Хомяк и другие

Сначала он свистел. Ну, как все щенки посвистывают, когда что-то хотят — или от нетерпения. И ему говорили: «Марк, ты не свисти, ты объясни толком». И он мало-помалу научился объяснять толком.

«Пойдём гулять», — всё понятно. — «Надевай ботинки, вот эту куртку… да не эту, а вот эту, в той ты на работу ходишь, туда собак не берут. Поводок возьми. Вот он. Ошейник надевай на меня», — покажет носом, порадуется ушами, подставит шею — лизнёт, если всё верно поняли.

Самый высокий класс — это когда хочется, чтобы угостили чем-нибудь вкусным. Тут Марк делается выразительным, как артист в кино. Доходчиво показывает: без вон той колбасы он прямо здесь и сейчас зачахнет и помрёт с горя и с голоду. Но кусочек хлеба его не спасёт. И собачий сухарь не спасёт. А спасёт только колбаса, причём — лучше вся, какая есть, потому что одного ломтика может и не хватить.

Если ему в это время сказать: «Как тебе не стыдно, Марк, ты ведь только что миску овсянки с фаршем уплёл?» — Марк стыдится носом и усами с ужасной силой. И показывает, что овсянка — сама по себе, а колбаса — сама по себе. И вообще, что колбаса — вредное вещество, плохо действует на бедный собачий нюх и прямо-таки заставляет попрошайничать и вести себя нехорошо.

Марк знает три языка — собачий, кошачий и человеческий; собачий он сроду знал, человеческий постепенно выучил, а третий, кошачий, у него хромает, но кое-какое понимание есть. В общем, Марк может разговаривать с кем угодно на его собственном языке; у людей это называется «полиглот».

А вот Тимошу, серую кошку с рыжим кантиком на воротнике и ярко-рыжим пятном на пузике, никто чужим языкам не учил — она сама, как только поселилась в доме, всех принялась учить кошачьему.

Марк кошек очень любит и кошачий язык изучает внимательно. Когда мурлычут и бодают в щёку — это добрые слова. Когда смотрят в сторону и катают шарик или пуговицу — играть зовут. А вот плохие слова, грубые, на кошачьем языке — это «псс-сса!» и «фффыр!» Брань. Если уж кошка сказала такое слово — береги нос, а то уколют в него когтями.

Но конкретно Тимоша говорит ещё одно слово: «еда». На кошачьем языке звучит так: «мява».

Подходит к холодильнику и выговаривает: «Мява! Мя-а-ва!» — очень понятно. Или сунет нос в пакет, принесенный из магазина: «Мява?» Этому слову она обучила всех людей в доме. И впрямь, ведь каждый раз говорить «кошачий корм» слишком длинно. Куда проще: «Глянь, у нас мява осталась, или прикупить, когда в магазин пойду?»

Марк тоже знает это слово. Вот, скажем, пес занят в комнате: грызет бутылку из-под минералки и пробку с нее откручивает. Кошка крутится на кухне — там же очень интересно. А человек, между тем, достает сметану. Сметана — отличная мява, и кошка деликатно намекает, трогает варежкой свою мисочку, начинает выгребать из-под нее невидимую соринку… Невозможно ведь не угостить, верно?

В миску щедро кладут сметаны. Но у Тимоши маленький ротик, ей не съесть столько сразу. Напробовавшись от души, кошка ставит хвост вертикально, в позицию «котеночек», и мелко бежит в комнату к Марку с криком: «Мява! Мява!» Псу все ясно; он оставляет игру и идет за своей порцией.

Очень удобно. Если бы не кошачье приглашение, люди могли бы и прогнать из кухни: не путайся под ногами, и так тесно. Но если Тима угощает — нечестно гнать. Пес собирает на язык добрую половину сметаны сразу, кошка, жмурясь, наблюдает с табурета.

Для людей у Тимоши есть ещё одно важное слово — «ай!»

На людей она ругается очень редко, но надо же иногда объяснить, что кошка сердится! Например, что сейчас на руки не хочет. Или — что не хочет уходить с кресла. Или — что надо дверь открыть. И вот тогда она тихонечко говорит: «Ай!» — очень негромко. Но если не услышать или не принять к сведению, тогда начнёт шипеть и плеваться: «Тебе вежливо сказано было! Непонятливый, что ли?!»

А кто-нибудь из гостей ещё скажет: «Да ерунда какая-то! Когда кошки сердятся, они шипят!» — и снова тянет руку. А ему опять: «Ай!» — и коготком — хвать! И уже гость: «Ай!» И тогда мы ему скажем: «Ну что, теперь понятно, почему „ай!“?» Обычно тогда уже понятно.

Я это к чему: говорить умеют все. И если у тебя есть желание — как в одной древней книге сказано, с горчичное зерно — услышать, что тебе пытаются сказать, то можно понять кого угодно. И кошку, и собаку — и даже другого человека.

Красавица

Биби-Ханум — невероятная красавица. Таких поискать.

Кошка она не простая, а персидская. Грива у неё, как у львицы, цвета абрикосового мороженого, уши с кисточками, лицо совиное, глаза золотые. Носик треугольный, крохотный; можно сказать, совсем его нет — как нарисованный. Носит не штаны, как все кошки, а целые шаровары восточные, кремового цвета, с завитушками. Хвост — будто опахало. Прямо павлин бы позавидовал такому шикарному хвосту.

Кто Биби-Ханум ни увидит — все ахают: «Какая красавица! Хоть бы на открытку или в кино снимать такую красоту! Просто чудо, а не кошка!» — а она сидит гордо, выдвинув пушистый подбородок, томно прикрыв золотые очи. Слушает. Любит, когда её хвалят. И когда называют Биби-Ханум — любит, потому что, вообще-то, все её зовут Бибишка.

Когда Биби-Ханум на выставке, на голубом матрасике лежит, вся расчёсанная, напудренная и ослепительно прекрасная — все думают, что характер у неё самый изысканный. Как у любимой жены восточного падишаха. Что она вот так, на голубом матрасике целыми днями и нежится, а встаёт только чтобы откушать белого куриного мяса и изысканно поиграть с пёрышком на палочке. И никто не знает, как оно на самом деле.

Например, что самое любимое угощение у Биби — не курятина и не паштет из печёнки, как по статусу положено. Больше всего на свете она любит сырую картошку.

И где тут аристократизм?

Придёшь на кухню чистить картошку — а Биби тут как тут. И крутится, и вертится, и просит низким голосом, который называют «контральто» — и за пальцы хватает: дайте, ну, дайте хоть кусочек! И надо ей отрезать ломтик тоненько и в рот дать: носа-то у Биби нет, рожица плоская — и с пола, и с блюдца тонкий кусочек картофеля ей взять тяжело.

И на голубом матрасике Биби спать не любит, а любит — на венике. Совсем никуда не годится: идёт пышная кошка в богатой шубе, вся расчёсанная и напудренная — и ложится на пыльный веник, и пыль с него переходит на шубу, и кошка катается, и трётся, и мурчит — и через четверть часа уже не очень понятно, где веник, а где кошка.

И пудра, и причёска идут коту под хвост.

Пробовали мы веник прятать. Стало хуже: обиделась Биби-Ханум и ушла спать неведомо куда. А когда выспалась и вернулась, все догадались — то ли под диван залезала, то ли за холодильник: пыли на ней — шерсти из-под пыли не видно. А на лице написано невероятное самодовольство: «Что, съели?» Пришлось вернуть веник на место — всё-таки, меньше вреда.

И изысканно играть в пёрышко Биби-Ханум тоже не умеет: пёрышко от палочки она норовит оторвать напрочь. Больше любит играть с бумажным шариком на нитке — чтобы его подбрасывали повыше, словно он — птичка. Из-за пышной шубы кошка кажется толстой, а на самом деле она очень гибкая и спортивная: за игрушечной «птичкой» подпрыгивает без разбега метра на полтора, ловко ловит, отрывает и уносит, рыча. Любимая игра: «поймала — и съем».

Просто удивительно: такая шикарная кошка, а привычки — словно у полосатой бродяжки. Никакой гламурности в характере нет.

Но это всё — пустяки и дело житейское. А вот начали мы ремонт — и сразу поняли, почём фунт лиха.

Потому что стали клеить обои. Раскрутим рулон по полу, намажем клеем — и приклеим к стене. И кошку никак нельзя в комнату пустить, потому что повсюду клей, а у Биби-Ханум шикарные штаны и хвост, как облако. И всем этим она может приклеиться запросто.

Поэтому дверь мы закрыли. И Биби-Ханум осталась в коридоре.

В другое время она бы отлично себе нашла развлечение в коридоре: и веник тут, и ещё можно подремать со вкусом под вешалкой, на старом свитере, и кухня, опять же, рядом. Но одно дело, когда ты в коридоре по доброй воле, а другое — когда из комнаты выгнали и дверь закрыли. От тебя закрыли — это очень обидно.

И Биби-Ханум спела под дверью низким голосом:

— Ма-оооо! Оооу! Му-аааа!

Это была печальная баллада, полная нестерпимых кошачьих страданий, а голос у кошки напоминал голос знаменитой негритянской певицы, которая грустно поёт под саксофон.

Другой бы растрогался, но мы — люди жестокие, даже не подумали дверь открыть.

Только кошке повезло. В дверь позвонили — пришла тётенька из службы газа, газовую плиту проверять. И мы сделали ошибку — побежали ей открывать, плиту показывать, а Биби-Ханум на некоторое время оставили без присмотра.

А тётенька из газовой службы аккуратная оказалась и внимательная. Пока плиту осмотрела, пока в книжку записала… За это время Биби-Ханум успела дверь в комнату, где обои, открыть и войти.

А там очень интересно: вся мебель убрана, на полу лист обоев лежит, клеем намазан. Биби-Ханум его понюхала, прошла неторопливо на середину — и прилегла отдохнуть.

Так что оказалось, что не такое уж это было большое везение — зайти в комнату. Но Биби-Ханум об этом ещё не знала, потому что задремала.

Зато, когда мы вошли — увидели ужасную вещь: кошку, приклеенную к обоям.

Клей попался хороший. Кошка прилипла надёжно. Хвост, штанина, бахрома на животе, половина гривы — всё это дело расправилось и приклеилось, как не приклеишь и нарочно. Гербарий из Биби-Ханум — жуткое зрелище.

Мы хотели её отклеить — но это оказалось совсем непросто и очень неприятно. Биби-Ханум ругалась матросским басом, хвост ни за что не хотел отцепляться. И тогда мы принесли ножницы.

И остригли хвост. Всю павлинью роскошь.

Но это не помогло.

И мы остригли шаровары. И пышную бахрому. И большую часть гривы.

И увидели рыженького головастика в пучках торчащей шерсти — худенького, с прутиком хвоста, еле прикрытым неровными прядками.

— О-ооо! Муа-ааа! Муа-уууу! — горестно запела Биби-Ханум, щуря свои прекрасные золотые глаза.

Мы её утешили, объяснили, что будем любить в любом костюме и даже совсем нагишом — и угостили кусочком сырой картошки. Но бедствия только начинались.

До самого Нового года гости с удивлением смотрели на странное существо:

— Ой! Это что — кошка? — и оскорблённая Биби-Ханум уходила прятаться на полку для шляп. Однажды она спряталась за ту самую газовую плиту, которую так не вовремя проверили — но у неё не хватило терпения долго там просидеть. А когда бедолага вышла — наша гостья в ужасе шарахнулась от пыльного клокастого гремлина непонятной породы.

Так Биби-Ханум перестала радоваться гостям. Выходила из тайных мест, только когда все расходились по домам. Запрыгивала на колени кому-нибудь из нас, ставила передние лапы на грудь и басом спрашивала:

— Муа-ууу? — а мы отвечали, что, конечно, очень любим её и такой.

А за зиму шерсть отросла. Биби-Ханум стала ещё прекраснее, чем прежде — чудо кремовое, персиковое, золотое и невероятное. И все снова ахали и охали, восхищались и говорили про открытки и кино — но Биби-Ханум теперь только презрительно щурилась.

Чужие люди — и кошку встречают по одёжке. А те, кто тобой восхищается только из-за того, что у тебя шикарный наряд — тебе совсем не друзья.

Резинки

Самая любимая игрушка у Тимоши — резинки.

Ну, знаете, такие обычные цветные резинки, которыми пакеты закручивают и можно надеть на бумагу, свёрнутую в трубку… в общем, самые простецкие, хозяйственные. Они, оказывается, только тот ещё простор для воображения дают кошке! Можно, например, взять в пасть, и зацепить когтем, и тянуть туда и сюда. Можно когтем оттянуть и отпустить — резинка выстрелит и тогда надо за ней бежать. Можно просто грызть. Можно притаптывать, как битую мышь. В общем, очень ценная вещь: все резинки в доме под наблюдением.

Только положишь резинку на стол и отвлечёшься на одну минуту — высунется варежка с когтями и хвать! Если уронить резинку на пол — никогда больше её не увидишь. Для хозяйственных нужд покупаешь пакет с резинками — а потом собираешь их по всей квартире, собирается жалкая щепотка, куда деваются остальные — загадка.

Положим, часть — за диваном, где не достать, если диван не отодвинешь. Часть — в кошачьем домике. Часть — внезапно обнаруживается в тапках и в ботинках. А кошка Тимошка сидит с независимым видом, чистит варежку между пальцами, изображает страшную увлечённость процессом — очередная резинка у неё под задней лапой. Прижата коготком — если потянуть, не вытащишь. Нарочно так сделано.

Тимоша — ласковая красавица. Просто удивительно, какая красавица — а выросла из крохотного, жалкого и больного котёнка. Когда мы её на улице нашли, у неё и живот болел, и блохи были, и клещи — и выглядела она так, будто под шкуркой каркас из проволоки, а не живой зверёк. Одни глаза и уши — редкие уши, громадные. Даже усы — и те не ровные, а зигзагом.

Тимоша многих бед натерпелась на улице, она это отлично запомнила. Но тяжёлое бродячее детство не научило её осторожности.

Была у Тимоши скверная привычка, просто отвратительная: если удастся выбраться на балкон — запрыгнуть на бортик и ходить по парапету из тонкой стальной трубы. Гимнастка-канатоходец, понимаешь! Пятый этаж! Мы не разрешали.

Но ей ужасно хотелось походить. И однажды, в очень ветреный день, она всё-таки прошмыгнула на балкон и запрыгнула на бортик. В этот момент как раз рванул сильный ветер — и сдуло кошку. Сорвалась.

Она даже уцепиться ни за что не успела — да и не за что было цепляться.

Мы побежали на улицу, на помощь. Бежали и думали: разбилась! Разбилась! Кошки, конечно, умеют падать на все четыре лапы, но — пятый этаж! Высоко! И даже кошка, великий прыгун, может получить сотрясение мозга или что-нибудь себе сломать.

А дом так выстроен, что надо его весь вокруг обежать, как на грех. Пока мы обежали — Тимоша из-под балкона пропала. Надо думать, от боли и ужаса сиганула в подвал, как ещё в бродячем детстве привыкла — и спряталась там. Мы носимся вдоль дома, зовём: «Кис-кис! Тимочка!» — но никто не это не отзывается и не выходит.

Ох, как нам было плохо! Но, надо думать, Тимоше — ещё хуже.

Мы домой сбегали и Марка взяли. Марк — суровая дворняга, старый Тимошин товарищ; мы кошку у каждой подвальной дырки зовём, а Марк туда носом тычет, нюхает. Никто не отзывается.

От страха кошка далеко в подвал ушла, забилась в щель какую-нибудь, приходит в себя.

Что делать?

Сами спустились в подвал, с фонариком. Но разве человеку за всеми щелями уследить! Только мыши брызжут из-под ног, как горох — а кошки нет.

Совсем беда.

День ищем и два ищем.

Сбились с ног. Около подвальных окошек оставляли еду — самый любимый кошачий паштет с телячьей печёнкой, да только тот паштет, похоже, ели нахальные вороны и подвальные мыши. Расклеили объявления: «Потерялась самая красивая кошка на свете: вся серая, полосатая, пузо рыжее, подбородок и шея — белые, варежки тоже белые, глаза золотые, уши громадные, нос пипочкой. Позвоните, пожалуйста, по телефону, если увидите» — а внизу фотография. Не помогло. Позвонили: «Сидит ваша кошка около нашей парадной», — мы туда прибежали, а там здоровенный серый кот, что у бабушки с первого этажа живёт. Самодовольный зверь — и не похож.

А наша Тимоша потерялась — и никто её не видал.

Вот тогда, от отчаяния, нам и пришла в голову глупая мысль. Взяли мы пакет с резинками — и насыпали под самым нашим балконом тех самых резинок, с которыми Тимоша так любит играть. Ну — вдруг? Может, она поймёт, что это мы оставили? Может, она поймёт, что это мы её ищем?

Насыпали резинок — и ушли на работу с тяжёлым сердцем. И весь день всё из рук валилось.

Возвращаемся вечером, грустные — и вдруг видим: семенит к резинкам вдоль дома серая тень, ёлочкой-ёлочкой, мелкими шажками. Ну не перепутать походку!

Мы — звать: «Тимочка! Тимошенька!» — а серая тень повернулась — и к нам! Бегом!

На руки — прижалась — обняла за шею. Грязная-грязная, подвалом от неё несёт, пыльная, личико осунулось. Но живая и целая.

Дома отмыли мы её, феном отогрели, съела она целое блюдце паштета зараз — и упала спать. Марк Тимошу нюхал — она только глаза приоткрыла, так устала.

Но задней лапой, коготком, прижала резинку. На всякий случай.

Потому что резинка — штука не простая, а счастливая.

Удивительная история

В Питере бродячих собак нет. Если попадается бродячий пёс — значит, потерялся, надо фоткать и в Потеряшку выкладывать. В тот год я видел только двоих, и то — ещё весной. Доберман и шарпейка — видно по ним, что не бродячие, а заблудились. Мы их сфотографировали и выложили в Потеряшку фотографии — и скоро они нашлись, бедолаги. И славно.

Но с тех пор уже много времени прошло, декабрь заканчивался, мы ждали Нового года. Даже уже купили всякой вкуснятины к празднику и что-то такое готовили. И как всегда, в процессе, образовались всякие очистки и скорлупа — и я пошёл выкидывать мусор.

А в декабре у нас темнеет рано. Если пасмурный день — то в четыре часа пополудни уже сумерки, в шесть — глухой мрак. Полярная ночь как есть — северный город. А день тогда выдался пасмурный, хмурый, вечерело. Лампы в парадной ещё не включили — а со двора свет фонарей сочился в окна еле-еле.

Чуть видны ступеньки. Телефоном себе подсвечиваю, чтобы не оступиться и мусор не вытряхнуть. Иду к мусоропроводу — и вдруг слышу: «Фрррр… Ням-ням-ням… хрюк-хрюк-хрюк… фррр…»

Ну прямо я опешил, какие странные звуки. Главное, в закутке около мусоропровода темно, как у крокодила в желудке — и совершенно непонятно, что происходит.

Я взял и телефоном туда посветил. И вижу: кто-то уронил около мусоропровода чёрствый батон — и около батона сидит такая хрюпка ушастая, толстенький французский бульдог. Трескает этот батон, хрюпает, чавкает и шмыгает носом.

Я подумал: вот же бедный парень. Небось, потерялся, голодный. На улице холодно, метёт, а у него шёрстка короткая и пузо голое. Забрался в парадную погреться, нашёл этот гадкий батон… Ну и приманил я его. Иди, говорю, хрюпочка, со мной, я тебе покушать дам. И булька немедленно пошёл. С готовностью.

Хвоста у него под самый корень нет — так он оставшимся катышком повиливает и всей попой в целом.

Мои домашние, конечно, ужасно удивились. Киса распушились, как ёршик для бутылок, взъерошилась, сказала ему: «П-сс-сса!» — и запрыгнула на шкаф. Марк полез здороваться и нюхаться. А хрюпка вздохнул, шмыгнул носом и пошёл на кухню.

Как знал, где она у нас расположена.

Красивый парень: круглый, как мячик, упругий, курносый, уши громадные, белый с чёрными пятнами. Чистый такой, холёный — недавно потерялся. И, уж конечно, ищут его, такую душку. Беспокоятся, наверное, ужасно.

Распечатали мы на принтере объявление «Найдена собака», я побежал его расклеивать, а бульке тем временем дали поужинать. Я вернулся — он всё ещё ужинал. Съел пару мисок собачьего корма, заполировал кошачьим из Кисиного блюдца — и вид у него всё ещё был голодный. Мы ему курятины дали — он и курятину уплёл. Отдувался, шмыгал носом — и по нему было видно, что ему очень хорошо. Просто прекрасно.