Помоги проекту - поделись книгой:
С сожалением осматриваю пострадавшее от петушиных боев помещение.
— Идем, Паровозов, — Алена, подгоняя, толкает меня в спину. — Мне есть, что тебе сказать.
Накидываю куртку на плечи.
Разговор с Лялей, состоявшийся на заднем дворе, выходит крайне непростым. С ходу понятно, что поплыла она от своего мажора конкретно. Глаза вон светятся как фары иномарки. Щеки полыхают румянцем, и голос льется тягучей, трепетной мелодией.
Смотреть противно.
Это ее «хочу быть с ним и только с ним» черной отравленной взвесью оседает глубоко внутри.
Да, по сути, Алена ничего мне не обещала. Тут скорее в одностороннем порядке инициатива шла. Ухаживал, как умел. Виделись, в силу обстоятельств редко. Не встречались в общепринятом значении этого слова. Близки как мужчина и женщина не были. Даже не целовались нормально толком.
Я так-то не особо давил по основным фронтам. Считал дурень, что всему придет свое время. Сперва хотел, чтобы девчонка спокойно доучилась в этой своей помпезной гимназии. Потом бы уже забрал к себе со всеми вытекающими.
Но появился мажор и спутал мне все карты.
Правда, говоря по совести, своего согласия на наш союз, сама Лялька и раньше-то не давала. Противилась, как могла. Нос воротила. Сколько ни пытался втемяшить в ее голову, что преследую только одну единственную цель: забрать их с Ульяной от беспробудно пьющей матери, устроившей в московской квартире самый настоящий притон.
Все это непременно случилось бы, ведь уговор с мамашей был? Был. Плюс половина суммы за девчонку уже уплачена.
Да и леший бы с ними, с бумажками. Царапнуло осознание того, что Лялька выбрала не человека, равного себе. Не того, с кем росла. Не того, кто мог бы стать надежной опорой в будущем.
Предпочла упакованного столичного хлыща. Вот уж никогда не подумал бы. Алена, она ж всегда казалась особенной. Умной, доброй, скромной, порядочной. Не ведомой на понты и яркую обертку. Драгоценный камень среди подделок. Золото в песке. А оно вон как получается… Сплошное разочарование. Стоит в новой брендовой курточке, коих у нее отродясь не было, и поет дифирамбы своему рафинированному принцу на белом лексусе.
Куда уж мне, простому деревенскому парню из Бобрино, с таким кандидатом тягаться. По крайней мере, не сейчас.
Усмехаюсь своим нерадужным мыслям. Вспоминаются наши с ней мечты. Да, пусть наивные, глупые и бесхитростные, но вроде как общие, дорогие сердцу.
Дом у моря. Звезды. Абсолютная пьянящая свобода.
Идиотка! Верит ему, втрескалась по уши. И ведь как пить дать обожжется.
— АЛЁНА! — повисшую между нами напряженную тишину, разрывает встревоженный возглас Рыжей, выскочившей на заснеженный порог в носках и без куртки. — ТАМ, РОМА! И баба Маша! В общем, лучше сами посмотрите!
Переглянувшись с Лисицыной, направляемся к дому. Уж больно взволнованной выглядит бойкая Александра.
Снова оказавшись в кухне, понимаю, почему. Присвистываю. Увиденное — прямо бальзам на мою уязвленную душонку.
— Ба, — Алена прижимает ладонь ко рту, ведь по центру, на полу, лежит бездыханное тело ее ненаглядного.
— Вот это поворот, — вздернув бровь, оценивающе смотрю на Семеновну. Та в полной растерянности прижимает к груди любимый чайник. Чайник из чугуна, чтоб вы понимали.
— Боже! — девчонка падает на колени.
— Ляль, Лялечка, — тревожится бабушка, — это кто же?
— Ромка мой, кто, — охрипшим голосом поясняет та. — Привез в деревню называется! Один чуть не пристрелил, а вторая…
Все. Прорвало плотину. Плачет навзрыд.
— Ба, ты убила его… убила! Это я виновата! Это из-за меня он здесь!
— Да не реви ты! — приседаю на корточки и нахожу пальцами сонную артерию. — Пульс есть. Оклемается твой сахарный.
— Ром…
— Ну ты, баб Маш, дала жару. Устранила соперника, так сказать.
И смех, и грех, но ржу аки конь.
— У тебя, Паровозов… такое тонкое чувство юмора, — встревает со своим комментарием Рыжая. — Переведу для одаренных: иногда лучше смолчать.
Посылаю в ее сторону испепеляющий взгляд. Берегов, бестолочь, не зрит совсем. Отчаянно нарывается.
— Ой, ежечки, Ляль, Лялечка! — суетится баба Маша. — Прости меня, дуру старую, я ж подумала, что это бандюган, пришедший за обстрелянным Паровозовым. Захожу в хату, а он тут отмывается от кровищи. Пистолет у кармане. Кругом все перевернуто, ой ну вот и треснула!
— Баб Маш, ну ты Терминатор, ей богу. Огрела так огрела! — продолжаю хохотать и забавляться.
Она всплескивает руками, отставляет боевой арсенал на плиту и принимается стаскивать с себя старое, подранное пальто.
— Ром, Рооомка, очнись, пожалуйста. Прошу тебя! — по новой заводит Алена.
— Милок, ой родимый, прости. Бес попутал. Ляль, ой че делать-то! Ой, горе-то!
Короче бабка и внучка на пару охают над валяющимся в отключке Беркутовым. Кульминацией сей сцены становится появление маленькой Ульяны.
— Вы что, Ромашку убили? — шепчет, округлив глазищи, и так громко начинает выть, что Рыжей приходится ее успокаивать.
— Ну-ка отойди, — отодвигаю Алену. — Эй ты, — хлесткими пощечинами пытаюсь привести долбодятла в чувство.
— Ты что делаешь, идиот! Спятил? — ругается девчонка, но тут же замолкает, ибо огретый бабой Машей, невнятно стонет, подавая некие признаки жизни.
— Очухался, Пернатый? — интересуюсь недовольно. — А че за запах от него? — склоняюсь ниже и принюхиваюсь. — Бухал, что ли?
— Рома не пьет, — категорично заявляет Лялька.
Пока они нежничают я иду проверять тару с сивухой.
— Ох, миленькай, прости бабку грешную. Каюсь, не разобравши стукнула.
— Лисааа. — Давай… поженимся, а? — выдает эта живучая скотина. Прямо-таки заново будит во мне желание вырубить его навсегда.
— Ба, он, кажется, бредит, — Алена заботливо поглаживает его по дурной башке. — Где болит, Ром? Скажи, где?
— Выжрал бутылку самогона в одно рыло, — информирую как бы между прочим.
— Но я уверена, что он не пьет! Никогда! — удивленно пялится на пустую тару, зажатую меж моих пальцев.
— Хреново значит ты знаешь своего дружка, — вставляю ядовито.
— Лисаа, выходии… за меня. Люблю не могу!
— Пусть заткнется, — требую, ощущая подкатывающее к горлу бешенство.
— Он не в себе, — поясняет она спешно.
— Алеен, поцелуй, а…
Терпение испытывает, попугай херов.
— Только очнулся, и сразу поцелуи ему подавай, — совсем по-девичьи принимается хихикать Семеновна. — Потешный!
— Он так и будет ковром тут валяться? — осведомляюсь громко.
— Ой, Илья, ну так не стой столбом-то! Помоги уж поднять гостя! — командует хозяйка дома. — Встретили так встретили парня! С «хлебом и солью», что называется. Век не забудет! Давай-давай, порезвее, в дальнюю комнату его тащи. Отдохнуть ему надобно после такого.
Скривившись, поднимаю пьяную сволочь. Только потому что не способен отказать этой добродушной женщине.
— Тяжелый, падла, — цежу сквозь зубы, закидывая его руку себе на шею.
— Ооо, это ты, РЖД, — хохотнув, хлыщ хлопает меня по спиняке.
— Завали хлебало, — предупреждаю, многозначительно на него зыркнув.
— Не злись, Рельсовый. Давай дружить, а? — растягивая гласные, выдает он. — Мирись… мирись… И больше не дерись. Где твой мизииинчик? А хочешь, дам на своей точиле погонять? Хочешь?
— Хочу, чтобы ты ушел в закат!
— Все серьезно у нас, — морда принимает осознанный вид. — Понимаешь ты, не?
Одно понимаю, что если не заткнется, с собой уже не совладаю. Вышвырну сучару на мороз.
— Вот тут, — театрально вздыхая, тычет себе в грудь, — знаешь, как болит адски. Это они… чувства!
— Клоун, — нетерпеливо стряхиваю его с себя на кровать. Снова чердаком бьется об изголовье, и хоть бы хны. Не перестает вещать. Как долбаное радио.
— Замуж пойдет за меня… не за тебя, — спецом задирает, еще и лыбится.
— Это вряд ли.
— А я ей ребенка заделаю.
Сжимаю кулаки, но от удара его спасает вездесущая Лялька, вцепившаяся в мою руку.
— Это галлюцинации, не обращай внимания. Спасибо большое, что помог! — тараторит испуганно.
— Угомони его, не то я с большим удовольствием сделаю это сам! — обещаю, покидая комнату.
Глава 3. Покатушки
Кусачий мороз настырно пробирается под вязаный свитер. Стою посреди заснеженного двора, напротив колоды[4].
Ноги на ширине плеч.
Размах.
Четкий удар в центр чурбака[5].
Беру следующий. И так по кругу…
С лихим азартом колю подмерзшие дрова. Неспешно, обдуманно и по привычке довольно агрессивно. Это бесхитростное занятие всегда работает безотказно. В тех самых случаях, когда необходимо срочно сбросить напряжение и выпустить пар.
Сегодня именно такая ночь. Настроение, прямо скажем, поганое. Как никак ушедшая от меня невеста в это самое время предположительно милуется с другим.
Хрясь.
Ловко орудуя топором, равнодушно наблюдаю за тем, как разлетаются в сторону части чурбака.
Вдох-выдох.
Годами выверенные движения.
Хрясь.
Расколов приличное количество дров, очищаю площадку и убираю поленья в дровяник — небольшой, отдельно стоящий сарай, предназначенный для их просушки и хранения.
Поделиться книгой: