Сито

Шотландец поднял голову, прищурился, просветлел, затем скорчил горестную гримасу, оглянулся на Дим Димыча, снова посмотрел на Нюську, вздохнул, кивнул и начал осматриваться.

— Нюська! — уже бежала Ирина в дом.

Весеннюю глину брауни месить не стал, потому как земля успела подсохнуть. Но он точно так же обошел вокруг дома, не обращая внимания на Ирину, которая металась в доме от окна к окну. Подергал штакетник на границе участка с соседом, постоял у поленницы дров, заглянул в баньку, в сарай. Понюхал компостную кучу. Сунул нос в почтовый ящик, прикрученный к калитке, неодобрительно покачал головой, подошел к крыльцу, взял в руки выставленный хозяйкой стакан молока и лепешку, понюхал, скривился, размочил в молоке лепешку и вывалил угощение в миску к Джеку. После этого начал раздеваться.

Ирина отпрянула от окна и побежала по лестнице к дочери. Та сияла:

— Мама! У него синие трусы с белым косым крестом! Круглый животик и волосатая грудь! А хвоста нет!

— Нюся! — подошла к окну Ирина.

Брауни уже всовывал ноги в сапоги. На голову он натянул колпак, на себя надел холщевые порты и такую же рубаху почти до колен. Парадная форма аккуратно лежала на чемодане. Над чемоданом был пристроен черный зонт.

— Мама! — прошептала Нюська. — А где он будет жить?

— Не знаю, — как завороженная следила за маленьким существом Ирина. — С ним нельзя говорить.

— Почему? — удивилась Нюська.

— Чтобы не спугнуть, — ответила Ирина.

Брауни, который скрылся за углом дома, вернулся с лопатой и ножовкой.

— Откуда у него ключи от сарая? — удивилась Ирина.

— Ты не читала о домовых? — захлопала глазами Нюська. — Ему не нужны ключи!

— Зато лопата ему нужна, — проворчала Ирина. — Зачем тебе лопата, малыш? Она длиннее твоего роста в полтора раза! Что?

Брауни опустился на одно колено, положил на него лопату и резво укоротил ее рукоять наполовину. Затем поднялся, той же лопатой ловко расщепил обрубок на длинные щепки и начал отмеривать шагами и размечать квадрат прошлогоднего дерна в паре десятков шагов от угла дома. Не прошло и минуты, как он вонзил лопату в землю.

— Что он делает? — спросила Ирина.

— Мне кажется, что он копает себе норку, — радостно предположила Нюська.

Уже ночью, когда прошел этот суматошный день, в котором, опасливо крестя грудь, в почтовый ящик закинул очередную порцию рекламного мусора почтальон, и сосед принес пару банок компотов, которые надо допивать, а скоро весна и чего уж пропадать добру, и тоже застыл в удивлении у забора, и Андрей вернулся с работы и замер у калитки, не веря своим глазам, и брауни углубился в землю на пару метров, после всего этого с книжной полки сползла змея боли. Она заползла в постель Нюськи, стянула холодным хвостом ее грудь и раскрыла зубастую пасть над ее горлом. И в тот самый миг, когда Нюська готова была забиться в судорогах, в окно донесся гнусавый писк каких-то дудок.

— Что там? — застонала Ирина, которая уже привычно сидела над дочерью, приготовив и водку, и тряпки, и лед, и еще что-то, чтобы сбивать температуру и уменьшать боль. — Он с ума сошел? Что это?

Андрей на дрожащих ногах подошел к окну, открыл створки, впустил в комнату весну и истошный вой дудок. В свете полной луны была видна глубокая яма и сидящий на ее краю брауни. В руках он держал кожаный мешок с торчащими из него дудками и, надувая щеки и помогая себе локтями, извлекал из него что-то вроде гнусавой мелодии.

— Не останавливай его, — прошептала в спину Андрею Ирина. — Она спит.

Нюська спала первую ночь за полгода. Брауни играл на волынке часов до двух. Потом перестал. Андрей, который заснул, сидя в кресле в комнате дочери, выглянул утром в окно и бросился вниз. Брауни лежал на краю ямы на спине. По его лицу была размазана кровь, а под глазами виднелись такие же мешки, как и на лице Нюськи после всякой бессонной ночи. «Заговаривать с ним нельзя, трогать его нельзя» — вспомнил Андрей и бросился обратно в дом.

— Ир!

— Ну что ты кричишь? — улыбалась Ирина, потому что улыбалась стоявшая у окна Нюська. Впервые за долгие дни.

— Там…

— Сам посмотри, — посоветовала Ирина, раскладывая таблетки по порционным ячейкам.

Брауни уже очнулся и теперь перетаскивал к яме сложенный в углу участка кирпич.

— Значит, так, — решил Андрей. — Молоко он пить не стал, но ты все равно выставь ему опять молоко и лепешку. И посмотри там у себя в книжках, что любят шотландцы.

— Он же не простой шотландец! — заметила Ирина.

— Какой бы ни был, — засуетился Андрей. — Я на работу, но к обеду вернусь.

— Почему так рано? — спросила Ирина.

— Думаю, что мне придется взять отпуск, — ответил Андрей.

Нюська начала постепенно приходить в себя. Приступы случались все реже, таблетки действовали все лучше, хотя боль окончательно не уходила. Шипела где-то невдалеке. Но волынка звучала каждую ночь. Правда, брауни уже не обливался кровью, хотя и лежал потом в изнеможении по нескольку часов. Он все так же работал без отдыха, но ему помогал Андрей. Не подходил близко, не заговаривал, но делал то же самое, что делал и брауни. Выуживал из сарая доски и брус, подтаскивал бревна и укладывал на траву возле ямы. Видел, что брауни катит со стороны реки замшелый валун, брал тачку и таскал эти валуны день за днем. Замечал, что брауни тащит на спине найденный в сарае мешок цемента, прыгал за руль и привозил из города два десятка таких мешков. Песок, гвозди, жесть, стекло, дерево — все шло в дело. И каждый день Ирина выставляла на крыльцо стакан молока, который вместо с лепешкой неизменно доставался Джеку, стеклянный термос, наполненный горячим и сладким до приторности душистым чаем, ломти ржаного хлеба, блюдо с диковинным шведским блюдом — хаггисом и маленькую стопочку виски. Брауни съедал хаггис сразу, хлеб посыпал крупной солью и запивал горячим чаем во время коротких перекуров. А виски выпивал перед игрой на волынке.

— Из чего это сделано? — пробовал Андрей на кухне затейливое блюдо, похожее на толстую, темную домашнюю колбасу, от которой Ирина отрезала очередной ломоть для разогрева.

— Ой, — махала она рукой и подмигивала Нюське, которая еще медленно, но уже ходила по дому и как раз теперь заваривала в термосе чай. — Я и не думала, что когда-нибудь буду это есть. Тут и бараний рубец, сердце, печень, легкие, лук, сало, травы и еще кое-что. Готовить муторно, но что-то во всем этом есть!

— А где ты все это купила? — недоумевал Андрей. — Ты же все время дома?

— А сосед? — улыбалась Ирина. — Помогает. И жена его приходила. Варенья принесла. Три банки!

— Дом больше не хотят купить?

— Нет, — радовалась Ирина. — Говорят, что все, поздно хотеть. Если домовой корни пустил, поздно зариться. Говорят, что дом наш как будто светиться начал. И еще смотрят на нашего брауни и хотят такого же.

— Такого больше нет, — бормотал с набитым ртом Андрей.

— Папка! — смеялась Нюська. — А ты не боишься, что от такой еды сам станешь маленьким шотландцем?

— Запомни, Нюся! — потряс вилкой Андрей. — Один брауни — хорошо, а два — еще лучше!

На вторую треть апреля дело уже шло к завершению строительства. В вырытой яме, обложенной кирпичом, брауни устроил погреб со стеллажами и ящиками, сверху настелил теплый, многослойный пол. Ловко собрал небольшой сруб, перекрыл его жестью, и вскоре из асбоцементной трубы над крохотной избушкой время от времени кудрявился дымок. Под самый конец апреля брауни дождался густого тумана, выбрал то место на усадьбе, где туман был гуще всего, и воткнул там в землю лопату, а под утро принялся копать колодец. Тут уж пошли в дело и оставшиеся от фундамента валуны. Вода оказалась на удивление близка. И как-то так вышло, что уж стенки колодца, а потом и сруб брауни и Андрей делали чуть ли не локоть к локтю. И ведь вроде бы не обменялись ни единым словом, ни даже взглядом.

— Спугнуть боюсь, — говорил Андрей поздно вечером за столом, где семья собиралась, как в прежние времена, втроем. — Народ, смотрю, как в цирк приходит. Сосед — ладно. Ты дала ему ту рекламу? А то чуть ли не со всей деревни. Домовых, правда, не видел, но и почтальон час стоял у ящика охал, и соседи по другой улице. Зачем вам колодец, у вас водопровод. Если бы я знал, зачем нам колодец? Значит, нужен.

— А что он? — спросила Нюська.

— Он говорил со мной сегодня, — прошептал Андрей.

— Что? — вытаращила глаза Нюська. — Что он тебе сказал?

— Если бы я понимал, — буркнул Андрей. — Утром… Утром он буркнул что-то вроде — «мэдаун мач»[1]. Потом, когда мы насадили ворот и подняли первое ведро воды, сказал, кажется, «нах э рин ту»[2].

— Не понравилась вода, что ли? — не поняла Ирина.

— Мама! — обиделась дочь.

— Ладно, — покраснела Ирина.

— А вечером, — наморщил лоб Андрей. — Вечером он сказал «ойчи мач»[3].

— А ты? — затаила дыхание Нюська.

— А что я? — развел руками Андрей. — Я молчал. Трогать и разговаривать нельзя. Тут уж без проколов. Себе будет дороже. Слышишь?

За стеной раздался голос волынки.

На следующий день приехал Дим Димыч. Он раскланялся с брауни, который вскапывал какую-то грядку возле своего домишки, присел на крыльце рядом с отцом, чуть приспустил на шее узел галстука.

— Обмен закончился? — с тревогой спросил Андрей.

— Брось, — махнул рукой Дим Димыч. — Ты еще не понял? Домовой — сам себе хозяин. Или ты думаешь, что он просто так домик себе строил?

— Не знаю, — пожал плечами Андрей. — Все-таки он из Шотландии, там горы. А тут равнина. Ну ладно, берег высокий, а так-то? Низина по сравнению с горами.

— Это да, — кивнул Дим Димыч. — Вот я из Мещеры. Так вроде уж сколько годков на должности, а все одно тоскую. Хочется в болото, в сырость, в мягкие мхи. Ты знаешь, какая клюква у нас? Клепикский я. Слышал? Но вот ведь, не еду. Долг. Хотя это ж тоже Ока…

— А у него-то какой долг? — не понял Андрей.

— А такой, который всякого за шиворот схватывает и поднимает, — понизил голос Дим Димыч. — Я что прибыл-то. Завтра майские начинаются. Так что этой ночью смотри в оба.

— А что случится должно? — не понял Андрей.

— Ох, тяжело зрячему со слепыми, — поскреб лоб агент. — А уж умному с бестолковыми еще труднее. Запомни, человече, на всякую радость найдется горе. На всякий цветок — тля. На всякое солнце — туча. На всякий родник — свинья придет и все изгадит. И ладно бы, горе не радость, тля — не каблук, туча — не могила, родник — не лужа. Пробьется и выправится. Только не всегда так бывает. Иногда сходится такая мерзость и такой свет, что… хочешь, не хочешь, а впрягаться приходится.

— Да о чем ты? — не понял Андрей.

— А ты не допер еще? — всплеснул руками Дим Димыч. — Упырь завелся в округе. Из наших. Не из домовых, но из наших. Редкая пакость, но неизбывная. Может, и давно был. Прикусывал по чуть-чуть, оно и проходило. Мало ли, отчего недужится. Но он же как пьяница, если в ведро особенного пойла наступит, пока не высосет, не отвалится.

— Ты сейчас о каком пойле? — оторопел Андрей. — О Нюське моей, что ли? Какое она тебе пойло? Да и не допускал я никого до нее!

— Ты слушай меня, — прошипел Дим Димыч. — Вот ведь, елки-иголки, с ним домовой, хоть и бывший, разговаривает, а он зубами скрипит. Кому дочь родная, кому свет ясный, который раз в поколение выпадает, да не в каждый край одаривается, а кому дурман непреодолимый. Охота великая и сладость. И близко подходить не надо. Если сильна мерзость, будет дочь твою издалека вожделеть, свет ее тянуть на себя. И ни порчу не найдешь, ни упыря не сочтешь, пока дочери не лишишься!

— Подожди, — прошептал Андрей. — Как это не лишишься? Все же хорошо… Наладилось вроде… Завтра день рождения у Нюськи…

— Наладилось, — передразнил отца Дим Димыч. — Ты доживи еще до дня рождения. Хотя вот тебе и ответ. Завтра день Лели и Лады[4]. Вот чей отблеск может сиять на твоей дочери. Я еще удивляюсь, как упыри со всей округи не слетелись. Хотя, может, он один и остался…

— Кто он? — прошептал Андрей.

— Никто не скажет, — вздохнул Дим Димыч. — Кто хочешь. Сосед. Жена твоя. Я. Ты сам, если память твоя перерывы лепит. Рыбак, что от реки идет и глаз на твою дочь положит. Бабка, что дорогу перешла и взгляд косой кинула. Неизвестно. Только тянется нитка в черную бездну, а разматывается-то не катушка, а дочка твоя. Этой ночью вся нечисть силу имеет. Так что… Приглядывай за своим брауни. Это ведь он ниточку-то от твоей дочери придержал, не дает ей разматываться, он.

— А если бы его не было? — мрачно спросил Андрей.

— Тебе честно сказать? — поднялся на ноги Дим Димыч. — Сейчас бы я вот тут рядом дом рыл. И колодец. Хотя колодец не нужен. Водопровод же есть? А вот волынки у меня нет. Да уж, наслышан. Так что — толку от меня и не было бы, даже если учесть, что смерть-то мне не грозила бы. Очень плохая примета убить домового. Даже для упыря. Даже если он все поставил на твою дочь. Всю свою гниль напряг!

— А что делать если… — прошептал Андрей. — Если… что-то оборвется?

— Старайся, чтобы не оборвалось, — буркнул Дим Димыч и стал спускать с лестницы. Обернулся уже внизу. — Один способ есть. Еще мой отец меня учил. Лет триста тому назад, если не раньше. Если все пропало, делай невозможное, не ошибешься.

Вечером снова подползла боль.

Встала горбатой черной тенью в углу. Растопырила кривые пальцы и замерла, словно изготовилась к прыжку. Но за окном загудела волынка, и тень стала таять, пока не обратилось пятном на обоях.

Андрей проснулся от крика Нюськи. За стеной дома слышался треск. Ирина метнулась наверх, а Андрей выскочил на улицу. Домик брауни горел. Он сам лежал в двух шагах от крыльца. Андрей подскочил к дому, увидел разодранную в клочья волынку, бледного, с выступившей на лице кровью брауни, оттащил его в сторону, бросился к колодцу, плеснул воды на округлое лицо, на усы, на торчащие уши, на скулы, на щетку черных волос.

— Нюська задыхается! — закричала в окно Ирина. — У нее следы пальцев на горле!

— Толс[5], - вдруг подал голос брауни, сел, вытер рукавом с лица кровь, посмотрел мутными глазами на отца и повторил: — Толс.

— Что делать? — прохрипел Андрей.

— Гриена[6], - сказал брауни. — Гриена.

И вдруг вскочил на ноги и побежал к дому.

Он влетел на кухню маленьким вихрем, один за другим начал раздирать, отворять шкафы, разбрасывать кастрюли и сковороды, пока не выдернул откуда-то с дальнего угла деревянное сито-решето и побежал с ним по ступеням наверх, и Андрей не мог успеть за ним. Наверху Нюська с бледным лицом, без слез, но с болью в глазах судорожно пыталась вдохнуть, и мать обливала ее собственными слезами. Но брауни подставлял сито под слезы Нюськи, и что-то бормотал, и тыкал пальцем в свои глаза, и расчерчивал слезы на своих щеках, и наконец из наполненных мукой глаз дочери выкатились две слезинки, и брауни кубарем покатился вниз по лестнице, и Андрей тоже побежал за ним.

Где-то в отдалении уже слышалась сирена пожарных машин, и, кажется, кто-то бежал по улице, гремели ведра, мелькали какие-то тени, а брауни у колодца бил ладонями по краю сита, резал их в кровь, а потом наполнял сито водой. Подхватывал его и бежал. Вода выливалась через два-три шага, брауни возвращался и показывал жестами Андрею — лей воду в сито. И Андрей лил, и брауни снова пробегал несколько шагов и возвращался обратно с пустым ситом. И Андрей снова наполнял его, крутил ворот и наполнял, не обращая внимания на подставленные кем-то ведра. Трещал забор под колесами пожарной машины. Неслись крики:

— Дом пролейте, чтобы не занялось! Будку потом! Хрен с ней! Мальца держите с решетом! Ведро отнимите у хозяина! Обезумел!

Ладони брауни сжимали сито так крепко, что кровь текла из его ладоней, заливала плетение. И он проходил с каждым разом все дальше и дальше, но вода вытекала, и он снова возвращался.

— Подожди, — остановил его Андрей, и шатающийся от изнеможения брауни, жмурясь от света фар, посмотрел на сито, которое он держал в руках, на окровавленные ладони, на свисающие с сита капли крови, и понял. Пробормотал что-то неразборчивое и быстрое, крутанул сито между ладонями, перевернул и начал размазывать по нему кровь.

— Быстрее, быстрее, — хрипел Андрей и тоже рвал края собственных ладоней зубами, а брауни продолжал размазывать, пока дно сита не обратилась в кровавое матовое зеркало. И тогда он прижал его к груди, обмяк и закрыл глаза.

Андрей наполнил сито водой.