Открытие Норильска

Питание у нас своеобразное, к нему надо привыкнуть. Хлеб, конечно, не годится: он так промерзает, что от него топор отскакивает. Остаются только сухари и сушки да чай. Обед варить долго, хотя для скорости мы взяли с собой примус. Остается строганина - основной продукт питания северян зимой. Берешь с санки мерзлого чира или нельму килограммов на шесть, сунешь на минутку в печку, чтобы кожа чуть обтаяла, снимаешь ее пластом и начинаешь строгать вдоль острым ножом в стружку. Берешь ее, макаешь в соль, заедаешь сухарями и запиваешь чаем, непременно крепким и черным, как смоль. Вот и обед. После него первое время в желудке появляется ощущение пустоты и холода, как -будто ничего не ел. Однако вскоре оно надолго сменяется чувством большой сытости. Утром после такого завтрака можно спокойно весь день работать, несмотря на большой мороз.

По вечерам к нам приходят в чум наши пастухи «гостевать» - попить чайку с сушкой, поговорить. Расспрашиваем, какие еще реки, кроме Еловой и Листвянки, падают в Норильскую. Костя говорит, что есть еще речка, в которой водится круглый, как валек, сиг, оказавшийся после определения в Красноярской ихтиологической лаборатории новым видом: корегонус цилиндратус.

Мы тогда назвали и эту речку «Валек». Теперь против е устья, на левом берегу, стоит пристань и поселок, тоже Валек.

По мере продвижения на север берег озера становится более приглубым и начинает отворачивать на северо-восток. Тут на стоянке нас захватила жестокая пурга с юго-запада, которую ничто не предвещало. Было тихо, слегка пасмурно, барометр не падал. Пурга с юго-запада налетела внезапно ночью. Мы только почувствовали, как затрясся чум и загудел его брезентовый чехол. Однако чум не опрокинулся, так как был поставлен по правилам, вдоль заструг, обозначающих направление господствующих ветров в этом месте. Ветер бушевал трое суток, и мы знали, что делается у наших пастухов, хотя до их чумов было не более 100 м. Из-за снежного вихря их стоянку не видно, да и ветер валил с ног. Даже нарты с грузом в 3-4 шагах от нас еле видны, и до них, чтобы взять продовольствие или керосин, приходилось добираться ползком.

Пурга кончилась, стало ясно и тихо. Надо искать оленей. Где? Только на ветер, на юго-западе. В сильную пургу олени сбиваются в плотную массу лбами против ветра, наиболее сильные быки впереди, послабее и важенки сзади. Так и стоят против ветра, подаваясь вперед при сильных порывах. Кто не выдержал, повернулся по ветру, тот погиб: снежная пыль забьется под шерсть и заморозит. Обычно на стоянках пару-другую оленей держат у.умов на аркане. На них утром и ездят собирать стадо. Искать пропавших оленей поехали Костя с Афанасием и вскоре пригнали все стадо без потерь. Оно ушло к Норильским горам километров на 15.

Через два дня, обойдя озеро с севера, подошли к истоку р. Пясины. Здесь будет стоянка и определение астрономического пункта. Исток перегорожен высокой валунно-галечной грядой, которая тянется вдоль северного края озера в широтном направлении. Ее наши пастухи называют Ньяпан. Она-то и создала подпруду, образован мелководное озеро. Фарватер-желоб на озере представляет русло той же р. Норильской, которая ниже гряды вытекает уже под названием Пясины. Русло реки по озеру - его фарватер вполне судоходен, меньше 1,5 м даже сейчас, по низкой зимней воде, мы не находили.

Недалеко от нашей стоянки находится стойбище нганасан. Эта народность в то время еще сохраняла своеобразие в своих обычаях, покрое одежды и речи. Русский язык они понимают, но говорят на нем оригинально, понять его можно не сразу. Нганасаны - исконные оленеводы, кочуют зимой у границы лесов, а летом - у Таймырского побережья. Увидя нашу стоянку, они пришли в гости. Угощаем их чаем, сушками, всем, что у нас есть. Один нганасанин - И. Горнок летом, оказывается, откочевывает к устью Пясины. Я воспользовался этим и расспросил его о глубинах и времени вскрытия там льда. Он уверяет, что устье очень мелководно: «дикий бежит, глаз-мера, все бежит», т. е. вспугнутый дикий олень бросается в воду, но не плывет, а бежит по мелководью, пока не скроется из глаз. А о вскрытии реки он сказал так: «Гусь-щенок вода-место узнал, лед не живет». Это значит, что, когда выведутся гусята и спустятся на воду, лед на устье исчезает. Я с Горноком договорился, чтобы он ждал нас на устье до осени, т. е. до начала полетов молодых гусей, и помог или вернуться, или выйти в море, если устье так мелководно.

Закончив работу на истоке, повернули вдоль восточного края озера на юг и вернулись в Норильск в самом конце декабря. Здесь все здоровы, штольня понемногу движется вперед, прошли метров 6, уголь идет хороший, отлично горит в камельках.

В маршрут на восток по Норильским озерам мы пойдем уже в феврале-марте, когда появится солнце и дни станут длиннее. А тем временем мы с Левковичем съездили в Дудинку подобрать лодку, на которой поплывем по Пясине. Она должна быть легкой, грузоподъемностью пудов на 100 (1,5 т), чтобы ее можно было завезти на оленях на исток Пясины. Там, километрах в 25 от озера, есть старинное, ныне нежилое, с. Введенское, через которое ранее шел зимний путь из Дудинки на Хатангу. Там и будет наша весенняя Пясинская база.

В феврале установилась ясная морозная погода. Можно трогаться в маршрут. Сначала обследуем самое крупное озеро системы, которое называют Лама. Оно, говорят, лежит глубоко в горах и связано протокой с другим озером - Мелким, из которого как раз и вытекает р. Норильская. Всего этого на имеющейся у нас карте нет. Озера, по рассказам, все лежат в горах, снега там глубокие и рыхлые. Заверяют, что наши тундряные нганасанские олени там не пройдут, нужны крупные, таежные. Поэтому договорился с долганином К. Сусловым и И. Седельниковым (Нягдой), которые согласились провезти нас по Норильским озерам, где бывали и знают их хорошо. Олени у них крупные, лесные, брода не боятся. Вместо тяжелого нартяного чума берем болок, он много легче, но менее удобен: ни стола, ни нар там уже не поставить. Есть только маленькая печка, да и ту надо убирать перед тем, как лечь спать на полу. Легкие шестовые чумы берут с собою и наши пастухи, так что весь караван будет значительно меньше и подвижнее. Сформировались аргишом опять в Часовне, откуда пойдем вверх по р. Норильской до истока ее из оз. Мелкого и далее по нему на Ламу. Выше устья р. Рыбной р. Норильская сильно сузилась, течение стало быстрее, появились полыньи, так что пришлось идти не по льду реки, а берегом. На самом истоке и около по реке идет ряд каменистых перекатов, которые, по словам Эльбея, так и не мерзнут всю зиму, несмотря ни на какие морозы. Все кругом - и деревья, и кусты - сплошь опушено густым инеем. Тихо. Стоит густой туман. Все мертво, только вода шумит на камнях. Суровая мрачная картина.

Оз. Мелкое объехали вдвоем с С. Д. Базановым, каждый по своей стороне, а аргиш прошел серединой прямо к устью протоки, вытекающей из оз. Лама. Мелкое озеро лежит еще в пределах Норильской долины. Берега его отмелы, как и само озеро, глубин больше 5 м мы не встретили. Длина озера около 30 км при ширине 10 км, форма овальная, вытянутая с северо-востока на юго-запад. Посередине есть два небольших каменных островка. Эльбей говорит, что в озере много рыбы, ловятся осетры весом до пуда и более. Конечно, своим происхождением оз. Мелкое, подобно оз. Пясино, обязано подпруде валунно-галечной грядой, которая тянется здесь с севера на юг вдоль западного края озера. На устье речки, бегущей из оз. Лама, соединились с аргишом и по ее руслу добрались до Ламы. Речка оказалась довольно широкой, но, видимо, мелководной, с тихим течением. Ее мы тоже назвали «Лама». Здесь, на ее истоке, определили астрономический пункт, а далее ко Ламе опять пошли раздельно: мы но краям озера со съемкой, а аргиш посередине.

Погода стоит отличная, ясная и тихая, но мороз крепкий - за -30о. Перед нами чудесная картина. Огромное озеро в рамке каменного массива гор Путорана, как их назвал Эльбей. Ширина озера здесь, на устье, километров 12, дальше к востоку оно суживается, но конца его не видно. «Аргишей шесть, однако до края будет»,- говорит Эльбей. По мере того как углубляемся в горы, высота их растет, берега становятся выше и круче. Местами они обрываются в воду отвесными уступами. Глубины тут очень большие. Дажё у берегов они достигают 10- 20 м. Весь ландшафт все больше и больше напоминает фиорды Норвегии. Там они своим происхождением обязаны ледниковой деятельности, надо думать, что и здесь этот фактор играл немаловажную роль. В средней части около устья р. Деме, где озеро образует большую излучину, взятый с собою лот длиной 50 сажен (более 100 м) дна не достал. Удлинили его бечевой, арканами - всем, что было под рукой, до 95 сажен (203 м), все же до дна не добрались. Толщина льда превышает рост человека, так что пробивание лунок пешней - нелегкий труд и занимает много времени. Врезанные в борта озера долины ручьев и речек везде дымят паром от бегущих талых вод. Разливаясь по льду, они образуют обширные наледи - амдунды. От них в страхе шарахаются наши олени, да и нам промочить ноги в теперешние морозы опасно. Ночью нас будят гул и удары, как орудийная канонада. Это ревет толстый лед озера, сжимаемый морозом. При потеплении он, наоборот, начинает расширяться, образуя поперечные гряды торосов через все озеро. Местами нам в них приходится прорубать себе дорогу. На пятый день добрались до конца озера. Длина его оказалась почти 100 км. Здесь оно сузилось всего до 300 м, но горная долина, в которой лежит озеро, продолжается и далее на восток. Значит, оз. Лама - это только затопленная ее часть, переуглубленная в результате сложных геологических процессов, среди которых ледниковое выпахивание играло немалую роль. В озеро веером впадают три речки. При их слиянии вырос громадный ледяной бугор, разбитый, как взрывом, радиальными трещинами. Из трещин фонтанами бьет вода восхитительного голубого цвета. Такой же голубой в изломе и лед. Это гидролакколит - структура, возникающая в условиях вечной мерзлоты, когда вода, попадая между двумя слоями мерзлых пород и льда, при морозе ими сжимается так, что приподнимает свою кровлю и с силой рвет ее на части. По берегам озера, особенно здесь, в глубине долины, стоит густой лес. Сказывается дренирующая роль озера, отепляющая роль его вод, наличие толстого и рыхлого снежного покрова зимой и экранирующая роль горных склонов от северной пурги. Кроме лиственницы, тут много березы и ели. Эльбей говорит, что они здесь промышляют не только белку, но и соболя.

Отсюда по глубокой поперечной долине перевалили в соседнее к югу озеро - Омук или Глубокое. Оно тоже лежит в горной долине, но размеры озера много меньше:в длину оно около 50 км, а в ширину посередине 3- 4 км. Глубин более 50 м мы не встретили. Ландшафт тоже фиордовый, как на Ламе. Продолжается на восток и горная долина озера. Это р. Муксун, которая, по словам Эльбея, вытекает из оз. Иткуль, такого же узкого и длинного, как и Глубокое. Мне очень хотелось попасть туда, но пастухи решительно отказались: боятся больших наледей и очень глубоких снегов. Пришлось уступить, тем более что предстояло еще заснять р. Рыбную и оз. Кета, из которого она вытекает.

Поехать туда решил один с Эльбеем, налегке, без аргиша. Болка с собою не берем. Там, на озере, при истоке р. Рыбной есть голомо - чум из жердей, покрытый корой и плотно засыпанный землей. Есть железная печка, так что можно переночевать. В путь тронулись в конце марта на двух легких санках по 4 оленя в запряжке. С собой я беру только спальный мешок и брезент вместо палатки, для наблюдений теодолит и хронометр в меховом футляре за пазухой. До голомо добрались за двое суток, переночевав в чуме долганина Яковенко на Ороне. Здесь, на выходе р. Рыбной из озера, буду определять астрономический пункт. Вода на истоке не мерзнет, видимо, это общее правило для всех рек севера, вытекающих из больших озер с значительным запасом относительно теплой воды. Пока я определял пункт, Эльбей съездил в близлежащий чум к долганину Седельникову, оставил там наших оленей на выпас и взял свежих кортом, во временную аренду Такой метод практикуется часто, представляя один из способов взаимопомощи на Севере. По окончании срока корта обмен происходит без затруднений, путаницы никогда не бывает. Оленеводы знают своих оленей отлично, могут различить каждого в отдельности с первого взгляда. Отбившегося, одиночного где-либо в тундре определяют безошибочно, чей он, из какого стада. А уж дикого от домашнего отличают издалека с любого расстояния.

Объезжать решили кругом сначала по северному берегу озера, а обратно к устью Рыбной - по южному. Ночуем прямо на снегу, постелив на него брезент, а поверх зимние оленьи шнуры «постели», взятые с сиденья легких санок. У меня есть спальный мешок, в него я залезаю, предварительно сняв полушубок и меховые сапоги, а Эльбей спит прямо так, в чем есть. Останавливаемся мы обычно при устье какой-либо речки, где бывает достаточно ягеля. Оленей пускаем на длинных арканах, чтобы не разбежались. В таком малом количестве, как наши 8 голов, они непременно уйдут и присоединятся, «парятся», к какому-либо стаду, иногда даже стаду диких оленей. Сами сварим себе чай и настрогаем чира: строганина, сушки, крепкий чай - вот и вся наша еда. Погода стоит по-прежнему ясная, морозная и тихая. Здесь, в глубине гор, пурги не бывает и снег ложится рыхлым пушистым ковром. Наш объезд по необходимости вышел рекогносцировочным, продолжаясь всего 4 дня. Оленей долго держать на привязи нельзя, хорошо подкормиться и отдохнуть так они не могут. По своей конфигурации к размерам оз. Кета весьма сходно с Ламой: те же крутые фиордового характера берега, такой же изгиб в средней части, но только более плавный и направленный на юг, а не на север, как на Ламе. Глубин мы не измеряли - не было времени, но Эльбей уверяет, что озеро очень глубокое, как и Лама. В озере, по его словам, водится особый крупный горбатый сиг-мокчугор, какого в других озерах нет Ловится он редко, так как обитает на больших глубинах. Добыть его потом для определения ихтиологами мне так и не удалось. На выходе озера из гор их юго-западный край образует вертикальный в сотни метров скалистый уступ, эффектно обрывающийся прямо в озеро. Этот мыс по-местному называется Хукольд-Якит, что значит по-эвенкийски «совсем оборвался» - так перевел мне это название Эльбей и рассказал о его происхождении. Весной, в пасмурную пуржливую погоду по поверхности плато шел аргишом эвенк. Видимости не было никакой, он потерял ориентировку и сорвался с обрыва прямо на лед озера. «Совсем оборвался»,- горестно го- ворил Эльбей, покачивая головой.

Переночевав еще раз в голомо и обменяв у Седельникова его оленей на наших прежних, за один переход добрались до дома в Норильск. Здесь все благополучно, никто не болен, штольни понемногу движутся вперед. Тут тоже стоит штилевая погода, и все предпочитают, несмотря на большие морозы, находиться на открытом воздухе, тем более что солнце уже появилось над горизонтом и стоит в полдень выше гор. Наше всеобщее мнение, что в Норильске в зимнее время на улице в обычном полушубке вполне возможно работать целыми днями. Главное препятствие в работе - это пурга. При ветре со скоростью 10 м в секунду уже трудно ходить, но в штольнях и при такой погоде работать вполне возможно. Там тихо и сравнительно тепло. Трудно только в пургу туда добираться. Наши метеонаблюдения установили, что в Норильске наиболее сильные ветры, как и следовало ожидать, дуют с гор, с юга и юго-запада, имея характер нисходящих с поверхности плато воздушных масс типа новоземельской боры. По временам скорость таких ветров намного превышает 30 м/с. Вместе с тем удалось подметить характерную особенность погоды Норильска: отсутствие сильных северных ветров, в то время как в Дудинке они самые жестокие, так как всегда сопровождаются большими морозами. Очевидно, в Норильске защитную роль играют горные склоны, экранируя предгорную площадку, на которой располагаются метеостанция и дома нашей зимовки.

Вот и апрель. Пора готовиться к пясинской экспедиции. Состав ее определился уже давно: я как геолог, астроном и топограф; С. Д. Базанов - топограф; Б. М. Пушкарев - зоолог и ботаник. Оба - студенты - томичи. Ввиду того что обратно, возможно, придется плыть морем, я пригласил четвертым участником матроса с гидрографического судна «Вайгач». В 1918 г. это судно во время работы в Енисейском заливе село на подводную скалу у Ефремова камня. Снять его не удалось. Все радиооборудование было демонтировано и вывезено в Дудинку для организации там радиостанции. Персонал ее, в том числе и Борисов, остался в Дудинке.

А. И. Левкович съездил в Дудинку и отправил на Пясину, в станок Введенское выбранную нами лодку, две палатки, брезент и прочее хозяйственное оборудование, запасной материал для ремонта и маленькую долбленую лодочку-ветку. Вскоре по последнему санному пути из Норильска во Введенское выехали Б. М. Пушкарев и

С. Д. Базанов, захватив с собою остальное оборудование и продовольствие. Увезли тонкую лесину для мачты, которую заготовили заблаговременно еще осенью, чтобы дерево подсохло.

Вернувшись из Дудинки, А. И. Левкович передал мне желание дудинского промышленника Н. А. Бегичева принять участие в нашей экспедиции. Он намеревался в будущем организовать где-либо при устье Пясины промысловую артель и хотел еще летом выбрать заранее место для зимовки. Особой нужды в пятом участнике экспедиции у нас не было, но и поступаться таким бывалым человеком, как И. А. Бегичев, тоже не следовало, хотя я знал его тяжелый характер, грубость в обращении с людьми и привычку везде командовать. Но мы отправлялись ненадолго, зимовка не предвиделась, стало быть, эти недостатки характера Бегичева могут и не сказаться. Подумав, согласился и принял его в качестве проводника.

В Дудинку за Борисовым и Бегичевым я приехал уже в конце мая по довольно еще крепкому насту. Днем, правда, солнце пригревало и все подтаивало, но ночью морозило, наст держал и оленей, и санку хорошо. Поэтому, не мешкая, сразу же ночью выехали в чум нашего пастуха И. М. Манто, в 40 км от Дудинки, в верховьях Агапы притока Пясины. Отсюда до Введенского оставалось километров 60. Мороз позволил нам добраться до Пясины довольно быстро. Река стоит, даже заберегов не видно. Базанов и Пушкарев встретили нас с удовольствием: соскучились в одиночестве.

Станок Введенский представлял развалины. От всего поселения осталась лишь одна изба из двух половинок, разделенных холодными сенями. Печей там нет, в одной половинке два маленьких застекленных окошечка, в другой они заделаны кожей налима. Крыши нет, только накат из тесанных топором плах, засыпанных сверху землей, из таких же плах сделан и пол. Однако в давние времена, в прошлом веке, когда тут проходил зимний путь на Хатангу, здесь было довольно крупное поселение, свидетельством чему служит ряд развалин изб, от которых уцелели только нижние венцы, да два кладбища с многочисленными подгнившими и упавшими крестами.

Наступил июнь, весна начинает сказываться и здесь Прилетели гуси, кулики всех родов, бурно токуют куропатки. Мертвая доселе тундра ожила и полна гомона птиц. Вода на реке начинает прибывать. Ширина ее здесь 250 м, а глубина 5- 6 м. Принялись за ремонт лодки, расшатанной при перевозке: появились щели и отошел транец. Все конопатили, залили варом, смолой, обили железом, укрепили шпангоуты. Лодка старая, да и ту с трудом достали в Дудинке. Бегичев с Борисовым принялись за пошивку паруса и изготовление мачты из привезенной из Норильска лесины.

Меж тем таяние развивается быстро: воды прибывает до полметра за сутки, и 7 июля при высоте З м над меженью начался ледоход. За три дня он прошел, но ниже лед, вероятно, еще стоит. А пока что я собрался па ветке пройти вверх до истока, заснять реку и промерить ее глубины. Ширина реки везде оказалась достаточной - 200 м и более, глубины тоже хорошие. Надо думать, что выход реки из озера будет вполне судоходен.

Вернулся в лагерь, и мы стали готовиться к отплытию. Бегичев из бечевы и дощечки сделал лаг простой конструкции для измерения скорости хода судна, какой ранее применялся еще в парусном флоте. Это деревянный сектор в 60° радиусом 15 см с путцами и шнуром на катушке. Шнур размечен узелками через определенные интервалы. Сектор стоймя бросается в воду, шнур с катушки разматывается и через определенный промежуток времени, обычно через минуту, останавливается рукой. Расстояние между узелками и время остановки рассчитываются так, чтобы число узелков соответствовало скорости хода судна в милях. Отсюда и пошло морское выражение: скорость хода столько-то узлов в час. Я разметку сделал так, чтобы получилась скорость хода в километрах в час.

Перед отплытием обязанности между собою разделили так: на веслах каждый работает по часу; съемку ведет Базанов, сменяю его я; Пушкарев и Борисов ведут промеры глубин лотом через каждые 15-20 мин, а если нужно, то и чаще, сообщая эти данные съемщику. Скорость хода замеряет Бегичев через 2-З ч; за рулем посменно сидят Бегичев и Борисов. Перед стоянкой, становясь на якорь, замеряется скорость течения, а если нужно, по ее определяют и в пути.

В путь тронулись 15 июля при холодной, но ясной погоде и встречном северном ветре. Правый берег образует довольно высокий песчаный уступ, тогда как левый преимущественной низок и отмел. Фарватер с глубинами 2- 3 м и поэтому идет под правой стороной, ее мы и предпочитаем держаться. Через 30 км проплыли мимо устья р.Половинки. На берегу видна маленькая избушка, где летом живет и рыбачит затундринский крестьянин Григорий Лаптуков. Через 10 км еще избушка, но нежилая. Невдалеке от нее видно кладбище, где много крестов, свидетельствующих, что когда-то в старину здесь жило много народу. Река постепенно расширяется, появились отмели. За довольно большим островом расположился станок Заостровка из трех избушек,как обычно без крыш, с одним накатником. Здесь живут три семьи, из которых одна остается на зиму для промысла песцов. Для разъездов имеют собак, которых кормят рыбой. Северный ветер упорно нам дует навстречу, несколько затихая к ночи, поэтому решили перейти на ночную работу, тем более что солнце уже не сходит с горизонта.

Плывем мы вместо с весной. Зелени почти нет, тундра еще бурая, на кустиках полярной ольхи и деревцах лиственниц только чуть набухли почки. Километров 15 ниже, на правом берегу виден станок Черное при устье речки того же названия. Она зовется еще Икон и берет начало с северных склонов плато Караелах Норильска. Здесь видны несколько развалившихся избушек и одна исправная. В ней живет крестьянин Михаил Лаптуков, который нам рассказал, что находится тут давно, жили здесь еще отец и дед. Занимается промыслом песцов. Раньше ездили только на собаках, но теперь он завел оленей. Здесь у Черного, в 60 км от истока Пясины, примерно под 70°З0’ северной широты, проходит граница леса. Выше до этого еще попадались редкие лиственницы, а ниже не видно ни одной. Река течет спокойно, скорость 2,5- 2 км/час, глубины везде хорошие. Правый берег преимущественно высокий, местами образует, как и на Енисее, песчано-глинистые яры. По пути попадаются старые поселения из 2-З полуразвалившихся избушек. Все они нежилые. Видно, что Пясина в прошлом веке была более населена.

Через неделю по выезде с Введенского приплыли к устью реки Дудыпты, правого притока Пясины. Здесь надо определить астропункт, так как прошли уже более 100 км. При устье на высоком мысу правого берега расположен станок Кресты. Судя по обширному кладбищу, это было крупное селение. Теперь оно пусто и заброшено. Верховье Дудыпты близко подходит к бассейну Хатанги, и этим воспользовались первые землепроходцы - промысловые люди Мангазеи еще ХУ в. Они проложили тут волоковой водный путь от Дудинки на Енисее до Волочанки в бассейне Хатанги. Устье Дудыпты на этом пути, очевидно, служило большим перевалочным пунктом, где, вероятно, жили и промышляли не только летом, но и зимой. А сейчас все заглохло, и только позднее, после организации Норильского промышленного комплекса, снова все ожило. Вырос значительный поселок: аэропорт, торговая фактория, рыболовецкий пункт.

Определив астропункт, тронулись дальше. Ниже устья Дудыпты размеры Пясины значительно увеличились. Ее ширина во многих местах превышает километр. Через 80 км приплыли к устью р. Агапы, тоже крупного притока, но слева. Ее верховья близко подходят к Дудинке. Жилых строений у Агапы нет, нет даже развалин. Стоят только три чума долган, промышляющих рыбу, которой река очень богата. Ловятся крупные осетры, по рассказам, в рост человека. Поставив тут астропункт, поплыли дальше. Вскоре река расширилась, образовав многоостровье с бесчисленными рукавами и протоками. Посоветовавшись, решили все же придерживаться правого берега. Думаем, что фарватер пойдет около него. Глубины везде пока что идут достаточные, меньше трех метров после Дудыпты нигде не встречали. Поросшие травой, кочками острова представляют прекрасное место для гнездования гусей. Тут они в полной безопасности от песцов и других хищников. Гусей здесь такое множество, что гнезда располагаются чуть не вплотную друг к другу. Ходить надо осторожно, чтобы не наступить на птиц. Сидят они смирно, сжавшись в серый комок и втянув голову так, что от кочки не отличишь, только черные бусинки глаз поблескивают.

После многоостровья река снова входит в одно русло шириной до 1,5 км. Плывем медленно, сильно держат северные ветры, выгребать против на веслах по открытому плесу подчас невозможно. Приходится стоять и ждать, а время идет, впереди предстоит еще исследование дельты, про которую иганасаны говорили, что она очень мелководна. Проплыв Широким и почти прямым на север плесом 50 км, вошли снова в разветвленье, на этот раз на два больших рукава с крупным островом. Ширина его, достигает, вероятно, нескольких километров. Поплывем правым рукавом, где берег выше. При устье Янгоды определили астропункт, а ниже, через 10 км, оба рукава вновь соединились в одно русло. Таким путем добрались до четвертого крупного притока Пясины - Тареи, ниже которого Пясина делает крутой поворот на запад, даже больше, чем под прямым углом. Такого резкого излома на старых картах нет, и это открытие вносит существенную поправку в географию Западного Таймыра. Причины этого резкого поворота вскоре стали ясны. От Тареи километрах в 15 к северу с запада на восток идет горный кряж Бырранга. Его отроги хорошо видны отсюда, а некоторые доходят вплоть до реки. Осматривая гряды близ устья Тареи, я обнаружил на их поверхности на высотах более 100 м песчаные отложения с очень свежими, сохранившими еще кожистую оболочку, морскими раковинами. Значит, очень недавно, вероятно 10-20 тыс. лет назад, здесь было море, берег которого лежал далеко к югу отсюда. Пясина тогда впадала в него где-то в районе Заостровья или еще выше. По мере отступания моря река продвигалась за ним все дальше и дальше на север, пока не встретила преграду в виде гор Бырранга. Тогда она повернула вдоль них на запад, пока не нашла себе выход к морю. На всем этом 150-километровом широтном колене до устья Пуры река течет в прямой узкой долине с довольно высокими скалистыми берегами. Однако порожистых мест и быстрин на реке нет. Течение везде спокойное, со скоростями 2-З км в час и глубинами порядка 5- 10 м. На устье Пуры делаем остановку для определения астропункта. Пура - большая река, вероятно не менее Дудыпты или Агапы. Ее верховъе, по рассказам, подходит близко к Енисею на широте Гольчихи, так что ее длина будет не менее 300 км.

Широтное колено Пясины представляет преграду для диких оленей на пути их осенней миграции с морского побережья на юг, к границе лесов у края гор Путорана и Среднесибирского плоскогорья. Логами речек, бегущих в Пясину, олени подходят к реке и переплывают ее большими стадами. Такие места переправ хорошо известны нганасанам, которые тут и караулят оленей на своих легких долбленых лодочках-ветках. Дождавшись, когда стадо спустится на воду и окажется на середине, охотники из засад выплывают им навстречу И бьют из ружей. В старину, когда у нганасан Огнестрельного оружия не было, они кололи оленей копьями. Такие места переправ, где охотятся и до сих пор, известны под названием «поколка», ибо пути миграции оленей, их ход на юг столетиями остаются неизменными.

От устья Пуры Пясина вновь круто повернула на север к морю. Здесь кряж Бырранга распадается на ряд обособленных возвышенностей, между которыми и проложила себе путь река. На отмелях левого берега в песках видно довольно много обломков каменного угля, попадаются Довольно крупные куски. Очевидно, где-то поблизости есть угольное месторождение, по искать его у нас нет времени. Позднее, в конце 30-х годов, это месторождение действительно было найдено. Находится оно невдалеке вверх по речке, впадающей в Пясину. Норильским комбинатом тут была заложена штольня, углем из нее пользуются поселок на устье Пясины и суда, плавающие по реке.

Плывем дальше, придерживаясь больше правого берега, полагая, что фарватер скорее всего проходит вдоль него. Глубины везде достаточные, 5- 6 м и более.

29 июля, наконец, прибыли на устье. На север отсюда видна обширная Отмель и большая песчаная коса, а за ними открытое море. Льдов нигде не видно. Очевидно, это и есть бар р. Пясины, конец ее. От станка Введенского мы плыли почти полтора месяца, пройдя более 800 км все время на веслах против непрестанно дувших северных ветров. Лагерем стали на довольно высоком мысу левого берега, который отсюда явно заворачивает на запад, в море. На мысу невдалеке видны развалины довольно большой старинной избы. Верхние венцы и накатник крыши подгнили и развалились, а нижние еще целы и свежи, звенят, когда по ним ударишь топором. Весьма вероятно, что эта изба относится к временам Великой Северной экспедиции начала ХУIII в., так как именно отсюда, пройдя по Пясине, Харитон Лаптев начал свой маршрут по побережью на восток.

Приплыли мы сюда при отличной погоде, как обычно в ночное время, когда ветер стихает. Сейчас стоит штиль. Ярко светит над морем полуночное солнце. На озерах слышен гомон гусей, гаг, визгливые вопли гагар, хохот чаек, свисты куликов. Все полно жизни. Пока ставили палатки и пили чай, я взял бинокль и пошел к ближайшей сопке посмотреть, нет ли где-либо поблизости чума Ивана Горнока, который по уговору должен был ждать нас где-то здесь. Вижу кругом бродят олешт кучками по 2-З головы, но чума не видно нигде. Решил, что он стоит за буграми у какого-либо ручья, так как стадо-то тут. Сопка, на которой стою, песчаная, вся изрыта песцовыми норами. Когда ходишь по ней, топаешь ногами, то слышен из-под земли глухой лай и визг. Это песцовые выводки откликаются. Вернулся к палатке, взяли рыболовную сетку-пущальню и поставили рядом у берега. Вскоре поплавки заныряли, и Бегичев, поспешно сев в ветку, выхватил из сетки большую нельму килограммов на 10 весом. Сварили богатую уху и легли спать. Вечером приехал на оленях Иван Горнок и привез тушу только что убитого дикого оленя. Охотясь за ним, он увидел издали наши палатки и приехал. Со стадом он стоит не здесь, а километрах в 3-х дальше, в глубине тундры, а олени, что бродят кругом нас, все дикие. Какой же это нетронутый край для промысла! Все есть и олени, и рыба, и песцы. Бегичев был доволен. Избу легко поставить из плавника, которого на побережье много. Это все лес, принесенный Енисеем в водополье и потом выброшенный на берег морским прибоем. На другой день занялись промерами той протоки, которой приплыли и где сейчас стоим. Ширина ее невелика - менее километра, но глубина значительная - 10 м и больше. Сюда вполне могут заходить и морские суда. Потом выехали на море для промера бара. Отделяясь от нашего берега мелководной протокой, далеко в море на северо-восток протянулась обширная песчаная коса. Вдоль ее восточного края, видимо, идет вход в нашу протоку. Но промеры дают значительные колебания глубин. Наряду с метровыми есть 5-6 и даже 2-3-метровые. Судовой ход здесь, видимо, будет сложным, и его выявление потребует специальных обследований гидрографами. Остальная восточная часть дельты состоит из ряда мелководных проток, по иным и на лодке проехать трудно. Очевидно, западная протока является главной и именно по ней идет фарватерный ход в Пясину с моря.

Наши исследования показали, что река судоходна на всем ее протяжении от Норильска. Наибольшие трудности представит оз. Пясино, где фарватер проходит среди обширных отмелей самого озера. Здесь для проводки судов его надо предварительно обставлять навигационными знаками. От устья Пясины речные суда с углем на Диксон могут пройти морем менее чем за сутки.

На конце мыса, где стоим, рядом с развалинами избы поставили высокий знак - мачту из плавника которого тут на побережье лежат целые горы. Мачта эта будет служить опознавательным знаком для входа в реку с моря. Мыс этот мы назвали Входным. Впоследствии, после строительства Норильского комбината, здесь вырос поселок, тоже названный Входным. Отсюда в первые годы постройки Норильска отправлялись вверх по Пясине суда с грузами для строительства. Доставлялись они и рекой по Енисею через Диксон, и морем из Архангельска.

Обследованием бара наша работа по съемке Пясины была закончена. Надо возвращаться домой. Можно, оставив здесь лодку, уйти с аргишом Горнока или уплыть морем на Диксон. Горнок пойдет аргишом медленно уже по снегу и подойдет к Норильску в ноябре, а то и в декабре. На пароходы мы не попадем, и придется добираться до Красноярска долгим санным путем. На Диксоне есть надежда сесть на морской пароход, который должен прийти для смены персонала и доставки снабжения. Если он не придет, можно плыть до речного каравана в Енисейском заливе, который будет там собирать рыбаков. На этом и порешили. Распростились с Горноком, свернули лагерь, погрузились и, обогнув косу, 2 августа вышли в море. 14 августа приплыли на Диксон. Пароходов там нынче не будет, и потому лодкой же в Енисейском заливе догнали речной караван госпароходства и им уплыли в Дудинку.

Там встретили всех участников нашей зимовки, которые из Норильска уже выехали и ждали парохода. Они по радио с Диксона знали, что мы туда прибыли, закончив свое путешествие по Пясине, и были весьма рады этому, так как до этого, конечно, не имели от нас никаких вестей. По прибытии каравана на лихтер они к нам присоединились, и все вместе благополучно прибыли в Красноярск, а потом и в Томск. Здесь в Сибгеолкоме я сделал доклад о проделанной работе, где указал, что установленная нами судоходность реки Пясины существенно повышает промышленные перспективы Норильска. На первых порах уголь можно транспортировать баржами по Пясине на Диксон и этим же путем завозить в Норильск грузы для строительства, Прокладка железной дороги от реки до месторождения на 12-15 км не представит трудности, так как грунт там крепкий и леса для шпал достаточно. Наши съемки на основе определенных опорных астрономических пунктов позволят составить предварительную судоходную карту Пясины, оз. Пясино и р. Норильской в масштабе 1: 100 000 (1 км= 1 см). Конечно, ее следует дополнять и уточнять для разработки лоции Пясины.

Метеонаблюдения в Норильске установили, что зимние работы здесь вести вполне возможно. Морозы, хотя и могут изредка доходить до -50о,не являются препятствием, так как сопровождаются штилевой погодой, ибо северных ветров в Норильске не бывает. Препятствием здесь будут служить только сильные ветры южных и юго-западных румбов. При скоростях ветра в 15- 20 м/с работать на открытом воздухе уже трудно, а свыше 20 м/с практически невозможно. Но таких дней не так много. За всю зимовку с октября по апрель их было всего 12, но скорость ветра иногда превышала 30 м/с. Подземные горные работы, конечно, вести можно в любую погоду. Трудно будет только добираться до них от места жилья. На пути туда придется ставить вехи и другие указатели, чтобы не сбиться с пути.

Предварительную разведку каменноугольного месторождения горы Шмидта можно считать законченной. Дальше будет следовать его детальная разведка подземными горными выработками с пробной эксплуатацией и доставкой угля к Енисею. Но эти работы должны вести уже промышленные организации, в первую очередь комитет Северного морского пути, а не Геолком. Сибирскому же отделению Геолкома необходимо заняться изучением медно-никелевого месторождения Норильск I [23], открытого в 1920 г. на северном склоне горы Рудной.

НОРИЛЬСК РУДНЫЙ

Наши прошлогодние зимние работы, проходившие в самых разнообразных условиях - и на открытом воздухе близ зимовки, и с длительными разъездами вдалеке от жилья, и в подземных горных выработках, доказали полную возможность длительных зимних работ в Норильске.

Угольное месторождение горы Шмидта изучено и на первых этапах разведано. Подсчитаны еще возможные запасы.

Такой же путь предварительной разведки должно пройти и медно-никелевое месторождение горы Рудной. Однако необходимость этой работы тогда, в 20-х годах, вызывала сомнение. Никель еще не пользовался большим спросом в промышленности а добыча меди на Урале, в Южной Сибири и Средней. Азии вполне могла обеспечить текущие потребности страны в этом металле [24] Сомнения были рассеяны после анализов норильских руд на благородные металлы. Ко времени нашего возвращения с зимовки хозяйственное положение страны в связи с введением новой экономической политики значительно окрепло. Появилось топливо - уголь, кокс. В Петрограде начала функционировать Пробирная лаборатория Геологического комитета. Образцы норильской руды, переданные мною в прошлом году геологу Н. К. Высоцкому для анализа, были им отправлены в Пробирную лабораторию. Оказалось, что норильская руда действительно содержит металлы платиновой группы, притом в большем количестве, чем в Садбери [25] Необходимость разведки медно-никелевого месторождения Норильска теперь ни у кого не вызывала сомнения.

В связи с этим я был срочно вызван из Томска в Москву в горный отдел Высшего Совета Народного Хозяйства для доклада и организации работ в Норильске. Было решено продолжить геологическое изучение месторождения горы Рудной и начать его разведку не только подземными горными работами, но и бурением. Работы следовало организовать с лета 1923 г. и вести их круглогодично. В первую очередь надо поставить разведку рудных шлир с высоким содержанием металлов на северном мысе горы Рудной: вскрыть их штольнями, опробовать и установить размеры на глубину скважинами. Финансирование и снабжение были поручены Центральному управлению промышленных разведок (ЦУПР) Горного отдела ВСНХ, а научное и техническое руководство Геологическому комитету в Петрограде.

Хотя хозяйственное положение страны при новой экономической политике улучшилось, все же организация экспедиции, особенно снабжение техническим оборудованием, встречала значительные трудности. Нам нужен был портативный и легкий буровой станок до глубины 150- 200 м, который можно было бы свободно перевозить на оленях и даже в случае необходимости разбирать и переносить на руках. Однако поиски такого станка оказались безуспешными. Есть только тяжелый буровой станок Вирта весом около тонны. Правда, его можно разбирать на отдельные узлы по 100- 150 кг, которые перевозить на оленях и втаскивать в гору все же можно. Но для него нет двигателя, а бурить вручную - это тяжелый и крайне непроизводительный труд.

За помощью и содействием решил обратиться в Сибирский совнархоз, где я бывал и ранее с докладами о работах по разведке норильского угля. К этому времени все управление Сибирью - и Сибревком, и Совнархоз, и прочие организации - перебазировалось из Омска в Новониколаевск (ныне Новосибирск) на реке Оби в месте ее пересечения Сибирской магистралью. Ранее тут было пустое место и лишь на левом берегу ютилась маленькая деревушка Кривощекино. Здесь, в узле железной дороги и большой полноводной реки, верховья бассейна которой охватывают наиболее хлебородные провинции юга Сибири, скоро возник быстро растущий промышленный и торговый город, ставший центром всей Западной Сибири. В Совнархозе меня встретили внимательно, главный инженер горного отдела И. А. Матрошилин обещал помочь всем, что у него есть. Однако нужного мне портативного станка и двигателя у них тоже нет. Есть станки, но еще более тяжелые, чем Вирт. Зато он нам очень помог, нарядив в Красноярск хорошую взрывчатку - динамит - гремучий студень, отличающийся большой дробящей силой, почему употребляется на приисках для проходки кварцевых золотоносных жил. Он же нам посоветовал искать зимнее обмундирование для работ - полушубки, валенки, шапки, рукавицы и прочее - в Бийске, Барнауле и других городах Южной Сибири.

И. А. Матрошилин, крупный горный инженер, ранее работавший на горнопромышленных предприятиях Сибири, живо интересовался вопросами предстоящего экономического развития Сибири. Мы с ним много говорили о путях и методах освоения Советского Севера, единодушно полагая, что именно горные богатства и станут основной базой его промышленного развития. И. А. Матрошилин меня познакомил с семьей его невесты Корешковыми. Их было четыре брата и сестра Катя. Все они инженеры и техники, в Сибири жили давно, работали кто в Совнархозе, кто в торговых организациях. По вечерам основной темой наших разговоров были вопросы о путях развития Сибири, о ее грядущем большом будущем, в чем никто не сомневался. Я с увлечением рассказывал о Енисейском Севере, его природе, красотах, о Норильске, его будущем промышленном развитии, которое мне рисовалось в самых оптимистических чертах, и увлек их так, что самый младший из Корешковых, Виктор, выразил горячее желание поехать с нашей экспедицией на работу в Норильск. Корешков мне понравился. По возрасту мой сверстник. Живой и подвижный, с веселым спокойным характером, он будет хорошим товарищем по работе на зимовке. Я с удовольствием согласился с его просьбой и принял в хозяйственную группу. Впоследствии В. А. Корешков принимал самое активное участие в ряде наших экспедиций как в Норильск, так и в другие районы Таймыра, во многом способствуя своей энергией их успеху.

В Новониколаевске я познакомился и с другим будущим спутником моих Норильских и Таймырских экспедиций - Елизаветой Ивановной Найденовой, приехавшей сюда из Москвы по делам Аэрофлота. Я был тогда довольно колоритной фигурой: человеком, только что вернувшимся с далекого Севера, где зимовал, вел разведку угля, путешествовал все лето по неведомой реке, плавал на простой рыбачьей лодке далеко по побережью Ледовитого океана. Все с интересом слушали мои рассказы о Севере, о его большом будущем. Рассказывал с увлечением. Елизавета Ивановна - молодая женщина с живым энергичным лицом - слушала внимательно. Видно было, что мое путешествие в далекие края ее весьма интересовало, вполне отвечая складу ее характера. Я смотрел на нее и думал: вот человек, с которым я мог бы пройти жизнь, не боясь никаких трудностей. Думал и, не удержавшись, шепнул рядом сидевшему товарищу: «А знаешь, эта женщина будет моей женой». Тот вместо ответа только недоверчиво улыбнулся. После этого вечера я Е. И. Найденову (затем Урванцеву) из своего поля зрения не выпускал а старался встречаться чаще. На прощание при ее отъезде в Москву я сказал: «Поедем вместе на Север, там интереснее жить и работать, там все неведомо, все придется создавать заново на нетронутых местах». И она огласилась. Условились встретиться в Москве, зажить вместе и вместе работать.

Организация экспедиции и при НЭПе оказалась делом нелегким. Несмотря на утвержденную смету, денег на закупки снаряжения отпускалось мало. Вместо них для расплаты выдавались особые чеки взаимных расчетов непосредственно через банк. Все это было ново, прививалось слабо, и при расплатах, особенно таких, как наши некрупные, требовались денежные знаки - червонцы, которые только что были введены как твердая валюта. Но червонцев у нас не было, а чеки взаимных расчетов брали неохотно или под тем или другим предлогом вовсе не брали. В этом трудном положении нам оказал большую помощь начальник Горного отдела В. М. Свердлов. С работами сибирских геологов он был знаком и раньше. В январе 1920 г. он приезжал в Томск как член Коллегии Наркомата пути вместе с уполномоченным Горного совета ВСНХ и членом Урало-Сибирской комиссии для организации хозяйственной жизни Сибири после разгрома Колчака. Они пригласили ряд геологов, как сибирских, так и петроградских, и предложили организовать временное Урало-Сибирское отделение единого Геологического комитета ВСНХ, составив общую программу работ. Успешному завершению этого плана во многом способствовало то внимание и такт, с каким В. М. Свердлов обсуждал вопрос с новыми для него представителями сибирской научной интеллигенции. Поэтому и ко мне, как к сибирскому геологу, он отнесся весьма внимательно и помогал всюду, где только мог. В. М. Свердлов посоветовал нам реализовать имеющиеся у нас чеки взаимных расчетов на товары, которые тогда имели большой спрос в Сибири, и на них там через местные совнархозы получить в обмен для экспедиции то, что здесь, в. Москве, достать трудно: полушубки, валенки и пр.

Е. И. Урванцева, уроженка Урала, Южную Сибирь знала хорошо. Посоветовались и решили взять мануфактуру и кирпичный чай, И то, и другое в Сибири после войны и разрухи пользовалось большим спросом. Остальные продукты, дефицитные в Сибири, сахар, табак и прочие - достали в Москве. За медикаментами пришлось обратиться в Наркомздрав, так как нужного нам количества и ассортимента лекарств в аптеках получить было нельзя. А на зимовке к нам непременно будут обращаться и местные жители, которые, кстати сказать, лечиться очень любят. Елизавета Ивановна до войны была студенткой медицинского факультета университета, но ушла с IV курса в начале революции. Мы составили довольно большой список всего нам нужного. Взяв рекомендательную записку от В.М. Свердлова, Е.И. Урванцева пошла на прием к наркому здравоохранения Н. А. Семашко. Он принял ее очень любезно, подробно расспросил, просмотрел список, кое-что добавил и в заключение сказал: «Вот вы люди молодые, будете так далеко на севере целый год, надо и вам как-то встретить новый год», и дал записку на склад - отпустить экспедиции хорошего вина, в том числе и шампанского. Потом при встрече в Норильске Нового, 1924 г. мы от души помянули добрым словом Николая Александровича за его внимание и заботу.

Меня сильно заботило отсутствие мотора для бурового станка. Хотя в управлении разведок меня успокаивали, обещая выдать для бурения карбонадо-черные аморфные алмазы, которыми проходка и вручную должна пойти успешно, но я к этому отнесся с сомнением и в поисках обошел всевозможные открывшиеся магазины технического снаряжения. В одном нашел два довольно больших лодочных мотора шведской фирмы «Архимед» и решил их пока что взять. В случае если не удастся достать буровых моторов, постараемся как-нибудь приспособить и эти.

Мануфактуру - шесть кип - при содействии Вениамина Михайловича получили через трест, рассчитавшись чеками взаимных расчетов. Тем же путем получили в другом месте цыбик кирпичного чая. Теперь я мог быть спокоен. На все это богатство в Сибири можно было тогда без труда достать все нам нужное. Одну кипу мануфактуры по просьбе Геолкома передали геологу С. Обручеву, который снаряжался в экспедицию по Изучению бассейна Подкаменной Тунгуски. Ему придется много путешествовать на лодке, нанимать гребцов, проводников, лоцманов. На деньги в те времена мало кого можно было найти, несмотря на высокие ставки. А при расчете по эквиваленту мануфактурой и другими товарами люди пойдут охотно. С. Обручев мне потом рассказывал, что именно ситцы и миткаль помогли ему выполнить большую работу и составить хорошую геологическую карту Подкаменной Тунгуски, по-новому освещающую геологическое строение этого региона.

С мануфактурой, как только ее получили, Елизавета Ивановна сразу же выехала в Новониколаевск, чтобы там забрать В. Корешкова, запастись соответствующими документами от ВСНХ и Сибревкома и вместе отправиться на юг (Бийск, Барнаул) доставать нужную нам одежду, продовольствие из расчета на 25 зимовщиков. Я же остался в Москве, чтобы вместе с работниками снабжения ЦУПРа отобрать и отправить буровое оборудование и станок, а также прочее снаряжение в Красноярск, где уже находится вызванный мною из Томска наш завхоз Андрей Иванович Левкович. Штанг и обсадных труб взял до глубины 150 м. Глубже пока что бурить, вероятно, не придется.

В хлопотах и поисках нужного прошел почти весь май. Надеяться на отправку с первым рейсом не придется, да и особой необходимости в этом нет. Все основные работы будут вестись зимой. По дороге в Красноярск опять заехал в Новониколаевск в Горный отдел получить последние инструкции и узнать о ходе закупок на юге Сибири, о чем должен был информировать Корешков. Сведения были благоприятные. Все удалось достать в нужном ассортименте: длинные теплые полушубки, двойной комплект валенок, овчинные рукавицы, шапки. Все уже упаковано, и Корешков с Урванцевой вместе с грузом должны в ближайшие дни выехать в Красноярск. Поспешил туда и я. Левкович вблизи пристаней нагнел хорошее помещение под склад, куда собираем все экспедиционное имущество.

В Красноярске я прежде всего зашел в исполком и управление ВСНХ, где доложил о задачах экспедиции, плане работ и ее организации. Они были обо всем уже достаточно осведомлены из Москвы и из Новониколаевска. Основной моей задачей здесь было формирование партии рабочим составом. Прежде всего надо найти горного техника, хорошо знакомого с проходкой и ведением взрывных работ в крепких горных породах. Нужен был и опытный буровой мастер. С просьбой рекомендовать мне таких людей обратился в Совнархоз, но на примете у них пока что никого не было. Слухи о нашей разведочной экспедиции в таком, по существу, маленьком городке, каким тогда был Красноярск, распространились быстро. Ко мне стало приходить немало людей, предлагая свои услуги, но среди них нужного мне горного техника не было, а горнорабочих брать без участия техника, не решался. Но вот однажды ко мне в номер гостиницы, где я жил, вошел высокий плечистый человек еще выше меня ростом и рекомендовался: Ф. А. Клемантович. Он мне сразу понравился своим открытым, прямым взглядом и высоким ростом. Я люблю работать с рослыми, крупными людьми: у них спокойный, уживчивый характер, большая выносливость и работоспособность - качества, столь необходимые на полярных зимовках экспедиционного характера. Мы разговорились. Ф. А. Клемантович - уроженец города Енисейска, вероятно потомок одного из ссыльных поляков, отправленных в Сибирь после восстания 1863 г. Он окончил еще до революции штейгерскую школу и работал в Енисейской золотоносной тайге как на россыпных месторождениях, так и на коренных с кварцевыми жилами. Взрывные работы и проходку горных выработок в мерзлых россыпных отложениях и в коренных породах знает достаточно хорошо. Знает приисковое дело и приисковый рабочий люд. Лучшего техника мне не найти. Клемантович - человек холостой, одинокий, и, когда я ему рассказал о задачах экспедиции и ее планах, он сразу же согласился ехать в Норильск на зимовку и руководить там горноразведочными работами. Условились, что наем горнорабочих будем вести совместно, отдавая предпочтение горнорабочим с Енисейских приисков, которых Клемантович знает достаточно хорошо.

В первую очередь надо было выяснить вопрос со взрывчаткой; где ее можно получить. С этим вопросом мы и отправились в Горный отдел совнархоза, где нам сказали, что наряд из Москвы у них есть и все можно получить на складе Енисейзолота. Я все же попросил Ф. А. Клемантовича, снабдив его соответствующим документом, съездить в контору Енисейзолота и на склад, все выяснить на месте. Оставалось договориться с Управлением Красноярского речного пароходства. Не хотелось им брать на себя такую обузу, как доставка столь опасного груза, как динамит, вниз по Енисею до Дудинки, а пришлось согласиться. Слишком категорично было предписание Москвы. Без взрывных работ экспедиция не могла состояться. Обещали выделить отдельную небольшую баржу, прицепить ее к хвосту каравана на длинном буксире и на остановках ставить в стороне. Охрану баржи экспедиция должна взять на себя.

Надо было добыть еще кое-какое горное оборудование кузнечное снаряжение, инструмент, а главное - буровую сталь для проходки шпуров в штольне. Сталь необходима высокого качества, так как в наших весьма твердых породах буры будут быстро изнашиваться. После долгих поисков удалось найти залежавшуюся на складах Совнархоза буровую перфораторную сталь нужного нам диаметра - 7/8 дюйма.

Кроме горного техника, в экспедицию требовался буровой мастер. В Москве мне посоветовали поискать его на Урале, но ехать туда времени не было, и я надеялся найти нужного мне человека в Красноярске. Обратился с просьбой в совнархоз, Енисейзолото и другие организации. Приходили мастера, но все они работали на разведках россыпей ударным способом и колонкового бурения не знали. Я уж подумывал взять кого-либо толкового из них, но вот Совнархоз сообщил, что с Курейки, где велась разведка на графит, приехал буровой мастер. Работы там прекращены, и человек свободен. Он пришел ко мне. Роман Батурин был совсем молодым парнем лет 25-30. На Курейке он вел колонковое бурение станком «Крелиус» такого же типа, что и «Вирт». Проходка велась алмазами, так что чеканке коронок он научился. Более подходящего человека мне не найти. Ехать в Норильск он согласен, только попросил принять молодого, как и он, парня, с которым работал на Курейке. Конечно, я согласился. Теперь и буровая группа экспедиции тоже укомплектована, и мне можно быть спокойным. Тем временем хозяйственники во главе с Левковичем получали в кооперативных организациях недостающее нам продовольствие: муку, сухари, сушку, крупу и пр. Здесь существенно нам тоже помог имевшийся товарообменный фонд, хотя мы его по возможности берегли. В Норильске и Дудинке он нам еще понадобится при найме пастухов, покупке рыбы, оленей на мясо и т. п.

Приближалось время отплытия, пора формировать рабочий состав экспедиции. Желающих ехать приходило немало. Слухи о том, что мы едем на север разведывать платину, какими-то неведомыми путями проникли в приисковую среду, а в ее представлении платина тесно связывалась с золотом. Работая на рудниках, они знали, что в кварцевых жилах, кроме невидимого и тонко рассеянного золота, изредка могут попадаться и самородки. Конечно, тот, кому попадется в забое такая счастливая находка, по начальству ее не представит, а утаит, чтобы потом где-либо пропить в кабаке. Видимо, на такие случаи «подъемного», на приисковом жаргоне, драгоценного металла и рассчитывали нанимавшиеся горнорабочие ‘Однако платиноиды в норильских рудах содержатся в рассеянном состоянии или в виде твердых растворов в других минералах. Заметить их может только специалист. Самородков драгоценных металлов здесь не будет.

В ближайшие дни, в начале августа, Госпароходство объявило об отправке специального грузового рейса до Дудинки, но пассажирских мест там не будет. Мы решили с этим рейсом отправить буровое и горнопроходческое оборудование, кое-какое снаряжение и продовольствие. Договорились с командой, что она его выгрузит от берега подальше. Сопровождать груз вызвался Корешков.

Придя в Дудинку, пароход, как обычно, подошел к берегу довольно близко, так что можно было поставить козлы, на них трап, и весь экспедиционный груз матросы [Од присмотром Корешкова вынесли и сложили в штабель на прибрежной террасе метрах в 30 от воды. В. А. Корешков остался у груза, ожидая возможности поднять его верх. Стоял почти штиль, на берегу людей не осталось, все разошлись по домам. Собрался отдохнуть и Корешков, устроив себе нечто вроде укрытия из привезенных тюков сена. Вдруг он заметил, что вода в реке как будто прибыла. Заинтересовавшись, взял палку, воткнул в землю у кромки берега и стал наблюдать. Да, верно, вода прибывает, и притом довольно быстро. Через час до грузов осталось всего шагов 10. Надо было спешно спасать то, что боится подмочки: сухари, муку, сено, овес и прочее. Искать помощь некогда, на берегу нет ни души. И вот Виктор Александрович, собрав все силы, стал перетаскивать на себе мешки, тюки, ящики к яру, где место выше. Это была тяжелая работа. И когда вода подошла к штабелям, там оставалось только буровое оборудование. В. А. Корешков же был так измучен, что тут же повалился на тюки с сеном и заснул мертвым сном.

Вода в реке поднялась почти на метр и только на другой день стала убывать. Оказывается, у Енисея имеется глубокий, воронкой, залив - эстуарий, куда при штормовых ветрах северных румбов в Карском море вода нагоняется, вызывая подъем речного уровня вверх почти до Хантайки.

Отправив грузы с Корешковым, начали собираться и мы. Во второй половине августа Госпароходство, как обычно, формирует караван лихтеров для сбора рыбаков по пескам в Енисейском заливе. Поплывем до Дудинки на нем и мы. Многим рабочим, ранее приходившим наниматься, мы советовали зайти позже, как только станет известен срок отхода каравана. Поэтому комплектование партии пошло довольно быстро. Опытный глаз Клемантовича позволял из приходивших выбирать коренных горнорабочих. Среди них было немало колоритных фигур. Обращал на себя внимание горнорабочий Журба - рослый, кудрявый, уже немолодой человек с характерным украинским говором. Нашли хорошего кузнеца, что нам было очень важно, так как от правильной закалки и правки буров будет зависеть успех проходки в штольне, а это требует большой сноровки. Правда, взятый в экспедицию кузнец Комынкин уже немолод, с седой бородой, но его работа требует в первую очередь искусства и знания дела, а в качестве подручного молотобойцем взяли молодого крепкого парня.

Принимая горнорабочих, мы учитывали их знание и другого ремесла. Морозовы, отец и сын, знали плотничье дело, Торохов оказался конюхом, Коротких - хлебопеком и т. д. Профсоюз горнорабочих предложил нам взять в качестве профорганизатора слесаря железнодорожных мастерских Павла Яковлевича Богача.

Слесарь нам как раз был нужен, и я охотно принял его на эту должность.

В конце августа тронулись, наконец, и мы. Вниз до Дудинки караван пойдет быстро, так как погрузки почти не будет. Вместо баржи под динамит дали илимку, правда крепкую, недавней постройки; нам этого вполне достаточно. Остановились ниже города у склада Енисейзолото, и я вместе с Клемантовичем, взяв несколько горнорабочих, знающих обращение со взрывчаткой, быстро перенесли и уложили в илимку наш опасный груз. Бикфордов шнур и капсюли взяли с собой. Капсюли я уложил в свой чемодан вместе с бельем и другими мягкими вещами и отнес в каюту. Там они будут всего сохраннее. Круги бикфордова шнура запаковали во вьючные ящики и поставили на сохранение в каюту Ф. А. Клемантовича. Хотя на стоянках илимку ставили на якорь отдельно от хвоста каравана, но все же из осторожности приходилось посылать туда на лодке караульного.

Плавание прошло без особых затруднений. А. И. Левкович организовал общее питание, а хлеб по селам доставать теперь можно свободно. В Казачинском купили пару лошадей, к ним сбрую, телегу и сани. Они нам будут необходимы при зимовке.

В Дудинке караван стоял недолго. Быстро нас выгрузили, поставили илимку с динамитом в устье Дудинки на наше попечение, и пароход ушел в низовье реки. Корешков встретил нас с радостью, ждал уже давно. Рассказал тех волнениях, которые ему пришлось испытать в связи с внезапным наводнением.

Первым делом, как разместились, была забота о динамите. Решили его из илимки выгрузить и сложить в стороне от Дудинки на какой-либо сопке. На восток от селения, примерно в двух километрах, есть довольно высокая гряда, куда и отнесли динамит. Сделали настил, сложили ящики штабелем, укрыли брезентом и обложили камнями. Рядом водрузили мачту с красным флагом. Известили об этом исполком и просили дать распоряжение никому к штабелю не подходить, а тем более его не трогать. Сами в свою очередь пустили слух, что наш динамит - вещество очень опасное, взрывает от удара и даже от толчка так, что от человека ничего не останется. Все это возымело свой эффект, и к складу никто не приближался же на километр.

С отправкой в Норильск решили подождать до первого снега, когда можно будет всем ехать, а не идти. Путешествовать сейчас, поздней осенью, пешком по тундре совершенно недопустимо. Однако до того, как выпадет снег и закроет выходы шлир на горе Рудной, я решил отправиться в Норильск вместе с Клемантовичем и выбрать место для закладки штольни так, чтобы она началась от подошвы рудного тела. Возьмем двух горнорабочих, и они вместе с Клемантовичем до приезда всей партии успеют выровнять площадку перед штольней, зачистить забой и поставить первые приустьевые оклады. Экспедиционные олени сейчас стоят в верховьях Агапы. Пока они придут, задумали съездить на охоту, добыть мяса. В Дудинке сейчас голодно. Все сидят на рыбе, мелкой ряпушке «сельдюшке», которая теперь идет вверх по реке для икрометания. А ниже Дудинки правый берег реки образует высокий яр, изрезанный глубокими логами, вершины которых выходят на поверхность тундры. Лога густо поросли полярной ольхой, карликовой березкой и тальником, тогда как тундра гола и безлесна. Поэтому все лога полны зайцев, которые находят там в изобилии и корм, и укрытие от врагов.

Взяли на радиостанции шлюпку - шестерку, оставшуюся еще от погибшего «Вайгача», поставили мотор «Архимед», и все, у кого были ружья, вшестером отправились на охоту. Охоту решили организовать так: двое с ружьями стоят наверху по краям узкой горловины лога, выходящего в тундру. Остальные идут от берега вверх по логу по кустам с шумом и гамом, выпугивая зайцев наверх, где они и попадают под выстрелы охотников. В следующем логу роли меняются: охотники становятся загонщиками, а последние превращаются в стрелков. За два дня охоты мы добыли полную шлюпку зайцев, больше полсотни, и хотя на Севере заяц не мясо, как щука не рыба, но все же это явилось хорошим подспорьем к вареной сельдюшке. Добычу пустили на общее питание, причем обдирать зайцев охотно взялись дудинские женщины. Зайцы здесь сейчас уже вполне вылиняли в имеют густой, пушистый белый мех. Шкурки выделывают и шьют меховые спальные одеяла. У более богатых они делаются из песцовых шкур и даже из песцовых хвостов, что считалось верхом роскоши. Ранее у нганасан было правилом давать невесте в качестве приданого одеяло из песцовых хвостов.

Тем временем подошли олени: четыре упряжки с двумя пастухами - Федором Чоней и Василием Тынка. Они по национальности долганы, коренные жители района Норильска. Исаак Михайлович Манто с сыновьями остался при стаде на Агапе и подойдет позднее, когда выпадет снег Сразу же, как только подошли олени, без задержки тронулись в путь. Едем вчетвером: я, Клемантович и два горнорабочих - Журба и Изосимов. Всем выдали новые полушубки, сапоги, валенки, плащи. Берем с собой палатку, брезент и продовольствие на дорогу на случай, если сразу не дойдем и придется ночевать где-либо у Дорожного озера или у Амбарной. В Норильск приехали на третий день и поселились в экспедиционном доме у нолевого пикета. Оленей отправили на Часовню с заказом через три дня вернуться с одной упряжкой для моего возвращения в Дудинку. Чоня с оленями останется у своих сородичей. Возвращаться ему на Агапу нет смысла.

Отдохнувши, на другой день отправились на гору выбирать место для штольни. Кайлы и лопаты имелись на складе от прошлой экспедиции, так же как сухарь, сушка крупы, завезенные еще зимой дудинским кооперативом. Первую штольню решили заложить на нижнюю, более крупную шлиру. При расчистке площадки за шляпой из бурых известняков пошла, как говорят горняки, «сыпучка» - дресва из отдельных минеральных зерен, ранее в свежем виде сцементированных в монолитную массу. По мере углубления стал чувствоваться резкий запах сернистого газа вследствие окисления серы в сернистые соединения. На другой день дошли до подошвы рудного тела, которое здесь выражено нерезко, с постепенным переходом во вмещающий диабаз. Так как общее падение рудного тела и его подошвы идет на юг, то, заложивши здесь штольню, постепенно пройдем все рудное тело до кровли, чтобы выяснить его строение. На том и порешили. Забили колышки на месте закладки, где станет основной устьевой оклад, пожали друг другу руки, пожелали удачи, назвав эту штольню «Геолком». Леса в штабеле на площадке внизу имеется еще достаточно, израсходовали прошлый год не более половины. Но предстоит тяжелая работа по подноске на руках в гору заготовленного внизу крепежного материала. Потом для этой цели приспособим лебедку бурового станка, а пока что все придется таскать на себе.

На другой день пришел Тынка на оленях с упряжкой для меня и, пожелав успеха оставшимся, мы незамедлительно тронулись в путь, рассчитывая попасть в Дудинку за один переход. Но не тут-то было. Погода стала портиться, начал накрапывать дождь при холодном северо-западном ветре. Постепенно он разошелся и превратился нудный мелкий непрерывный дождь. Ехать стало тяжело. Дождь и ветер секли лицо, вода лилась за воротник, и к Амбарной мы вымокли насквозь, хотя на мне был кожаный костюм, полушубок и брезентовый плащ. У Василия тоже был полушубок и плащ да своя замшевая камлейка. Стали выбиваться из сил тоже вымокшие олени. Пришлось остановиться у найденного моховища, куда пустили на привязи оленей. Расстелили взятый с собой брезент, другой его половинкой накрылись и так продремали ночь под шум стучавшего по нашей задубелой крыше дождя, пока хоть немного отдохнули и подкормились олени. В Дудинку приехали на другой день вконец измученные. Елизавета Ивановна нас встретила радостно, дала переодеться в сухое, накормила и напоила на славу. Тынка был настолько утомлен, что нам его пришлось сводить под руки вниз, под яр, где у берега стоял его чум.

В конце сентября прошел снизу караван Госпароходства с рыбаками. С ним из Дудинки уехали все, кто не остается на зимовку. Из участников нашей экспедиции уволиться и уехать никто не захотел, хотя я и предлагал. Теперь пароходов больше не будет до весны. Все оставшиеся в Дудинке жители готовятся к зиме: запасают дрова, рыбу. Ждем зимы и мы, У нас грузы расфасованы и разложены в порядке очередности возки. Сначала поедут люди, отправим основной запас продовольствия, снаряжение для кузницы, горных работ и динамит. Буровой станок отправим позднее. Батурин со своим помощником его разберут на составные части и увяжут на нарты. В начале октября выпал, наконец, хороший снег. Енисей еще не стал, но Дудинку заковало крепко. Конечно, промерзли речки и озера на тундре. Можно трогаться в путь. Поедем уже не на летних иряках, а на зимних партах грузоподъемностью до 350 кг. На нарту сядут по два человека со своим багажом, а грузов будем пока класть по 200- 250 кг.

Пришел Манто со всем стадом и стал километрах в 15 у речки Ямной. Я съездил к нему выяснить состояние экспедиционного стада. Оно не блестяще, хотя Исаак Михайлович - оленевод отменный, человек исключительно хозяйственный и добросовестный. Его, конечно, ни в чем упрекнуть нельзя, но в стаде годных для работы оленей сохранилось не более половины. Тех 150 голов, что работали в партии Рыбина, фактически не существует. Непрерывная работа с постоянными переездами изыскателей с места на место для оленей была не под силу. Все они к осени оказались больными копытной болезнью, сильно исхудали и зимой большей частью погибли. Стадо нашей экспедиции в лучшем состоянии. Летом оно не работало, а отдыхало на плато. Болели копытницей олени меньше, но в стаде имеется мало важенок, так что пополнения почти не было. В общем теперь сохранилось 250-260 голов, годных к упряжке, а зимних перевозок у нас будет довольно много. С подготовкой прошло еще дней пять. В половине октября подогнали нарты, поставили их под погрузку, с тем чтобы на следующий день привести оленей и без задержки сразу же с утра тронуться в путь. Ведем пока одну из лошадей. Вторую по просьбе исполкома временно оставляем в Дудинке для вывоза с берега важных грузов кооперации. Динамит собираемся забрать сразу весь, но, как только стали выяснять, кто его повезет, все каюры в один голос решительно отказались. Распущенный нами для сохранности слух об особой опасности груза возымел свое обратное действие. Все его теперь в Дудинке боятся, как огня. Придется, видно, мне взять перевозку на себя. Выбрал я хорошую, крепкую нарту, подтащили мы с Клемантовичем ее к штабелю и уложили свой теперь мерзлый и потому опасный груз. На низ постелили две толстые оленьи шкуры, ящики переложили и закрыли войлоком и брезентом, крепко увязали веревками, чтобы в дороге ящики не смещались и не стукались. Опасливо подвел сюда Василий Тынка мою санку и оленей; запрягли их в нарту, и я поехал в хвосте каравана, от него по меньшей мере на километр, чтобы каюры не волновались. На остановках приходилось нарту оставлять вдалеке и самому подходить к лагерю пешим.

Добраться нам до Норильска в один переход все же не удалось. У Амбарной пришлось заночевать. Ночи стали уже темными, снегу здесь мало, так что дальше по предгорьям идти будет тяжело. Вблизи Норильска некоторые речки не совсем промерзли, и в них еще бежала вода.

В Норильске у Клемантовича работа шла своим чередом. Штольню углубили почти на метр, несмотря на то что проходка велась вручную кайлами. Идет все та же сыпучка, так что кровлю надо было крепить особенно основательно колотыми плахами. Олени с пастухами ушли на отдых в Часовню. Через неделю часть каюров вернется, чтобы пойти в Дудинку к Манто, который остался у р. Ямной. Потом все, забрав в Дудинке груз, доставят его в Норильск и уйдут на зимовку в долину р. Рыбной,

По прибытии сразу же принялись устраивать свой поселок. Чтобы перейти к нормальной проходке штольни с отпалкой, надо в первую очередь наладить кузницу и слесарную. Под них решили занять старую избу, где сейчас находится склад, а для него выстроить новое помещение из леса, оставшегося от прошлого года. За это срочное дело принялись плотники Морозовы и все, кто умел держать в руках топор. При избе когда-то была пристройка. В ней Комынкин стал выкладывать горн и делать из взятых кож хорошие меха. Это было важно. Ежедневно для работы в штольне надо иметь наготове смену двух комплектов исправных буров, каждый из 5 штук, от короткого забурника до длинного конечного в 60- 70 см. После работы они, затупленные и выщербленные, доставляются в кузницу, где должны опять приводиться в рабочее состояние, а вместо них на другой день берутся два комплекта готовых запасных. Работы кузнецу будет немало. Что касается дома, то он особого ремонта не требовал, надо только подправить завалинку.

Динамит решили хранить, как и в Дудинке, на улице. По приезде сложили его штабелем в стороне от дороги, на сопке у подножия горы Шмидта, примерно в километре от нашего поселка. Динамит нам дали «гремучий студень» - раствор пироксилина в нитроглицерине. Он представляет желеобразную массу серо-желтого цвета, которую можно мять и резать. Формируется он в стержни толщиной и длиной в мужской палец, которые обертываются пергаментом, укладываются в коробки, а эти последние - в ящики весом около 15 кг. При положительных температурах этот динамит безопасен и взрывает только от детонации специальным капсюлем с гремучей ртутью. При температурах ниже нуля, на морозе, «гремучий студень» замерзает, твердеет и становится взрывоопасным из-за выпота на его поверхности налетов и даже капелек нитроглицерина. А этот последний может взорваться самопроизвольно от удара, искры и даже трения. Поэтому в зимнее время динамит оттаивают в специальном помещении и употребляют только в талом виде. У нас такого помещения нет. Посоветовавшись с Феодором Александровичем, решили оттаивать и хранить динамит у меня в комнате под кроватью. Будут стоять два ящика: один расхожий, другой ему на смену. По мере надобности из штабеля приносится новый ящик. Рядом у кровати я поставил сундук с бикфордовым шнуром и чемоданчик с капсюлями. Теперь мы с Елизаветой Ивановной ограждены со всех сторон. Для работы Ф.А. Клемантович сшил себе кожаную суму, выложенную внутри войлоком, с двумя отделениями. В одной будут храниться холостые динамитные патроны, в другом - патроны боевые, снаряженные капсюлями с бикфордовым шнуром. Сумку на работу он будет носить на груди под полушубком, чтобы динамит не замерз по дороге.

К Октябрьским праздникам приготовительные работы были закончены, склад построен, Кузница и слесарная смонтированы, мы намеревались организовать работу в штольне так, чтобы взрывом была разбита и оторвана вся площадь забоя на глубину

0,3-0,4 м. Для этого шпуры, или, как их называют горняки, «бурки», должны располагаться по углам, по бокам и в центре забоя, имея уклоны внутрь. Все искусство здесь заключается в том, что, учитывая трещиноватость породы, ее крепость, нужно расположить шпуры так, чтобы при взрыве не оставалось углов по краям и выступов посередине, иначе их придется удалять дополнительными взрывами. Дальнейшая работа будет заключаться в зачистке забоя, креплении и откатке породы на поверхность. Клемантович ежедневно вместе с рабочими шел на штольню и там точно намечал мелом места закладки шпуров, их наклон, чтобы получить максимальный эффект. И нужно сказать, что в этом деле он оказался большим мастером. Рабочим редко приходилось бурить дополнительные скважины.

Обычно в забое работали две пары. Один держал бур, периодически его поворачивая вокруг оси, другой бил молотом по головке. Время от времени работы приостанавливались, чтобы люди могли отдохнуть и выскрести железной ложкой раздробленную породу из шпура. Освещались штольни свечами, которые удалось достать в Москве. Путь от дома и общежития до штольни хорошо обвешили и протянули веревку, чтобы в пургу люди не заблудились. В такую погоду снежные вихри бывают столь сильны, что уже в двух шагах человек исчезает из виду. А пурга захватить людей может неожиданно во время их работы на штольне и даже в пути.

Тем временем пришли олени, и Левкович отправился в Дудинку за очередной партией грузов. Поехал и я с Елизаветой Ивановной, чтобы забрать медикаменты, свои оставленные вещи, выяснить, что надо погрузить и что отложить на будущее. Оленей пришло немного, только доставить пустые нарты под груз и привезти немного угля в исполком. Груз из Дудинки повезут олени, оставшиеся у Манто, и потом все вместе будут Зимовать в долине Рыбной около Часовни.

В Дудинке груза еще много. Решили взять буровой станок со всем оборудованием, лебедку, насос и комплект штанг с обсадными трубами до глубины 40- 50 м. Поедет со всем этим Батурин. Будем начинать бурение. При погрузке на нарту ящик со свечами треснул, и из него побежали мыши. Тогда ящик опрокинули, и его содержимое вытряхнули на снег. И вот из него посыпались, как горох, и побежали во все стороны кучи мышей всех возрастов, большие и малые. Мы уж испугались, что они опять убегут на склад, но вот, откуда ни возьмись, налетели собаки и устроили себе пиршество, всех поели. Свечи были толстые, в промежутках между ними имелись большие зазоры, где мыши устроили себе многочисленные гнезда. Во избежание потерь решили тотчас же вывезти всю муку, сухарь, сушку и прочие доступные мышам грузы. Штанг и обсадных труб придется поэтому взять только минимум, чтобы забуриться. Остальное повезем потом. В Норильске продовольственные грузы будут в полной сохранности. Там есть хорошие сторожа - горностаи. Семья их поселилась на складе еще прошлый год. А основным питанием этого маленького хищника являются всякого рода мышевидные грызуны. Где есть горностаи, там мышей не будет. Они пролезут в любую порку, куда кошке никак не добраться. Поэтому в Норильске я всех просил горностаев не пугать и тем более не убивать. Они - наши лучшие друзья, которых надо беречь.

В Норильск добрались за два перехода, заночевав у Амбарной. Утром на Амбарной, пока собирали да запрягали оленей, я предложил Е.И. Урванцевой поехать на легкой санке вперед, не дожидаясь всего аргиша. До Норильска тут всего километров 30, погода хотя и пасмурная, но тихая, так что часа через три можно быть уже в Норильске. Однако вместо этого попали туда только на следующий день. Вскоре после нашего выезда погода стала портиться. Задул ветер с юга, поднялась поземка, а потом пошел снег, и началась настоящая пурга. Все скрылось в снежной мгле, исчезли все ориентиры, ехать приходится, руководствуясь только направлением ветра, который должен нам дуть с правого бока. Едем час, другой, а Норильска с его горой Шмидта все нет. И стало меня брать раздумье: а что, если ветер отошел, и мы едем не на восток, в Норильск, а левее, куда-то в тундру, к оз. Пясино. Проверить это нельзя, компаса нет, я его по оплошности не взял. Придется переждать непогоду, авось, к утру стихнет. Я уже знал, как это делается в случае пурги. Опрокинул санку боком к ветру, оленей привязали вожжей к полозу и под защитой сиденья улеглись оба головами против ветра. Одеты мы тепло: поверх полушубков надеты оленьи сокуи. Лежим, слушаем вой пурги, снег нас засыпает. И говорю я Елизавете Ивановне: «Пурги здесь бывают разные, иногда день-два, а бывает дует неделю и больше. Иногда и люди пропадают». А она: «Ну до этого еще долго, будем пережидать, посмотрим, что будет». К утру стало потише. Вылезли мы из своей норы, стали осматриваться. Олени тут, на привязи. Вдруг слышим, как будто где-то вдали, откуда приехали, идет шум. Вслушались, и порыв ветра отчетливо донес звуки человеческих голосов. Подпряг я оленей, стали ждать. И верно, немного погод, подошел наш аргиш. Они тоже пережидали пургу и тронулись, как только она утихла. С ними мы и добрались до Норильска, С тех пор, куда бы я ни поехал, хотя совсем ненадолго, куда бы ни пошел, Компас беру с собой.

В Норильске все в порядке, работа идет своим чередом, К оз. Пясино из Таймырской тундры подкочевали нганасаны, В Часовне теперь есть фактория, куда они часто приезжают за продуктами. Заглядывают они и к нам. Среди них есть мои прошлогодние пясинские знакомые: Чута, Сундапте, Иван Горнок, который ждал нашу экспедицию на устье Пясины. Их очень интересует граммофон, который с многочисленными пластинками по случаю купила в Красноярске Е. И. Урванцева, Захотелось им побывать и на штольне, Пошли все вместе, но, как только Клемантович для демонстрации зажег кусок бикфордова шнура, он загорелся, шипя и разбрасывая искры, наши гости сломя голову кинулись бежать. Один упал, остальные пробежали через него, я потом все весело над ним смеялись. По приезде надо было решить, где поселить Батурина. В доме тесновато, да ему и не хотелось расставаться со своим помощником Зенковым, с которым зимовал вместе на Курейке. У нас стоит у Угольного ручья сруб с полом и потолком, но непрокопченный, предназначенный для новой бани. Батурин взялся привести его в жилой вид и там поселяться. Мы же пока будем пользоваться старой баней по-черному.

По моим представлениям рудное тело, на которое заложена штольня, в глубь горы по падению должно идти не меньше, чем по простиранию на поверхности, не менее как на 100- 150 м. Если задать скважину в 100 м к югу от штольни, то она должна встретить кровлю рудного тела на глубине 20-30 м от поверхности, Над скважиной необходимо поставить копер для подъема и спуска штанг, а для станка нужно закрытое помещение, защищенное от ветра и снега. Досок у нас нет. Решили сделать вышку брезентовой. Из имеющихся бревен срубили квадратную раму размером по бревну на сторону. Один край ее положили на склон горы, а другой оперли на стулья. Тут и будет вход. На раму поставили из бревен четырехногую пирамиду, которая станет служить копром. На копер сверху натянули чехол из брезента так, чтобы он закрывал наглухо все помещение. Внутри поставили чугунную печь, так что можно работать без опасения поморозить руки.

На месте скважины сначала надо пройти шурф метра полтора, положить раму из брусьев, а на нее уже смонтировать станок. Затем опустить в шурф направляющий кондуктор для обсадных труб и отцентрировать его по оси бурового станка. Всю эту работу делает Батурин, для чего ему на помощь направил плотников Морозовых, а для подвозки к горе - конюха Торохова, который возит воду, дрова и уголь, топит баню и вообще выполняет на зимовке все хозяйственные работы.

Около станка поставили бочку для воды, чтобы промывать скважину при ее проходке. Воду придется таять из снега, для чего Богач сделал на печку большой железный бак. Батурин в своей избушке устроил небольшую мастерскую, где будет зачеканивать алмазы в буровые коронки. Буровые алмазы карбонадо - это матовые черные и темно-серые зерна аморфного строения от 1-2 до 5- б мм в поперечнике. Измеряются они, как и прочие алмазы, на вес, каратами (1 карат = 200 мг). Зерна размером 5-б мм в поперечнике весом около 1 карата считаются уже крупными. У нас имелись карбонадо преимущественно 0,3-0,4 карата, наиболее удобные для чеканки. На обычные прозрачные алмазы, имеющие кристаллическую структуру карбонадо совершенно непохожи, так что неспециалист примет их просто за кусочки или галечки какой-то пустой породы. Но ценность карбонадо именно и заключается в их необычайной твердости и стойкости на излом благодаря своему аморфному строению, тогда как алмазы при своей кристалличности легко колются по спайности.

Процесс чеканки заключается в том, что точно по размеру взятого зерна в коронке сверлится углубление такого размера, чтобы зерно с медной фольгой вошло в него плотно, только чуть выдаваясь наружу. Затем небольшим чеканом легкими ударами молоточком металл коронки вокруг зерна карбонадо обжимается так, чтобы оно сидело в гнезде плотно. Алмазы в торце коронки и по бокам располагаются в шахматном порядке так, чтобы они обрабатывали всю поверхность без пропусков. Выдаваться из гнезд они должны равномерно, чтобы все работали с одинаковой нагрузкой. При этом в породе выбуривается кольцо, оставляя внутри коронки столбик - «керн», который при подъеме отрывается особым рвателем и служит образцом тех пород, где проходит скважина. Для проверки правильности посадки алмазов достаточно поставить коронку на стекло и слегка повернуть ее с нажимом по оси. Тогда царапины покажут, все ли зерна карбонадо работают и насколько ровно.

Первая же чеканка показала, что Батурин - мастер не очень опытный, но я надеюсь на высокие качества наших алмазов и небольшую нагрузку станка. В настоящее время алмазное бурение широко ведется у нас в Советском Союзе, причем применяются коронки с мелкими алмазами в сотые и тысячные доли карата. Они заделываются механически, преимущественно металлокерамическим способом, без участия рук, что обеспечивает высокое качество таких коронок.

Через неделю все было налажено. Можно начинать бурение. Работать придется втроем: мастер стоит у станка, регулируя рычагом давление коронки на забой при ее вращении; помощник на насосе прокачивает воду через штанги для выноса шлама от выбуренной породы, и третий человек должен вращать маховик станка вместо мотора. Третьего у нас нет. Снимать кого-либо с горных работ мне не хочется, К счастью, такой человек нашелся. Это долганин Максим Щукин - житель Часовни. Он частенько к нам заглядывает, доставлял мороженую рыбу. Максим согласился стать у станка, крутить его. Дело это нехитрое, но довольно утомительное, хотя в отличие от большинства своих сородичей Максим -человек коренастый и сильный.

Проходка вручную пошла очень медленно - всего 10-15 см в смену, несмотря на то что работаем по 12-14 часов. Такими темпами мы и к осени до рудного тела не доберемся. У нас есть два пятисильных лодочных мотора «Архимед». Один из них и попытаемся приспособить к буровой работе. Для этого надо отнять нижнюю, гребную часть с винтом и водяной помпой, оставив только верх с маховиком, цилиндрами, карбюратором и магнето; на маховике монтировать шкив для приводного ремня к шкиву бурового станка; мотор поставить в специальную раму рядом с буровым станком. Охлаждение мотора водою придется вести самотеком из бака над мотором в бак под ним и периодически их или менять, или переливать воду. Трудностей немало, но мы надеемся их все же преодолеть. Раму из брусьев сделали плотники. Мотор в ней можно перемещать и центрировать.

Встал вопрос о приводном ремне. Сыромять для этого не годится, а более прочной кожи типа подошвенной ни у нас, ни в Дудинке нет. Решили попробовать сплести ремень из шнура, который идет для насадки полотен рыболовных сетей. Его по факториям везде достаточно. Максим Щукин взялся это сделать на Часовне, где ремень сплетут долганки, его родственницы. Шкив на маховик мотора изготовил Богач. Он уехал в Дудинку, собрал там шкив из сухих ящичных досок, расточил его на токарном станке в радиостанции, скрепил с маховиком болтами, отцентрировал и сбалансировал. Через несколько дней все было готово. Ремень сплели очень искусно и прочно, так как Максим знал, для чего он нужен. Мотор собрали, поставили в станок и отцентрировали по шкиву бурового станка. Теперь можно пробовать всю установку. Хороший бензин и масло для мотора есть и у нас, и на радиостанции в Дудинке. Заводить мотор придется от бурового станка вхолостую, так как пусковой ручки у мотора теперь нет. Натянули приводной ремень, Максим закрутил ручку станка, я подкачал в карбюратор бензин, и мотор, раза два дав вспышку, заработал, станок пошел в ход. Это было всеобщее торжество. Осторожно рычагом опустили коронку на забой, Щукин принялся начать насос, и слышно было, как зашуршала, заработала коронка. Манипулируя рычагом, стали пробовать вести бурение на различных режимах нагрузки: при нормальной - мотор хотя и с трудом, но тянул, а как только ее увеличивали, он глох. Конечно, 5 сил для такого станка, как «Вирт», это мало. Но будем осторожны и не станем форсировать проходку. Прокачку воды насосом через штанги в забой придется вести, конечно, вручную.