Смертию смерть поправ

ЛЕНТОЧКА И в музыкальную школу тоже ты меня сегодня поведешь?

СТАРИК кивает.

ЛЕНТОЧКА Это здорово. Слушай, дядя Ника, я хочу у тебя спросить, честно ли я поступила. Вот слушай. Наша Нина Константиновна заболела, и пришла вести уроки другая, которая нашего класса совсем не знает, и на практике. Вот, горячо очень, дядя Ник. Вот. Ирка Кроф кинула голубя, а учительница повернулась, и говорит, что это Глеб, и пусть идет сейчас же к директору, а я-то видела, что это не Глеб, а Кроф, а учительница еще и говорит, кто дежурный сегодня, я говорю, что я, так она сказала, чтобы я проследила, как Глеб Волков пойдет к директору, чтобы я его отвела. Мы встали и пошли, потому что она и слушать ничего не захотела, что это не Глеб. По дороге мы, конечно, Кроф дали как следует, и она даже не пискнула, а вообще-то пискля. Вот. Дальше. Дальше я вывела Глеба в коридор, а потом заперла его в уборную к мальчишкам, чтобы его никто не видел, а сама вернулась и сказала, что отвела его к директору. Понимаешь? Ну, а Глеб-то там сидит, выйти не может, я же его заперла, понимаешь? Я попросилась выйти, она меня выпустила, я пошла и выпустила Глеба, а потом пришла и села, а потом и он входит, тоскливый такой, я чуть не умерла от смеха. Училка его спрашивает, ну, что? А он печально так говорит, на первый раз простили, а потом сказали, что выгонят из школы. И сам чуть не плачет. А тут Ирка Кроф встает и своим тоненьким голоском говорит, что это она голубя кинула, и что Волков совсем не виноват, понимаешь. Учительница покраснела-покраснела, и сказала, что уроки окончены, потому что звонок. Дядя Ника, скажи, я ведь честно поступила, а?

СТАРИК кивает головой, что да, по его мнению, честно.

ЛЕНТОЧКА Слушай, дядя Ника, а если из школы придут, ты скажи, ладно, маме и бабушке, что я поступила честно, а то я боюсь очень.

СТАРИК кивает головой, что уж конечно, скажет.

53.

Они идут, СТАРИК и ЛЕНТОЧКА, по улице их города. Впереди регулировщик разгоняет машины на перекрестке, их толкают встречные, и они толкают встречных, когда заглядятся на что-нибудь, или когда остановятся неожиданно посреди движения, чтобы Ленточка могла наиболее вразумительно проиграть СТАРИКУ сценки из своей чудной жизни. А СТАРИК с такой огромной серьезностью слушает ее, так ему ДЕЙСТВИТЕЛЬНО интересно, что он растопыривает даже руки, чтобы кто-нибудь не помешал его Ленточке строить рожи. Мимо бегут машины по своим делам, — нормальная городская жизнь. Потом они идут дальше, и авоська с пузырьками позвякивает между ними, и солнце играет в стекле, живое и разное, чтобы потом сразу остановиться.

54.

Белое неподвижное солнце висит над пустым белым городом. Пустые белые улицы, белые мертвые дома, неподвижные, немые. Этажи с темными пустыми глазницами напоминают пустоту проемов между известкои, белой мокрой известкой, между нарами в белом бараке.

Город — белый неподвижный барак большого лагеря, который есть жизнь.

Слышны шаги, гулкие шаги по тишине.

И вот из правого проулка появляется ОН (наш старик средних лет в милицейской форме). ОН странно и смешно вышагивает, помахивая в такт обломком бамбуковой палки, вместо милицейского жезла. Заиграла веселая идиотская музыка, и ОН встал на пустом перекрестке, и поднял в пустом белом городе обломок бамбуковой палки черного цвета. И по его команде забегали, засуетились по улицам, переулкам, почти натыкаясь друг на друга, оставляя следы шин на мостовой, одинаковые крытые машины; они знают свою дорогу и свой ритм и скорость, каждая из них едет по очень важным своим делам, тормозит, стоит, трогается, и так много раз, много раз, много раз.

А на перекрестке стоит веселый ОН. ОН регулирует это движение, поднимает руки вверх, потом разводит в стороны, потом опускает вниз, по швам. Играет идиотская музыка, и ОН замечательно счастлив. Это должно вызвать смех.

55.

Потом закричат тормоза со всех сторон.

ОН стоит в центре тихих машин, которые окружили его кольцом, многими-многими дверцами сзади, долгой и тихой неподвижностью. И вот эти дверцы распахиваются по очереди в тишине, нелепо машут крыльями каких-то насекомых, качаются ставнями на ветру, открывают за собой тихую темноту.

В одном таком проеме покажется старая женщина, сухая, с белыми патлами. Она опустит ноги из кузова, покачивая ими. Она смотрит на НЕГО, на СТАРИКА, на НАС. Она видит нас. Это жена старика. Она говорит, устало и тускло: Ника, слышишь, Ника, на меня сегодня кричали, Ника, громко кричали, Ника.

56.

А веселый ОН взглянул на жену, сказал ей, прокричал ей: НИЧЕГО, НИЧЕГО, НИЧЕГО, ВСЕ ОБОЙДЕТСЯ.

И побежал-поскакал по кругу машин под веселую идиотскую музыку.

ОН кричит жене: Мне надо вот перекресток разгрузить, пробка образовалась, не видишь разве.

И ОН бегает от машины к машине, и захлопывает тихие двери, и, машины убегают в сторону.

Вот он заталкивает молча, хрипя, свою жену в машину, чтобы иметь возможность захлопнуть и эти двери, чтобы махнуть рукой — пожалте, путь свободен.

Его жена цепляется, царапается, отбивается, кричит, а кто будет следующий, кто следующий?

И ОН, сопя, заталкивает ее все же в машину, и машина уползает криво, оставляя следы шин на белой мостовой.

Белый неподвижный город, белое солнце над головой.

57.

Старик стоит у аптечной стойки, перед ним строй блестящих пузырьков, и счет, который ведет седой АПТЕКАРЬ, счет, сопровождаемый ударом стекла о стекло, — солдатик-пузырек становится в строй.

АПТЕКАРЬ Итак, всего сорок четыре, если округлим и грубо разделим, то получается, так, триста шестьдесят разделить на сорок, получим девять, ИТАК, — один пузырек на девять дней, а?

СТАРИК кивает головой.

АПТЕКАРЬ На сколько больше, чем в прошлом году?

СТАРИК отставляет от общей кучи семь пузырьков.

АПТЕКАРЬ Ну, это еще не так страшно, а?

СТАРИК Согласен, что это совсем не страшно, разве может быть страшно, что-нибудь страшно вообще, человеку, который сумел стать стариком?

СТАРИКУ нравится этот АПТЕКАРЬ, нравится его доброта и очки, нравится, что рядом с ним стоят прекрасные молодые девушки-аптекарши, нравится, что АПТЕКАРЬ поглядывает на них с удовольствием.

АПТЕКАРЬ Уважаемые покупатели (и покупатели остановились).

Я прошу приветствовать одного из наших старейших клиентов в день его появления на свет.

СТАРИК улыбается и кланяется, люди хлопают ему, и покупают лекарство. И вот выходит из тайной двери до невозможности распрекрасная девица-аптекарша, и несет она в колбе разведенный спирт, и старый аптекарь разливает его в пузырьки, которые принес СТАРИК, и каждый, кто хочет, подходит и пьет, и бьет пузырек на счастье.

58.

СТАРИК входит в свою комнату. Раздевает плащ и вешает его на дверь, где пальто и другое, где старый черный зонт. Вот он лезет в карман плаща, достает оттуда маленькую картонную коробку, в которой лента. О-о, совсем новая лента, и он с трудом ее достал, обходил много магазинов, ты должна это оценить, старая машинка, должна оценить, а, или не должна, или тебе наплевать на все, а? Старое кресло, пусть на тебе повисит НАШ Пиджак, а?

Слушайте, книги, у нас на углу ловкий регулировщик, о, он делает лихую зарядку, почти такую, над которой вы смеетесь по утрам, книги. Немного красного вина в стакан, немного воды, и таблетки вот из этой красивой пачки, чтобы не очень болела голова, смешно, не правда ли, ТАБЛЕТКИ ОТ ГОЛОВНОЙ БОЛИ! Скоро мы будем иметь таблетки от всех забот, но мы, окно и двор, к счастью, не доживем до сих времен. СТАРИК бродит по комнате, говорит себе или это, или что-то другое, чего мы не знаем, но что знают вещи, около которых он бродит, которые трогает, запах которых вбирает, с которыми молчит.

Он меняет ленту у машинки, делает это с удовольствием, потому что еще жив, потому что приятно видеть на белой бумаге черные-черные буквы, которые складываются в слова, самоуверенные слова, слова, совсем как взрослые люди, решившие, что они знают нечто. А что знают люди? Как долго верны их знания? Что-то такое думает СТАРИК, а может, совсем другое, но пальцы его меняют ленту в машинке, возможно, он думает, как бы их не запачкать, и все.

Он слышит стук в дверь, но головы не поворачивает, и это разумно, потому что крикнуть, войти или нет, он не может, так чего же болтать головой, которая так устала болтаться вверх и вниз однажды и навсегда.

В дверь входит Ленточка, в руках у нее ноты, а на роже виноватый вид, который она сотворила перед входом, так как знает, что ей все равно разрешат.

ЛЕНТОЧКА Дядя Ника, может сегодня мне не мешать тебе, а?

Но СТАРИК даже не шевельнулся на эти козни. И тогда Ленточка прошла к пианино, открыла крышку и положила ноты, а сама села в старое кресло, села и ждет.

СТАРИК достал вату, засовывает себе в уши, и все это спокойно, так уже было много раз, они уж не замечают иронии этой сцены. Потом СТАРИК берет машинку, под мышкой зажал несколько листов бумаги, пошел к дверям.

59.

Там в коридоре толкнул ногой соседскую дверь, поставил машинку на стол, где тетради нашей Ленточки, сел и стал закручивать в валик белый лист бумаги. Из его комнаты доносятся музыкальные упражнения.

СТАРИК поплотнее прижал вату, прикрыл дверь, стало тише.

СТАРИК опять закурил.

60.

Стукает машинка, иногда глухо пробивается музыка Ленточки. «Ты знаешь, старушка, аптекарь не очень шутил сегодня. Я, если б мог, сказал бы ему очень теплые слова, но что я могу поделать, а? Я глупо улыбаюсь или глупо киваю головой, или глупо и гордо креплюсь, чтобы не заплакать. Прошу тебя, старушка, подольше будь здоровой и не глупи, ладно, а то что же я буду делать без тебя, прекрасный мой собеседник, потому что молчишь и только иногда позвякиваешь звоночком, что тебе интересно, и никогда, никогда не рассказываешь своих бед, а только слушаешь, да помогаешь постичь чужие? Я все хотел спросить тебя, не знаешь ли ты, кто это неустанно, без моего участия, показывает мне мою жизнь?

О, только не говори мне, что это память, что это — воспоминания, ведь сказать так, это все равно, что не сказать ничего, ведь тогда надо спросить вновь: а кто эти люди, — мои воспоминания? Кто они!.. Ты знаешь, мой отец был священник, о не звони, не звени, потерпи немного. Он умер, когда мне было пятнадцать, я — учился тогда в гимназии. Но не в этом дело. Дело в том, старушка, что потом я был рад, что он умер, что я могу скрыть, кто был мой отец, когда меня об этом спрашивали. И я скрыл. Я сам, да и никто, пожалуй, не скажет мне, ЗАЧЕМ я это сделал, разве кто-нибудь понуждал меня? Я скрыл, хотя никого никогда, кроме жены своей, я не любил так, как отца. Я придумывал себе массу оправданий, и они иногда утешали меня, ведь было много обстоятельств, на которые каждый мог валить, что хотел, эти оправдания иногда, повторяю, утешали меня.

Но разве сейчас, когда скоро срок отпуска кончается, разве сейчас, да и всегда, если уж говорить прямо, разве Я могу оправдать себя, Я, который не имеет детей, и может быть счастлив, потому что мои сыновья могли бы отречься от меня, забыть мой запах, мой голос, как с радостью забывал Я. У них ведь к этому же была бы масса обстоятельств, которые могли бы их оправдать?

Но у нас не было детей, старушка, вначале мы думали, что рано, а потом уже пришло поздно.

Ленточка недавно сказала мне, вы не знаете, взрослые, ой, не знаете, как мы, маленькие тоскуем и болеем без дедушек. Напечатай им, дядя Ника, чтобы они никогда не отбирали у нас дедушек. Как тебе нравится, а, старушка? Как тебе это нравится?»

61.

В дверях комнаты, которые тихо открылись, стала и стоит у притолоки жена СТАРИКА, женщина тридцати лет, усталая и горькая, как в машине — тихой машине, где дверцы хлопали ставнями в безветрие.

Она приходит к СТАРИКУ часто, посидеть, или вновь сказать те же слова, что и тридцать лет назад; СТАРИК боится ее приходов и вместе с тем тоскует, если ее нет долго.

62.

Женщина, ЖЕНА, та, которая спит и сопит рядом, которая гладит тебя в ночном крике по лицу, ЖЕНА, женщина, которая родит тебе человечка, который будет искать у тебя ВЕЛИКОЙ ЗАЩИТЫ, а твое сердце будет иметь радость тоски и боли за иного, кроме себя, так вот, пойми, что женщина, ЖЕНА пришла, не раздеваясь, с сухим, больным лицом опустилась на стул, который вместе покупали, у двери, которую вместе открывали и закрывали много-много раз, к которой прислонялись много раз, скрип которой известен, как и скрип сердца рядом; там, у двери, ОНА села на стул.

63.

Женщина сидит на стуле, и становится ясным, что вся долгая неподвижность, которую имеет комната, кресло, барак и СТАРИК, — это нелепая суетня, мелкая суетня, в сравнении с длительностью и неподвижностью, которую узнала женщина, ее руки, словно их уже отрубили и положили просто так, пристроили на время между колен, — так они одиноки и никчемны.

В лице женщины есть ясность и покой, словно она знает уже все, что будет, словно вот скажет, как сказал однажды давно другой: ОДИН ИЗ ВАС ПРЕДАСТ МЕНЯ. И даже радость какая-то есть в ее лице, оттого, что знает такое про людей, вот узнала, а не умерла, смогла остаться жить.

64.

СТАРИК смотрит на свою умершую жену, пугается, как всегда, и вместе с тем уж очень рад, очень рад встрече.

СТАРИК встает из-за стола, отходит в угол и видит, жадно видит, как эта комната соседей стала ЕГО комнатой, как вот стоит их закрытое пианино, а звук упражнений все же доносится откуда-то.

65.

А вот уж ОН и сам, такой, каким он был в тридцать семь лет, сидит и стучит на машинке, рукава так же лихо завернуты на два оборота манжет, в углу рта дымится сигарета. Он печатает увлеченно.

ЕГО ЖЕНА, которая сидит на стуле, сразу у дверей, и голова прямой шеей вошла в стену, ЕГО ЖЕНА слушает, как ОН печатает на машинке и только помахал рукой сразу, как она вошла, чтобы не мешала. И она села тогда.

ЖЕНА Ты все печатаешь, Ника, все печатаешь.

ОН ласково машет ей рукой, чтобы не мешала.

ЖЕНА Хорошо, я не буду тебе мешать. Это смешно, Ника, но мне почему-то вдруг стало очень жалко тебя, мой Ника, ведь ты совсем ничего не умеешь делать, и вообще.

ОНА смотрит на него, а руки так и лежат сами по себе.

ОН (печатает) Понимаешь, мне надо срочно сдать отчет, я сейчас быстро кончу и отнесу его, а потом ты мне расскажешь, что это вдруг тебе стало меня жалко, и почему у тебя такой грустный голос.

Все это ОН говорит, а сам встает, поворачивается, надевает пиджак, который висит на кресле, ведь его туда повесил старик, гасит сигарету, сворачивает рукопись, ЗАМЕЧАЕТ свою жену.