Тени над Гудзоном

Грейн лежал и прислушивался к собственному похмелью. Ему хотелось и спать, и думать одновременно. По его хребту словно пробегали волны электрического тока. Колени ломило. К нему приходили мальчишеские сны наяву. В нем тихо рычал хаос, как в ракушках, которые мальчишки у них в хедере прикладывали к уху, чтобы услышать рокот моря… «Но я же сам себя убиваю! В любом смысле. Я потеряю все: здоровье, семью, заработок… Как сказал Станислав Лурье? Есть такие зверушки, которые хотят покончить жизнь самоубийством…»

Упала ночь. Спальня наполнилась тенями. В окна заглянуло фиолетовое небо, и на нем зажглась единственная звезда. Грейн лежал, погруженный в какое-то подобие лихорадочного жара. Он о чем-то думал, но сам не знал о чем. Глаза он еще держал открытыми, но уже — заранее — видел сны. Внутри него сами собой произносились речи на каком-то неправильном языке, на какой-то смеси идиша, польского, английского, иврита. Он находился одновременно и в Нью-Йорке, и в Варшаве. Анна, благодаря какому-то трюку его сознания, была одновременно и Анной, и Эстер. Он, Грейн, вел с кем-то долгий спор, полный отрывочных высказываний, расплывчатых картин, бессмысленных доказательств. Он привстал на мгновение, чтобы отцепиться от собственных нелепых видений. Однако они тут же вернулись с загадочной силой галлюцинаций и безумия…

* * *

Анна подъехала на такси к своему дому на Лексингтон-авеню. Она не стала звонить, а просто открыла дверь своим ключом. Она приготовилась к буре. Она была готова разговаривать со Станиславом Лурье решительно, в полном вооружении. Когда она стояла на пороге своей квартиры, у нее в голове промелькнула испуганная мысль: а вдруг он повесился? К этому она тоже была готова. Она шла по коридору поспешнее, чем обычно. «Если что-то случилось, я должна сразу же вызвать полицию…» Анна подошла к гостиной и увидела Станислава Лурье. Он сидел в кресле в ночном халате, в шлепанцах, небритый. Руки его лежали на подлокотниках. Проросшая на подбородке щетина была седой. Казалось, он состарился за одну ночь. Брови стали как будто гуще, а из-под них выглядывала пара мрачных глаз, похожих на глаза ежа. Мешки под глазами набрякли, посинели, расплылись. Анна замешкалась в дверях. «Он выглядит каким-то высушенным, как живое чучело…» Сейчас она одновременно ненавидела и жалела его. Она хотела ругаться с ним, а не причинять ему боль. Обойдясь без первого скандала, она кашлянула и сказала, улыбнувшись:

— Это я, Анна.

Станислав Лурье не ответил.

— Ты при смерти или парализован?

Станислав Лурье молчал.

— Если ты умер, я вызову погребальную службу. А если ты жив, то знай, что я пришла только для того, чтобы забрать свои вещи.

Станислав Лурье не двигался, и Анна продолжала стоять, погруженная в раздумья. «Может быть, он действительно парализован? Может быть, у него отнялся язык?» Она ожидала, что он будет ругаться, проклинать, даже бить ее, но он, видно, поклялся не издавать ни звука. Из-под полы его халата торчала тощая мужская нога, густо поросшая волосами. Кожа между волосками была белой, как у покойника. Через какое-то время Анна увидела, что он дышит. Его живот приподнимался и опускался медленно, как кузнечные меха. Пусть будет так, как ему угодно. Она достаточно настрадалась с ним! Анна пошла в спальню. По дороге она натолкнулась на журнальный столик, и с него упала пепельница. «У меня от него одни неприятности! — подумала Анна, словно оправдываясь перед кем-то невидимым. — Не муж, не добытчик, даже не друг. Он фактически еще живет с той, из Варшавы.»

Анна закрыла дверь и заперла ее на ключ. Она сразу же начала раздеваться. Прошлой ночью она не смыкала глаз. Нужно поспать хотя бы пару часов, ведь она с ног падает…

Анна забралась под одеяло, зарылась лицом в подушку и осталась лежать, свернувшись клубочком, как животное…

5

Грейн заснул, и ему приснилось, что сейчас зимний вечер и что он где-то в местечке. На синагогальном дворе. В синагоге молятся, отсчитывают дни омера,[60] а его оставили во дворе. Светит луна — огромная, размером с солнце, полная теней и странных углублений. Может быть, это видна обратная сторона Луны? Может быть, изменился порядок вещей, установленный от сотворения мира? Ему навстречу идет баран, наставив прямо на него свои закрученные рога. Грейн хочет убежать, но бежать некуда. «Может, мне стоит залезть в бочку с водой? Но я ведь могу, чего доброго, утонуть». Он хочет зайти в синагогу, чтобы оказаться среди людей, но вдруг замечает, что он совсем голый. «Где же моя одежда? Зачем я шляюсь голышом по двору синагоги? Меня наверняка обокрали. Но я даже пожаловаться не могу — ведь заповедь „не укради“ не строже заповеди „не прелюбодействуй“. Меня даже можно убить. Таким, как я, Бог не поставит знака, как Каину».

Баран подхватывает его на рога, несет его, бежит с ним. Где ограда? Ведь была же ограда!.. Стало светло, и Грейн открыл глаза. Был вечер, и он увидел Лею: низкую, толстую, с высокой прической, маленьким носиком, пышной грудью и слегка раскосыми глазами. Она была похожа на японку. Лея стояла и смотрела на него с печальной улыбкой матери, чей ребенок тяжко согрешил. Она еще не сняла пальто, значит, только что вошла с улицы. Губы толстые, а верхняя губа вздернута, и из-под нее видны мелкие зубы. Зубы были украшением Леи: абсолютно белые, без единой пломбы. Лея до сих пор могла разгрызать сливовые косточки. Хотя она стала круглой, как бочонок, в ее лице все еще оставалось что-то девичье. Грейн услышал, как она спросила:

— Ну, ты выспался? Чад из головы выветрился?

— Который час?

— В котором часу ты должен ей позвонить? — вопросом на вопрос ответила Лея.

Он бросил взгляд на будильник, стоявший на ночном столике. Да, сейчас он должен был позвонить Анне. Лицо Леи сразу же стало серьезным.

— Герц, я должна с тобой поговорить.

— Что случилось?

— Герц, сегодня в шесть часов утра позвонил какой-то Станислав Лурье. Ты знаешь, кто это?

Грейн не ответил. Во рту у него стало горько.

— Герц, это конец.

— Ну, раз конец, значит, конец.

— Раз уж ты довел до этого, все дело не имеет никакого смысла. — Лея говорила медленно, непринужденно, как будто речь шла о какой-то мелочи. Она отвернулась, открыла дверцу платяного шкафа и повесила в него пальто. Потом поправила платье, сползшее с вешалки.

— Что ты хочешь делать? — спросил он.

Лея повернулась к нему боком:

— Не знаю, но мы не можем больше жить вместе. Через час после этого Лурье позвонил Борис Маковер. Он так орал, что я едва не оглохла. Мне было стыдно перед детьми.

— Ну так я съеду.

— Я тебя не выгоняю. Здесь все твое. Но ты должен найти какой-то путь…

И Лея наполовину залезла в шкаф. Она там копалась, копалась, перевешивала все платья, поправляла все вешалки. Она покачивала головой, как человек, который стыдится показать свое лицо. Грейн встал с постели и направился в свою комнату, чтобы позвонить. Он шел на нетвердых ногах. Включил свет и закрыл за собой дверь. «Лучше уж так, — думал он. — Обойдусь без долгих разговоров…» Он рухнул на стул рядом с письменным столом. Поколебавшись, начал набирать телефон Анны. Сон не освежил его, наоборот, он чувствовал себя еще больше измученным. Чтобы набрать номер, ему потребовалось больше времени, чем обычно. К телефону подошел Станислав Лурье. Грейн услышал злобный и визгливый голос человека, которого позвали посреди ссоры, оторвав от ее продолжения.

— Алло!

Грейн хотел ответить, но не мог произнести ни слова. Он хотел положить трубку, но и этого не сделал. Он прислушивался к напряженному молчанию на той стороне провода. Тишина длилась довольно долго. Затем Станислав Лурье принялся хрипеть и издавать звуки, похожие на шорох, издаваемый старинными часами перед тем, как зазвенеть.

— Пане Грейн, я знаю, что это вы, — сказал он по-польски. — Сейчас я позову мою жену, но прежде прошу вас выслушать меня. Она пока не может подойти. Она принимает ванну.

Грейн не ответил.

— Алло, не кладите трубку. Если вы не хотите со мной разговаривать, то ничего не поделаешь. Однако вы можете хотя бы меня выслушать.

— Да, я слушаю, — произнес Грейн. Только теперь он ощутил, что у него пересохло во рту и в глотке. Эти три слова он произнес очень хрипло.

— Пане Грейн, прежде всего я хочу сказать, что к вам лично у меня нет никаких претензий, действительно никаких. Моя точка зрения такова, что это она дала мне под свадебным балдахином, как говорится, клятву верности, она, а не вы. У евреев, может быть, не клянутся в верности, но вы ведь знаете, что я слабо разбираюсь в еврейских законах. По-польски брак называется slub, а кроме того, это слово означает «клятва». Но я не хочу сейчас вдаваться в рассуждения о философской стороне вопроса. Да, с клятвой или без клятвы, но она стала моей женой, и без всякого принуждения. Я старше ее, и я все потерял, но не думайте, что я на нее набросился. Во-первых, это вообще не в моем характере. Я по своей натуре барин, и, как говорится, денег у меня нет, но честь есть. Во-вторых, я вообще не был настроен начинать жизнь заново после того, как потерял всю свою семью, которая была самой большой драгоценностью моей жизни. Я хочу, чтобы вы знали: я не лгу вам, потому что в том состоянии, в котором я пребываю сейчас, не лгут. Правда состоит в том, что она влюбилась в меня — почему, этого я не знаю до сего дня — и фактически бегала за мной. Я не говорю этого, Боже упаси, чтобы ее унизить. Я говорю это потому, что это факт, и ее отцу об этом известно. Она зашла так далеко, что подослала ко мне своего отца как свата и фактически, как говорится, загнала меня в угол, потому что мужчины по своей природе стыдливее женщин, и в каждом из нас есть своего рода рыцарственность, насквозь глупая и непрактичная. У женщины этого нет. Она не признает ничего, кроме своих собственных потребностей и выгоды. Но я не хочу вам читать антифеминистскую лекцию. Я не хочу, пани Грейн, чтобы вы ошибочно думали, будто я ее соблазнял или что-то в этом духе. Она обо мне все знала — и о моем возрасте, и о состоянии, в котором я пребываю физически и психически. Я сломленный человек, пане Грейн, а когда человек сломлен, он нездоров и ненормален. Один Бог знает, не было бы для меня лучше, останься я в Африке или в Гаване, где образованному человеку из Европы легче устроиться. Я хочу вам еще кое-что сказать, пане Грейн. Я делаю это не для того, чтобы отомстить или разрушить ваши планы. Я рисковал, и то, что произошло вчера ночью, окончательно все убило. Я уже забыл, что хотел сказать. Лучше всего было бы, если бы мы встретились и поговорили, как говорится, с глазу на глаз, как мужчина с мужчиной. Вы не должны меня бояться. Можете быть уверены, что я не приду ни с револьвером, ни с ножом. Хе-хе. Я настолько еврей, что любой акт физического насилия мне противен и чужд. Я еще многое мог бы вам сказать, но Анна вот-вот выйдет из ванной комнаты, а она нам помешает. То, что я хотел вам сказать, имеет отношение к одному роману, который у нее был до меня, в той же самой Касабланке. Я не хочу на нее доносить, но поскольку вы собираетесь связать с ней свою жизнь и разрушить собственную семью… Я сегодня разговаривал с вашей любезной супругой… или, может быть, это было вчера? Я словно потерял чувство времени. Так, может быть, мы могли бы где-нибудь встретиться?

— Когда? Где?

— Вот она идет. Позвоните мне, ладно? Подождите секунду. Вот моя жена… Прошу вас, заклинаю вас, позвоните мне!..

И Станислав Лурье замолчал. Грейн услышал звуки борьбы. Видимо, Анна пыталась вырвать трубку из его руки.

6

Грейн ожидал, что Анна сразу же заговорит с ним, но кто-то, видимо, положил трубку или просто нажал на рычаг телефона. Грейн услышал гудок, свидетельствующий о том, что связь прервана. После короткого колебания он позвонил снова, но на этот раз было занято. Грейн не понял. Там кто-то разговаривает? Через несколько минут все еще было занято. У него было странное предчувствие, что телефон семейства Лурье останется занятым долгое время. Он знал это с уверенностью, которую невозможно объяснить никакой логикой. Так оно и было. Он ждал пять минут, десять минут, но линия оставалась занятой. Он подошел к книжному шкафу и просмотрел корешки книг. Они стояли там все: «Диалоги» Платона, «Трактаты» Аристотеля, «Этика» Спинозы, избранные произведения Локка, Юма, Канта, Гегеля, Шопенгауэра, Ницше. Все они чему-то учили, что-то проповедовали, но чем они могли помочь ему, Грейну, в его нынешнем положении? Он был испуган. Может быть, трубка висит на проводе, а он не дает ей разговаривать? Или он совершил акт насилия? Или Анна в последний момент раскаялась? Грейн вспомнил речи Станислава Лурье о том, что у нее было какое-то приключение в Касабланке. «Ну, это просто огонь, огонь», — прошептал он.

У этих слов был как бы двойной смысл. Он определял ими как достоинство, так и недостаток. Он сам себя стыдился за двусмысленность собственных чувств. Было время, когда подобное обвинение сразу бы его оттолкнуло, но в оценках Грейна уже что-то перевернулось. Сейчас он испытывал к ней какую-то смесь отвращения и восхищения. «По крайней мере, мне не будет с ней скучно, — словно оправдываясь, подумал он. — Жениться? Я должен маневрировать, чтобы Лея со мной не развелась… У меня обязательно должен сохраниться дом, в который я мог бы вернуться». Он снова попытался позвонить Анне, но телефон по-прежнему был занят. Грейн вынул из книжного шкафа «Этику» Спинозы и перечитал пару строк об управлении чувствами. «Зачем Бог дал чувства, если ими надо все время овладевать? Какова вообще биологическая цель этой поздней любви? О да, Анна этой ночью что-то болтала о ребенке. Она хочет завести от меня ребенка! Может быть, именно в этом дело. И в каком-то четвертом измерении уже готов образ нашего сына или нашей дочери, а мы должны тут сделать то, что уже готово в какой-то другой сфере…» Он зашел на кухню и увидел Лею. Она сидела за столом и ела хлеб с рыбой. Лея перестала жевать.

— Если хочешь, я накрою тебе ужин.

— Нет, спасибо.

— Присядь на минутку. Я все-таки заслужила, чтобы ты перекинулся со мною парой слов.

— Я не хочу мешать тебе есть.

— Какое значение имеет моя еда? Герц, я хочу тебя кое о чем спросить.

— Ну, спрашивай.

— Герц, что с тобой? Зачем ты все это делаешь? Ты уже не мальчик. Бог свидетель, что я тебе все прощала и готова была прощать и дальше, но теперь, я вижу, ты хочешь все разрушить.

— Я не могу принудить тебя развестись. Если ты не захочешь разводиться, ты останешься моей женой.

— Какой смысл оставаться твоей женой при таких обстоятельствах? Это не просто одно из твоих тихих приключений. Это скандал. Отец звонит, муж звонит. Муж сказал, что он добьется, чтобы тебя депортировали.

— Так он сказал?

— Я не лгу.

— Ну…

— В чем дело? Ты так влюбился?

— Я знаю только одно: мне скучно, скучно до смерти. Бывают дни, когда мне так скучно, что хочется пустить себе пулю в лоб.

— Со всеми твоими романами?

— Нет у меня никаких романов.

— Куда делась эта Эстер?

Грейн не ответил.

— Почему тебе так скучно? У тебя есть семья, дети, прекрасный дом. У нас есть, слава Богу, доход и даже возможность отложить немного денег. Ты уже забыл, как ты мыкался в талмуд-торе в Бронзвилле?

— Я ничего не забыл.

— Ты ведь всегда говорил, что будь у тебя для этого условия, ты бы написал книгу.

— Мне не о чем писать. Что я знаю такого, чего другие не знают? Я занялся темой, в которой уже заранее оказался банкротом, философией, которая мертва уже две тысячи лет. Она мертворожденная. Загадок становится все больше, и нет никакого способа их разгадать. Все безнадежно.

— А дочь Бориса Маковера тебе все разъяснит?

— С ней я могу, по крайней мере, забыться.

Лея отодвинула блюдо с рыбой.

— Что я могу поделать? Я не могу тебя развлечь. Зачем ты женился на мне, если я такая простая?

— Я не жалею об этом, Лея. Я тогда любил тебя и сейчас тоже люблю. Ты — мать моих детей. Но ты должна меня освободить.

— Освободить? Свободнее тебя нет ни одного мужчины в Нью-Йорке. Ты делаешь что хочешь, и ходишь куда тебе нравится. Поверь мне, я не так глупа. Я все вижу и все знаю. Ты толком от меня даже не скрываешься. Но все-таки должен быть какой-то предел.

— Граничные условия таковы: что бы я ни говорил и что бы я ни делал, мы остаемся мужем и женой. Никакая сила не может принудить тебя к разводу. Я не молодею, а старею. Если мы останемся мужем и женой, то раньше или позже будем снова вместе.

— Когда? Я вижу все твои уловки, Герц! Ты хочешь на ней жениться и при этом хочешь, чтобы я оставалась твоей женой. Хочешь обманывать нас обеих — меня и ее.

— Если обманывать, то всех…

— Ты никого не обманываешь, кроме самого себя…

Он не ответил, и Лея снова придвинула к себе тарелку. Грейн посмотрел на голову рыбы. «Она тоже жила. Страдала, наверное, тоже. Если после смерти тела остается душа, как утверждает профессор Шрага, то и рыба должна получить свою долю бессмертия…» Грейн восхищался Леей, следил за каждым ее движением. У него возникло ощущение, что он — ребенок, который следит за своей матерью. Давно ли он был мальчишкой и учился в хедере? Его отец сидел при свете свечи и писал гусиным пером на пергаменте. Покойная мама чистила картошку, скребла брюкву, месила тесто на клецки. В чердачной комнатке было так тихо, что он слышал, как перо скребет по пергаменту. Теперь они оба уже прах. Варшава сожжена. Евреи стали пеплом. Остался он, Герц-Довид, беженец, и он заглушает свое горе сексуальными фантазиями, несдержанными речами, болезненными развлечениями. Что ему делать? Прочитать вечернюю молитву? Снова вознести хвалу Господу и Его милосердию к Своему народу?..

Зазвонил телефон. «Это Анна!» — крикнуло что-то внутри Грейна. Он вскочил. Перевернул стул, ударился коленкой. Едва не упал в коридоре, споткнувшись о ковер. В комнате Грейна было темно. Ему потребовалось время, чтобы найти выключатель. Он с дрожью поднял трубку. И услышал мужской голос, который спросил Аниту. Грейн был сбит с толку. Впервые какой-то мужчина звал Аниту. Грейн растерялся. «Как далеко это уже зашло? Хотят мою дочь?..» Он направился к ней в комнату, но там было темно. Он вернулся к телефону, чтобы сказать звонившему мужчине, что ее нет дома.

— Может быть, вы хотите что-то ей передать? — спросил он.

— Спасибо.

И мужчина положил трубку. Грейн еще какое-то время держал телефонную трубку в руке. Потом тоже ее повесил. Ему не понравились ни голос звонившего, ни его поведение. Он вел себя резковато. Похоже, человек средних лет… Что-то в глубине Грейна усмехнулось и шепнуло: «Ну что же, это неизбежно… Мера против меры…» Он сел и стал смотреть на телефон, будто пытаясь определить по аппарату, занято ли еще у Анны или линия уже свободна… «Лучше подожду… Сосчитаю до ста. — Он начал считать, но, дойдя до двадцати с чем-то, сбился. — Я должен подождать, подождать…» Грейн выдвинул ящик шкафа и увидел свою рукопись, одну из бесчисленных заметок, которые он когда-то приготовил для своей книги о каббале. Он прочитал:

…служение Богу означает лишь одно: что Бог нуждается в службе человека. Как это может сочетаться с совершенством Бога? Есть один ответ: Как бы безграничны ни были силы Бога, есть такие вещи в мире, исправить которые с течением времени может лишь обладающий свободой выбора человек. Ибо грядущее принадлежит Богу лишь в силу силы, а не в силу действия. Бог нуждается в человеке для того, чтобы обеспечить наступление счастливого конца мировой драмы…

Он поднял трубку и снова попытался дозвониться до Анны, но линия все еще была занята. Теперь у него появилось ощущение, что ее телефон остается занятым по вине какой-то враждебной силы, силы, желающей погубить его, смешать с прахом все его радости, прогнать всех его близких. Это тот враг, который вечно мешает ему — и изнутри, и снаружи…

7

«Я должен набраться терпения, — говорил себе Грейн. — Иначе я на самом деле сойду с ума. Он сел в кресло и погрузился в чтение, стараясь успокоиться и внутренне, и внешне. — Если телефон занят, пусть будет занят. Пусть вообще будет, что угодно… Пусть мне кажется, что я факир, а это дерево… Я дал клятву сидеть здесь до конца жизни. Да, правда, что бы случилось, останься я сидеть в этом кресле? По меньшей мере, на меня не лил бы дождь. Я мог бы даже, сидя здесь вот так, зарабатывать себе на хлеб… Телефон близко… — Грейн опустил веки. С самого детства он забавлялся подобного рода мыслями. Он всегда хотел где-нибудь спрятаться: на чердаке, в подвале, в пещере, на острове. В последние годы он фантазировал о яхте, стоящей около какой-то необитаемой земли в Тихом океане. Было время, когда он хотел, чтобы с ним на этой яхте была Эстер. Теперь ее место заняла Анна… — О, как мне надоела зима! Я бы хотел быть там, где всегда мягкая, теплая погода. Чтобы я мог лежать в гамаке, подвешенном между двумя фиговыми деревьями, и читать книгу, такую, что говорит о сущностных вещах, разъясняет загадки бытия, вместо всех этих пустых, ничего не говорящих теориях познания…»

Зазвонил телефон, и Грейн вскочил. Он точно знал каким-то внутренним чутьем, что на этот раз это Анна. Он подбежал к телефону и схватил трубку. На какое-то мгновение у него перехватило дыхание.

— Алло!

Немедленного ответа не последовало, и Грейн принялся повторять:

— Алло! Алло! Алло!

Наконец он услышал голос Анны:

— Грейн, это ты?

— Да, я.

Больше он не смог произнести ничего.

— Могу я поговорить с тобой?

— Да, говори свободно.

— Ты один?

— Да, один.

— Я хочу тебе сказать, что я тебя люблю и всегда буду любить. — Анна говорила поспешно и с волнением в голосе, свойственном человеку, который торопится что-то высказать. — Я не могу с тобой сегодня встретиться, но я твоя, твоя… Завтра я приду к тебе и тогда уже останусь с тобой…

Слова ее звучали так, как будто кто-то пытался ее прервать или утащить от телефонного аппарата.