Помоги проекту - поделись книгой:
– Да, привезли, – ответил высокий, вынимая трубку и резиновый кисет.
– А почему, спрашивается? – встал француз из-за стола, седоватые его волосы вздрагивали от волнения. – Вы не желаете исполнить директив? Может, вы не желаете служить у нас?
– Позвольте… – поднял руку высокий.
– Позвольте мне, – вскрикнул стариковски жидко француз. – Извольте дать мне исчерпывающий рапорт… Вот: что за девушку убили вы?
– Пустяки. Кельнерша из маленького ресторанчика…
– И зачем?
– Она знала про голову…
Продолжилось томительное молчание.
– Господин Глеб! – заговорил француз. – До сих пор мы были хорошего мнения о ваших способностях. Вы молодой офицер генерального штаба или жандарм, что ли. Но теперь я убеждаюсь, теперь я решительно вижу, что вы просто – несостоятельный человек.
– Минуточку, – поднял руку названный Глебом. – Благодарю вас за комплименты. Разумеется, вашему штабу виднее. Разумеется, ваш план с этой головой, эта голова Ми.
– Нет! помимо глупости, вы еще и трус! Вы русский заяц, которому только деньги.
– Стоп!.. Я уверен, что вы ошиблись, употребляя последние слова? – спросил высокий дрожащим голосом.
Собеседники смотрели внимательно друг на друга. Очевидно, они поняли прочтенные мысли, – электричество разом потухло, грохотная вспышка выстрела уронила в темноте где-то тело, а когда опять засветилось под зеленым абажуром, стало видно, что упал высокий Глеб, а у спутника его лицо бледно и взгляд тосклив.
– Вот, – сказал француз, преодолевая одышку астмы. – Вот как расправляются с нигилистами… Ну, а вы что скажете?
– Я в вашем распоряжении, полковник, – ответил уцелевший негромко.
– Ну, посмотрим. Поезжайте сейчас к Зеленому. Голову оставьте здесь. У вас есть на расходы?
– Да.
– Возьмите и у него, господин Андрей.
И, взяв бумажник у мертвого из пиджака, господин Андрей откланялся и, как побитый, выбрался из ночной комнаты. Он отказался от японского чая и вышел под открытое небо. Лицо его было в испарине.
На этом я окончу пока.
И припишу пару строк pro domo sua: в одной из глав нашего романа я был выведен как persona dramatis. Эта дружеская популяризация имени Бориса Беты, возможно, что повлияла невыгодно на читательский интерес. Поэтому заверяю читателя:
1) Что я в романе не участвовал, а участвовал, так на паритетных условиях с Арсением Несмеловым. И еще:
2) Что хотя наш редактор С. П. Наумов назвал меня вчерашний день гением (сравнительно с поэтом Трофимом Тимшиным-Шоринским), я, памятуя слова одного чеховского дьякона, что «на свете все приблизительно, относительно и сравнительно», – все же должен заявить, что я не гений и живу я на Седанке.
Борис Бета.
Пора пролить некоторый свет на происходившие во Владивостоке события. Как ни запутывались факты, как ни нагромождались убийства, однако люди, вдумывавшиеся в происходившее, уже тогда поняли, что город стал ареной борьбы двух групп или двух шаек.
Так в чем же дело?
Во-первых, что это за мертвая голова? Зачем ее прячут в подполье, зачем убивают из-за нее кельнершу, зачем, наконец, голова «эвакуируется» в Харбин и там становится причиной нового убийства?
Самое главное:
– Чья, наконец, эта голова? Кому она принадлежала?
Ответим прямо. Около двух лет тому назад во Владивостоке упорно говорили о том, что чехи привезли в город препарированную формалином голову умершего от сыпного тифа великого князя. Князь жил инкогнито в Уфе. Говорили, что это – Михаил Александрович.
Чехи эвакуировались. О голове великого князя поговорили, поговорили и забыли. Но некая группа людей, имеющая связь с одной из иностранных миссий, секретно пребывающей на Дальнем Востоке, купила, будто бы, голову у ее обладателя, чешского унтер-офицера Яна Чжечки, за сравнительно небольшую сумму – 830 иен. Участником сделки был Глеб, яростно торговавшийся (он на этом хорошо заработал).
Далее предполагалось великокняжескую голову отправить в Европу и там продать… Кому?.. Покупатели уже находились, вдовствующая императрица, которой было написано о голове, – за последние останки своего сына готова была дать огромную сумму.
Но кому доверить голову? Шайка, обладавшая ею, боялась отправить в Европу одного посланца. Он получил бы деньги и… скрылся бы с ними. Во всяком случае, он мог бы сделать это.
И вот вся шайка, состоявшая из шести человек, решила отправиться in corpore в Данию, где пребывала Мария Федоровна.
Но для этого нужны были деньги. Это-то и послужило причиной того, что Глеб со своими подчиненными оказался во власти неких иностранцев. Те обещали дать денег в количестве, достаточном для путешествия всех шестерых, но потребовали от Глеба «работы».
И вот вся шайка, фактически, оказалась во власти иностранцев, избравших Харбин и Владивосток местом своих кровавых авантюр.
Конечно, остается еще много неясного. Во-первых, непонятна роль Локутовой. Как будто бы она была членом глебовской шайки и в то же время члены же шайки пытались ее убить.
В чем дело?
Это сейчас несколько объяснится.
Прежде всего, кто этот голодающий молодой человек, так неожиданно попавший в меркуловский застенок? Одна из глав романа указала на его связь со спасшейся чудом от смерти Локутовой.
Здесь позвольте мне вернуться опять несколько назад. Молодого человека, попавшего в лапы меркуловских контр-разведчиков, звали Василием Ивановичем Зыбовым.
Он приехал во Владивосток в 19-ом году, во время «царствования» Колчака, делегированный сюда красноярской группой анархистов с поручением принять от владивостокских товарищей оружие, динамит и значительную сумму денег. Все это нужно было в Красноярске для борьбы с «колчаками». Но, явившись во Владивосток, Зыбов нашел местную организацию анархистов разгромленной.
Он хотел вернуться уже обратно, но тиф бросил его в больницу. Там он едва не умер. Но выздоровел, хотя не совсем. На почве тифа у него оказались парализованными ноги. Два года пролежал он в нервном отделении городской больницы и только в конце 21 года искусство доктора Гринберга вернуло ему способность пользоваться ногами.
Он вышел из больницы за месяц до событий. И на второй же день, случайно, встретил человека, к кому его делегировали красноярские друзья: это была Нина Георгиевна Локутова.
Локутова сказала товарищу, что он появился очень кстати. Она сейчас занята очень серьезным делом по ликвидации шайки авантюристов, которую содержит одна из иностранных миссий с целью вызвать в Харбине и Владивостоке невыгодные для России белые беспорядки.
Локутова действовала на свой риск и страх. Зыбов принял ее предложение помочь ей.
В боковуше при японской фотографии после выхода «господина Андрея» настала тишина. Старик-француз свернул толстую папиросу, докурил ее, – причем в комнате явственно обозначился запах солдатского копораля, – и, весь в дыму, склонился к бумагам…
– Опять каска! – выкликнула с порога женщина в каракулевом манто, порывисто вступая, – понимаете, опять он…
– Тут? – поднял голову француз.
– На пристани! С ним Ольга, – женщина опустилась на стул, подняла вуаль с бледного лица; лицо было привлекательно, оно выражало изнеможение. Женщина закрыла глаза, переводя дыхание.
Француз с шумом отодвинул стул.
– Дьявол, – пробормотал он, облачаясь в пальто с обезьяньим воротником, – ну, шуточки должны кончиться!.. – Он открыл ящик стола и вытащил Соваж. – Идем, – кивнул он женщине. Прошуршала юбка – в комнате остался лишь неподвижно лежащий на полу Глеб.
Он быстро сел. Волосы его, его аккуратная лощеная прическа, была взлохмачена. Он прислушался. Определив полное спокойствие, он поднялся на ноги и метнулся к столу. Волосы свисли ему на бледный лоб, руки его дрожали, шаря в жестких вощеных бумагах, – он издал короткое восклицание и вытащил ближе к свету лампы голубоватый лист почтовой бумаги большого формата.
– Так, так, – бормотал он, складывая хрустящую бумагу и засовывая ее в боковой карман, – бумажник пустяк, в бумажнике лишь идиоты носят деньги и документы, но посмотрим, мосье Лезгилье, что вы будете петь, лишившись этой бумажки – посмотрим, черт побери!
Он быстро одел пальто, нахлобучил шляпу. Но остановился в раздумии…
…Седобородый старик в бекеше из верблюжьего сукна, в бобровой шапке и со свертком в обычной коричневой бумаге прошел через лабораторию, через фотографию, не вызвав решительно никакого удивления со стороны японцев. На улице старик нанял извозчика – на Старо-Харбинское шоссе…
Молодой человек невысокого роста, названный в комнате при японской фотографии господином Андреем, подъехал на хорошем извозчике к кафе «Модерн» на Китайской улице. Расплатившись, он рысцой перебежал тротуар в дверь и – вступил в зал кофейни. Оглянувшись, он направился налево: там одиноко сидел угрюмый, похожий на борца, господин в зеленом пальто с котиком. Одутловатое лицо было украшено висячими рыжими усами, рачьи глаза смотрели хмельно.
– Ага, – сказал он, пожимаю руку господину Андрею. – А Глеб?
– Глеб… ему нездоровится, – ответил с некоторой запинкой господин Андрей и придвинулся поближе к рыжему. – Вам известно – Локутовой нет уже?
– Неправда, – ответил рыжий, глядя на улицу.
– Как неправда? – сдвинул на затылок шляпу господин Андрей.
– А вот как, – и рыжий протянул ему мятую бумагу.
Это был телеграфный бланк. Руки господина Андрея вздрагивали, – он прочитал:
«Высылайте материал в адрес Кроткова. С Василием несчастье. Посоветуйтесь с доктором. Нина».
– Что за ерунда? – отозвался, наконец, господин Андрей. – Я ничего не понимаю!..
– А я так отлично все понимаю, – возразил спокойный рыжий господин.
– В чем дело, послушайте, Зеленый? – сказал господин Андрей почти умоляюще.
– А вот в чем, – ответил Зеленый, откашлявшись; поправившись на заскрипевшем стуле, он сделал значительные глаза, – но ему помешал официант:
– Господин Иванов, вас к телефону, – сообщил официант, почтительно склоняясь.
Некоторое время господин Андрей оставался в одиночестве. Он усиленно думал, а затем слазил за пазуху и достал бумажник, взятый им у Глеба; бумажник <был> явно толст, он возбуждал любопытство. Но тяжелая рука легла на плечо любопытному и низкий голос Зеленого прохрипел на ухо:
– Господин Андрей, вас предупреждают.
Борис Бета.
Самый запутанный из всех романов – это жизнь, роман, написанный роком, великим фантазером и великим насмешником, путающим все нити, как ему угодно…
В то время, как в Харбине протекала с внутренними осложнениями жизнь темных героев нашего романа, во Владивостоке события шли своим чередом.
Репортер, с которым читатель познакомился в одной из предшествовавших глав, был ошеломлен и очарован своей встречей с прекрасной таинственной девушкой, которую весь город считал убитой.
Надо сказать, что разговор журналиста с Ниной Георгиевной на самом интересном месте был прерван появлением зловещей старухи, уже знакомой читателям по дому на Матросской улице.
Старухе этой, по-видимому, почему-то не понравился репортер. Антипатия, впрочем, была, взаимной, и сухие костяшки пальцев, протянутые журналисту в виде приветствия, были противны, и скрипучий голос:
– Здравствуйте, молодой человек.
– Марковна, это мой знакомый – Петр Иванович, – сказала Локутова деланно спокойно.
Журналист, зовущийся Николаем Николаевичем, понял, что протестовать нельзя: очевидно, девушка хотела скрыть от старухи все происшедшее.
Поэтому он только сухо поклонился и слушал молча, как Локутова говорила дальше, как будто продолжая начатый разговор:
– Итак, помните ваше обещание, Петр Иванович, завтра жду вас вечером к чаю…
Через две минуты, после нескольких незначительных фраз, журналист откланялся и зашагал по Светланке в свою редакцию, настроенный очень смутно.
Неудивительно, что весь вечер, все утро следующего дня привычные репортерские строчки танцевали в его голове какой-то странный танец: слегка косящие синие глаза Нины взмахивали между строк. Тонковатые, гримаской милой сложенные губки дразнили, как цветок фантастический и пряный. А остальное не помнил: мелочи туалета, прическа, все это ушло как-то в туман мужской ненаблюдательности. Ноготки шлифованные розовые еще помнил и запах духов, незнакомый и очень сильный.
Как же тут писать о сухих указах и распоряжениях?!
В этот день вся хроника в газете поражала бестолковостью.
А вечером он провел около часа перед зеркалом, макая в стакан воды гребенку, разделяя свою непокорную шевелюру на две стороны прямым английским пробором. Галстук выбрал самый пестрый, пиджачок почистил чаем, даже цветочек в петлицу не забыл…
Но все оказалось – напрасно.
На звонок у дверей «ее» долго не было никакого движения. Потом дверь приоткрылась, показалась морщинистая маска старухи.
Поделиться книгой: