Сито

Сергей Малицкий

Сито

Боль подползла незаметно.

Подползла.

Ползла.

Зла.

Зло.

Сначала она стучалась в окно. Потом висела на занавесках. Сидела на тумбочке. Дышала в висок. А в середине зимы раскрыла ладошки и показала пальчики, каждый из которых отливал никелем, как лезвия на отцовском ноже. Точилка, отвертка, ножнички, штопор, шило, открывашка, еще что-то. Она долго рассматривала ужасные инструменты, цокала языком, облизывала тонкие бледные губы, пока не выбрала штопор. Затем радостно засопела, подсела ближе, наклонилась и, капая слюной на горячий Нюськин лоб, стала вкручивать штопор ей в висок.

— Мама! — заплакала Нюська.

Андрей приезжал с работы усталый, разувался, быстро мыл руки и, спросив мать: «ну как она», — бежал на второй этаж, чтобы пощекотать Нюську колючим подбородком, посмотреть ее рисунки, застегнуть крохотное самодельное платьице на фарфоровой кукле, подложить дочери под спину подушку и, может быть, даже полистать вместе с ней книжку. А на тумбочке в ряд коробки и коробочки, пузырьки и листочки, баночки, карандашные крестики и мелкие буквы. Винпоцетин… Триамтерен… Гидрохлоротиазид… Долусумин…

— Ну как ты?

— Хорошо.

Голос слабый, под глазами тени, но в глазах радость.

— Что там, пап?

— Сосед приходил, — улыбнулся Андрей. — Опять уговаривал продать наш дом.

— Зачем ему? — прошептала Нюська.

— Река, — пожал плечами Андрей. — Высокий берег. Простор. Нравится. Хорошие деньги предлагал.

— Ты согласился?

— Конечно нет, — прошептал Андрей. — Нам тоже нужен высокий берег и простор. На что тогда ты будешь смотреть в окно?

— А как же моя просьба?

— Вот ведь… — нахмурился Андрей и обернулся. — Ир! Почтальон был?

— В обед еще, — донеслось снизу. — Каждый полдень эту макулатуру разносит!

— Так делись!

Пачка рекламных буклетов, цветных газеток и листовок легла на одеяло. Мебель, косметика, пицца, окна, эпиляция, электроника, садовый инструмент, удобрения, недвижимость. Ничего интересного.

— Вот! — Нюська вытащила глянцевый журнал. — Здесь!

— Дочь… — Андрей в замешательстве взъерошил выгоревшие вихры. — Ты видишь, какие тут цены? И это все только первый взнос. Это ж не собаку завезти.

— У меня аллергия на шерсть, — сказала Нюська. — И есть у нас собака. Джек у дома привязан. Ты забыл? А домовой не собака. Он как человек. Восемнадцатая страница. Читай.

— Ну что тут? — Андрей зашелестел журналом. — Еще дороже. Почему я не домовой? А то все моторы, колеса, ключи, домкраты… Жил бы где-нибудь за печкой и получал такие деньги. Красота!

— Ниже, — попросила дочь. — Видишь? Бесплатно. По обмену.

— Хочешь на меня обменять? — усмехнулся Андрей.

— Нет, — Нюська попыталась улыбнуться, но не смогла, боль выбралась из-за занавески и кривлялась на стуле за спиной отца. — Не на тебя. Просто. А вдруг?

Ночью Андрей и Ирина сидели на кухне и прислушивались, не сменится ли неровное дыхание наверху детским плачем.

— Одно и то же, — вздыхала Ирина. — У вас родничок в три месяца закрылся. Нет, говорю, все было в порядке. Вот карта. Вы что-то не пролечили. Да все мы пролечили. Все обследования прошли. Вот снимки, вот анализы. Нет ничего. Восемь лет прожили, на девятый навалилось. Проверьте на порчу. Проверяли. На колдовство. Весь дом оберегами завесили. Никакого толку. Боль есть, а причины нет. Еще год такой жизни — посадим и печень, и селезенку, и почки ребенку.

— Может быть, и в самом деле переехать? — Андрей сдавливал пальцами край стола. — Сосед хорошие деньги предлагает. И на дом хватит в хорошем месте, и на лечение останется. Лет пять смогу не работать, буду рядом с дочерью.

— А потом? — Ирина начала раскачиваться с закрытыми глазами. Ребенка на руках нет, а она раскачивается. Себя, что ли, укачивает?

Андрей не ответил, не нашел нужных слов. Впрочем, ненужных тоже не было.

— Выписать, что ли, этого домового? — спросил после долгого молчания.

— Потом ведь не прогонишь, — отозвалась Ирина. — А захочешь удержать — не удержишь. В поселке в восьми хозяйствах домовые. Я уж банников и овинных не считаю. Так вот, в шести — не видно, не слышно, а в двух — беда. Пьют, дерутся, кур гоняют.

— У нас нету кур! — оживился Андрей. — К тому же там хозяева такие. Пьют и дерутся. Зато в шести других домах тишь да гладь. И дети не болеют.

— Тогда, может, лучше к этим сходить? — спросила Ирина. — Попросить на время?

— Брось, — опустил голову, уперся лбом в столешницу Андрей. — Я с этого и начал. Они не хозяева своим домовым. Кошку и то не удержишь, а ты про домового. Куда хочет, туда и пойдет. Этот тайный народ — сложная публика. Возьми хоть лешего. Впрочем, ну его, пьянь лесную, ведьм возьми! Сколько их у нас? Три? Пройди мимо, попробуй только подумать, что она ведьма! Шума не разгребешь потом неделю. А как спрашивается, еще ее называть? У нее ж хвост!

— Что делать-то будем? — прошептала Ирина. Глаза ее были сухи.

— Я уже позвонил, — сказал Андрей устало. — Сказали, что шансов мало, но они есть. Послезавтра приедет агент, посмотрит наши условия и даст ответ. Я буду дома.

— Тогда я хоть отдохну, в магазин схожу, — прошептала мать. — В обед самое тяжелое время. Хоть на руки бери.

Агентом по домовым оказался домовой. Маленький, ростом меньше метра, он словно застрял между карликом и взрослым. Для карлика был слишком складен, для взрослого — головастый. На его черной визитке золотом было вычеканено много мелких букв и девять крупных — «Митундрий», но называть он себя попросил почему-то Дим Димычем. Агент приехал на детском автомобильчике с парой дополнительных аккумуляторов на пассажирском сиденье. Свесил ноги, выудил из-под сиденья резиновые сапоги и, сунув в них ноги вместе с ботинками, потащил из бардачка электрический шнур. В маленьком дорогом костюмчике, строгой рубашке и черном галстуке выглядел как ребенок на карнавале в костюме мытаря, но голос имел низкий, как у простуженного мужика.

— Хозяин! — пробасил Дим Димыч. — Где хозяин? Есть розеточка? Надо подпитаться, грязно у вас, завяз, пришлось посадить аккумуляторы.

— Сейчас, — выскочила на крыльцо Ирина, которая удержалась от прогулки ради важного визита. — Сюда! Вот сюда втыкайте!

— Отлично, — кивнул Дим Димыч. — Где хозяин-то?

— С дочерью, — улыбнулась Ирина. — Он сейчас. Зайдете?

— В последнюю очередь, — махнул рукой Дим Димыч. — Сначала осмотрим периметр.

Весеннюю глину Дим Димыч месил долго. Оборачивался, поглядывал на хозяина дома, который шагал за ним неотступно, но вопросов не задавал. Подергал штакетник на границе участка с соседом, постоял у поленницы дров, заглянул в баньку, в сарай. Понюхал компостную кучу. Погладил Джека, который несказанно удивился подобной наглости. Сунул нос в почтовый ящик, прикрученный к калитке, неодобрительно помотал головой и присел на крыльцо.

— Вот что, — пробасил он, разминая в руках сигарету. — Шансов, я прямо скажу, немного. Плюс у вас только один — Ока. Вид красивый. За рекой лес. Значит, орехи, ягода, грибы. В реке — рыба. Русалки опять же, прости господи. Дом, вроде бы, тоже неплохой. Но уж больно новый.

— Десять лет ему уже, — заметил Андрей. — Вот этими руками построил.

— Молодец, — щелкнул зажигалкой Дим Димыч. — Но место не намолено. Понимаешь, домовой он… как гриб. Ему корни нужны. Корни деревьев. Мхи. Старина. Он ею дышит, понимаешь?

— Корни будут, — пообещал Андрей. — Принесу, посажу деревья. Мхи… Берег известковый, поверх извести — валуны попадаются. Полно и с мхами. Обеспечу. Что еще надо?

— Да ничего… — махнул рукой Дим Димыч. — Ладно, домовой у вас вряд ли будет, но я должен все выполнить по инструкции. Слушай и запоминай. Первое — он делает то, что хочет. Заговаривать с ним нельзя, трогать его нельзя, деньги ему платить нельзя, подарки дарить нельзя. Даже тряпочку какую. Обидится и уйдет. Или напакостит. Потом все равно уйдет.

— А что же с ним можно делать? — не понял Андрей.

— Терпеть его можно, — объяснил Дим Димыч. — Он будет терпеть вас, если будет, а вы будете терпеть его. Единственно, что требуется сверх того — раз в день стакан молока, лучше парного, но как выйдет, и лепешку. Бездрожжевую! Но в руки не давать и в домик ему не пихать. Вот, на крыльце оставлять, он сам возьмет.

— У нас нет для него домика, — растерялся Андрей.

— Будет, — пообещал Дим Димыч. — Вот, доски лежат, кирпич вижу. Бревна. Баньку хотели перебирать? Забудьте про баньку. Будет дом. Ты не суетись, главное. Пропадет что — не волнуйся. Запомни, домовые не воруют, они берут. Иногда возвращают, иногда нет. Мой тебе совет, если случится чудо и это дело выгорит, лучший способ сойтись с домовым характерами — не замечать его. Совсем. Даже если он тебе на шею сядет — не замечай. И все будет хорошо. Но стакан молока и лепешку — будь добр.

— А как же деньги? — не понял Андрей. — Я видел, там везде такие суммы…

— Это не по нашей системе, — отмахнулся Дим Димыч. — Но если хочешь знать, то домовые — почти такие же люди. Как и прочая нечисть. Так ведь раньше говорили?

— Ну да, — погрустнел Андрей. — Избирательные права, профсоюз, Гринпис, прописка.

— Нет у домовых никакой прописки, — хмыкнул Дим Димыч. — Живут где хотят. А вот пенсия им полагается. Но это пока не твой случай. И поверь мне, приятель, если домовой где-то захочет жить, то это хорошее место.

— А здесь хорошее место? — спросил Андрей.

— Здесь? — плюнул на палец и притушил сигарету Дим Димыч. — Дерьмовое. Вот вид только. Никаких шансов. Пошли в дом.

— Зачем же в дом? — помрачнел Андрей. — Если никаких шансов?

— Инструкция, — развел маленькими ручками Дим Димыч. — Пошли.

Он скинул сапоги и потопал внутрь дома. Заглянул на кухню, хлопнул дверью холодильника. Спустил воду в сортире, попил из крана в ванной комнате. Провел пальцами по корешкам книг на стеллажах в гостиной и ступил на лестницу. Ступил и замер. Окаменел. Даже галстук начал распускать на груди. Удивленно оглянулся на Андрея, спросил шепотом:

— Что это у вас светится наверху?

— Свет? — пощелкал выключателем Андрей.

— Нда, — вздохнул Дим Димыч и заскрипел по ступеням наверх. Бледная, замученная, исхудавшая Нюська спала на руках у матери. Та сидела на краю кровати и смотрела заплаканными, но уже просохшими глазами на маленького человека в дверях детской. Руки и ноги Нюськи свисали веревочными концами.

— Вот так, значит, — кашлянул Дим Димыч и едва ли не со слезой оглянулся на Андрея. — Что ж ты, хрен тебя в грядку, тут устроил? Да как же… Ладно… Будет вам домовой. Через неделю. Не сомневайтесь. Обеспечу.

— Кто-то вроде вас? — растерялся Андрей.

— Какой же я домовой? — не понял Дим Димыч. — Обижаешь. Ты кто? Механик? Судя по дому, хороший механик. А я чиновник. А домовой — это состояние нутра. Понял? А я… Выкрест, можно сказать. В каком-то смысле.

— Больно? — Ирина смотрела на Нюську с укором. Хотела посмотреть с сочувствием, которое поднималось выше горла, давило на выплаканные глаза, а получалось с укором. — Это только боль. Нет никакой мерзости. Есть просто боль. Ты ее просто так видишь. Где она сейчас?

— На шкафу, — прошептала Нюська.

Ирина оглянулась. Боль и в самом деле сидела на шкафу, свесив грязные ноги, и точила коготки. Сейчас, действие таблетки ослабнет, и она начнет вонзать эти коготки в Нюськины виски. Но мать боли не видит. Ей кажется, что Нюська бредит. Может быть, она и в самом деле бредит?

— Понимаешь, — Ирина подыскивала слова. — Так вышло. Тебе она представляется грязной и злой девчонкой. Я говорила с врачом. Она сказала, что если бы ты думала, к примеру, о змее, то твоя боль представилась бы тебе змеей. Это персонификация. Ты хочешь отделить боль от себя, а не представив ее, отделить сложно. Понимаешь?

— Нет, — захотела мотнуть головой Нюська, но замерла от стонущей боли в затылке. И змея, которая свилась кольцами на шкафу, довольно зашипела.

— Нет, — повторила Нюська. — Она не часть меня. Она — отдельно!

— Подожди! — вскочила Ирина, привлеченная шумом за окном. — Кто-то приехал.

У калитки стоял шотландец. Он был маленьким, ростом даже меньше Дим Димыча, который и привез его на своей машинке, но ничем не отличался от шотландца. На голову его была надета шапка-беретка с вороньим или черным куриным пером в ней. Под шапкой имелось округлое лицо с выдающимися вперед скулами, дугами бровей и подбородком. Уши торчали в стороны, как им и полагалось, нос был прямым и смотрел вперед и вниз. Усы в этом смысле следовали направлению ушей. Под подбородком на фоне белой сорочки чернела бабочка галстука. Ниже начинался черный жилет, перекрещенный полосой пледа или платка, закрепленного на плече сверкающей заколкой. Еще ниже имелся пояс, свисающий с пояса кошель и точно между поясом и острыми сухими коленями — клетчатый в складку килт. Чуть ниже имелись гольфы и башмаки со стальными пряжками.

— Вот, — пропыхтел Дим Димыч, вытаскивая на середину двора тяжелый чемодан, перетянутый ремнями и застежками. — Заказ прибыл.

— Почему он такой нарядный? — прошептала Ирина, которая замерла на крыльце.

— Шотландец, — пожал плечами Дим Димыч. — Брауни по-ихнему. Говорят, интересный экземпляр, но я ни бельмеса по-шотландски, он ничего по-русски. Я даже имени его не знаю.

— И как же с ним говорить? — спросила Ирина.

— Только этого еще не хватало, — вытер пот со лба Дим Димыч. — Ни говорить, ни называть, ничего. Я предупреждал. Его нет.

— Что, и смотреть на него нельзя? — спросила Ирина.

— Да хоть обсмотрись, — вздохнул Дим Димыч, — ну ладно, я поехал. Кажется, ему здесь нравится. Скажите, что вы его берете.

— Что сказать? — не поняла Ирина. — Да и мужа нет, вы же с ним договаривались?

— Какая разница? — топнул Дим Димыч. — Он не вам будет служить, а этому дому. Ну так и говорите от имени дома. Скажите что-нибудь. Ну, не знаю… — почесал затылок агент. — Скажите о’кей, что ли.

— О’кей! — выдохнула, почти простонала в открытое окно Нюська.