве член общества?

— Какого общества?

— О! Видала? — сказал директор. И, безнадежно махнув рукой, он вышел.

Выяснилось, что в «Сельпо» — в магазине сельского потребительского общества — скрипки или те же электростанции продают лишь владельцам каких-то особенных книжечек.

Уже к вечеру, выйдя на веранду, мальчик увидел, что кто-то маячит за забором и призывно размахивает руками. Это была директорская девчонка. Диковато поблескивая глазами, ставшими в сумерках еще более зелеными, она стала быстро-быстро говорить. Мальчик ничего не понимал, пока она не спросила:

— У тебя же есть скрипка?

— Есть.

— Так чего ты стоишь? Выноси скорей!

Когда он вышел с футляром под мышкой, девчонка от нетерпения уже подскакивала на месте. Они побежали. Пока добрались до деревни, стало почти уже темно. Стараясь не шуметь, через заднюю дверь магазина они вошли в ту самую комнату, где побывали днем. Сердце у мальчика бешено колотилось, ноги не слушались. Вокруг ничего нельзя было различить, но девчонка, наверное, в темноте видела ничуть не хуже, чем днем, и уверенно тащила мальчика за собой.

— Давай скрипку, — услышал он ее шепот. — Да нет, без футляра! Вот бестолковый! — шипела она. Он почувствовал, как скрипку выдернули у него из рук, и с этого мгновенья ничего не ощущал, кроме жуткого страха и липкой тьмы, обступавшей его со всех сторон.

Неизвестно, сколько он простоял так. Оранжевые и фиолетовые шары плавали вокруг, сталкивались и, звеня, проходили сквозь его трепещущее тело.

— А-а-а-а-ай! — раздался вдруг истошный вопль, мелькнул луч света, и, с грохотом обо что-то споткнувшись, мальчик бросился куда-то.

— Ах ты, дрянь, кусаешься?! — жалобным голосом проговорили рядом.

— На, бери ее, убегай! — кричала девчонка.

Мальчик ничего не мог рассмотреть.

— Бери же! — крикнула она в последний раз и разревелась. — Ду-рень! А-а-а…

Тут мальчика сгребли чьи-то сильные руки, поволокли его боком и отпустили, только когда он оказался в каком-то чулане, где остро пахло керосином и среди бидонов и бочек нельзя было повернуться. Там он сел на пол и в страхе сидел до тех пор, пока не лязгнул засов и он не сообразил, что ему велят выходить. Его повели, крепко держа за плечо. Скрипнула дверь, свет ударил ему в лицо, и мальчик зажмурился. Раскрыв глаза, он увидел в углу тесной комнаты девчонку, с ненавистью глядевшую на него, и за столом ее отца. Еще один человек — мужчина в линялой гимнастерке, который, по-видимому, и ввел сюда мальчика, еще только усаживался рядом с директором, раскуривая папиросу, чмокая и топорща большие темные усы. Стол был завален бумагами и папками-скоросшивателями. Две скрипки лежали поверх бумаг, и, увидев их вот так, одну рядом с другой, мальчик особенно ясно понял, какая дурнушка та, что его, и сколь хорош недоступный ему полнозвучный красавец инструмент.

— Ну что, соучастник? — обратился к мальчику усатый.

Дело было плохо. Куда еще ни шло — «участник». А вот «соучастник» — это звучало совсем уже худо.

— Которая твоя? — приставал к нему усатый. Мальчик молчал.

— Что ж не отвечаешь ревизору? — подначивал директор, посмеиваясь. — Испугался?

Вот еще, испугался он ревизора! — подумал мальчик. И кивнул головой на свою скрипку.

— Смотри-ка, честный! — с наигранным удивлением воскликнул ревизор. — Ну а если ты честный, может, ты знаешь, сколько стоит твоя скрипка?

— Господи! — снисходительно сказал мальчик. — Да она ж фабричная. Таких вон в музыкальном магазине знаете сколько? Сто восемьдесят, вот сколько стоит.

— Верно! — опять как будто удивился ревизор. — Фабрика на Ярославском шоссе, Москва, артикул триста семьдесят два. Так что? — повернулся он к директору. — Столько и спишем?

— Вам виднее, — ответил директор и пожал плечами. — Ваша ответственность, как уж хотите.

— И это верно, — весело сказал ревизор. — Иди, малый, сюда.

Мальчик подошел. Усатый встал, взял со стола красавицу скрипку и, с опаской держа ее на вытянутых руках, подал мальчику.

— Да нет, — пролепетал тот. — Моя — та, другая. Вы ошиблись.

— Угу, — басом прогудел усатый. — Ошибся. Под свою ответственность. Бери-бери, а то раздумаю.

— Бе-ри же ее? У-бе-га-ай! — точь-в-точь как в прошлый раз завопила девчонка.

— Цыц! — стукнул кулаком об стол директор. — Все равно выпорю!

В густой уже темноте, почти не видя дороги, бежал мальчик домой, и детская его душа летела, радуясь, чуть впереди него, а красавица скрипка тихонько пела, но так как ее укрывал футляр, никто ее пения не слышал, разве что лишь детская душа, которая, надо сказать, слышит все…

Ахилл замолчал.

— Душа, — сказал кто-то с «камчатки». — Что такое эта душа?

Ахилл ответил не сразу, и ответил с неудовольствием:

— О душе поговорим отдельно. Или мне уже не продолжать?

— Продолжать, продолжать! — закричали ему.

— Ну, то-то, — сказал он строго. И стал продолжать.

— В город Косов мальчик со своим отцом приехал на неделю, — для того, чтобы тут отдохнуть, побродить по окрестным горам и затем отправиться дальше, глубже в Закарпатье, а главное — взобраться на Говерлу, самую высокую вершину в тех местах.

В Косове готовились к празднику. Церковь, стоявшая совсем рядом с домиком, где мальчик и его отец стали жить, называлась Ивановской, и приближался Иванов день, который в Косове и был особым днем — храмовым праздником местной церкви. Мальчик то и дело выбегал из дому, но ни за что не хотел уходить далеко: к церкви съезжались гуцулы из горных селений — усатые, горбоносые, сухощавые, все в расшитых, выделанных из бараньих шкур мехом внутрь безрукавках-гуцулках, с мужчинами приезжали и дородные хозяйки, и красавицы девушки — в сапожках, в юбках с передничками, в белых кофтах с ручным шитьем, с монистом на шее и с сережками в ушах. Уже за день до праздника вокруг церкви шла торговля — не бойкая, а веселая, потому что товар не столько для прибыли был предназначен, сколько для выставки: вот, соседи, полюбуйтесь, каков я делаю овечий сыр, а вот какой я выткала килим, а вот «гуцулочка» на мальчика, примерь, хозяин, как ему хорошо! Мальчик же, с блестящими глазами, раскрасневшийся и возбужденный, все просил отца — купи, купи! — свистульку в виде птицы, свистульку в виде овцы, свистульку-дудочку из дерева, дрымбу — железную скобочку с язычком, звучавшую, когда ее прикладываешь к зубам и ударяешь по язычку, — дрымбу «великую» с низким тоном, и дрымбу «дитевую», дававшую тон высокий. Скоро у мальчика образовался немалый набор всех этих звучащих игрушек. И еще накупили фигурок-зверушек, слепленных из сырной массы, — белых и раскрашенных. Они были мягкие и истекали на солнце маслом, но должны были скоро высохнуть и затвердеть, чтобы стать настоящей, говорил отец, народной скульптурой.

В день праздника все вокруг запрудил народ. В церкви пели и снаружи тоже пели — стройно, в унисон, все вместе. Днем, к обеду, люди тут же, у церкви, на кладбищенских камнях, на близких огородах располагались для трапезы: развязывались белые узелочки с едой, появлялись тут же сыр, хлеб, луковицы и большие бутылки вина. Потом снова, ближе к сумеркам, начали службу, снова пели, а когда стемнело, повсюду зажглись огоньки. Они мерцали, тихо перемещались, исчезали за деревьями и появлялись снова, слышались смех и далекие возгласы, и казалось, что это они, огоньки, восклицая и посмеиваясь, манят, уводят людей за собою к деревьям, в кустарник, на обрывистый берег реки, где шумел день и ночь водопад. «Ночь Ивана Купалы», — сказал отец и стал рассказывать мальчику все, что знал о древних обрядах этого празднества. Но, может быть, и не все, потому что было в этих обрядах и то, о чем мальчику знать было рано.

Совсем уже ночью на улице громко плясали, стучали бубен и барабан, и фальшивая, даже вовсе не настроенная скрипка повторяла три или четыре заунывных звука, в которых трудно было услышать ступени из верных тонов и полутонов. «Это такой исполнительский стиль, народный», — объяснил отец не то в шутку, не то всерьез, и под эти неверные звуки скрипки мальчик, чувствуя от них в груди стеснение и тошноту, заснул в своей постели.

Проспал он почти до полудня. Теперь у церкви было безлюдье, гуцулы разъехались рано, чтоб еще до жары оказаться дома, высоко в горах. Грусть и пустоту ощущал теперь мальчик, он ходил по кладбищу, читая письмена, отбитые на камне, странные, малопонятные, смотрел на церковь, на ее, в цветных квадратиках, окна, в которых отражения деревьев ломались, двигались, бежали вместе с облаками и с перелетавшими от ветки к ветке голубями. «Угунгур! Угунгур!» — попробовал мальчик произвести своим горлом то, что без конца неслось от голубей, но похоже у него не получалось. Он прошел к хозяйскому сараю, осмотрел стоявшую перед ним телегу, заглянул в него — ни ворот, ни дверей у сарая не было. Висели на стене хомут и разная сбруя для лошади, там блестели косы, вилы и лопаты, было около входа точило. Войдя внутрь, мальчик замер на месте.

— Папа, папа! — бежал он к дому мгновенье спустя. Отец сидел у окна и читал. — Папа, папа, скорее!

Отец вышел к нему, от потащил отца за руку.

В сарае, на сложенных штабелем досках, лежала скрипка. Не сразу можно было рассмотреть ее. После яркого солнца, светившего во дворе, внутренность сарая казалась темной совсем, и хотя светило и сквозь многие щели лучами, тоже яркими, резкими, они лишь мешали видеть то, что оказывалось вне их узких полос. Скрипка и лежала в таком затемненном пространстве, и было удивительно, что мальчик ее увидел. К тому же почти вся она была погружена в старый, помятый и малопрозрачный уже пакет из толстого полиэтилена, и этот странный футляр как бы размывал, делал призрачными и обманчивыми формы скрипки; и из-за этого, и из-за полутьмы она смотрелась так, как будто кто-то выносил ее из глубины речных зеленоватых вод к поверхности — ближе и ближе, по мере того как глаза привыкали к недостатку света, и как взгляд начинал угадывать за матовой преградой полиэтилена знакомые скрипичные обводы корпуса, шейку и колковую коробку с завитком.

Мальчик с неким тайным ужасом смотрел, как брал отец в руки шуршащий этот грязный полиэтилен с плохо видимой скрипкой внутри. Был там и смычок. Отец потянул его наружу, взглянул и сказал: «Ну и ну!..»

— Что «ну и ну», что, папа? — нетерпеливо подпрыгнул мальчик, потому что смычок, как, впрочем, и скрипку, отец держал на уровне макушки сына.