Хомяк и другие

Магда ее обнюхивала и трогала лапой, катала и пыталась взять в пасть — но противно брать зубами эмалированную железяку. Тогда Магда обратилась ко мне: «Смотри, какая вещь! Восхитительно! Возьмем?»

— Подруга, — сказал я, — ее кто-то выкинул. Оставь.

Магда не поверила своим ушам. Я собирался бросить на улице драгоценность. Это было безбожное расточительство. Она тыкала меня носом, трогала лапой, очень членораздельно объясняла всеми доступными ей звуками, что мое поведение — нелепость, и поминутно подбегала к кастрюле, готовая начать ее охранять тут же, как я дам добро.

— Дорогая, — сказал я, — пойдем-ка к дому.

Магда серьезно огорчилась. Всю дорогу она оглядывалась назад, с печалью вспоминая о кастрюле. На вечерней прогулке первым делом побежала проверять, не забрал ли кто ценный предмет, и, обнаружив кастрюлю на месте, развеселившись, сделала еще одну попытку меня убедить. Пришлось уступить.

— Если хочешь, — сказал я, — можешь наслаждаться кастрюлей на улице.

В результате вся прогулка ушла на созерцание кастрюли, восхищенные прикосновения лапой и счастливое прыганье вокруг.

Я думал, что кастрюльный бзик через день кончится, но ошибся. Пока эту посудину кто-то не унес, она была для Магды предметом страсти. Когда кастрюля пропала, я, откровенно говоря, обрадовался. Я решил, что истории конец и Магда обрела прежнее суховатое здравомыслие.

Ничуть не бывало.

Новый взрыв восхищения произошел, когда мы наткнулись на старое алюминиевое ведро. Оказалось, что оно гораздо лучше, чем кастрюля: отлично брякало и грохотало, когда Магда катала его по песку, да и лай в нем отдавался, как в рупоре.

На ручке ведра оказалась деревянная колобашка, чтобы удобнее его носить — чем Магда и воспользовалась немедленно. Она ухватила эту колобашку и таскала ведро по всему пустырю, явно чувствуя настоящее блаженство. Мне пришлось возвращаться домой в сопровождении элегантной породистой собаки, которая гордо несет в пасти облезлое ведро. Я едва уговорил ее бросить находку возле мусорного бака.

До дружбы с Магдой я считал, что проникаться нежной и жаркой страстью к бесполезным вещам — это исключительно человеческая черта. Да вот ничего подобного! Магда обожала старую посуду так же сильно, как человек порой любит найденные на помойке детали неработающих механизмов и откопанные в горах макулатуры плакаты давно ушедших лет. После особенно удачной прогулки ее любимой игрушкой стала громадная и ужасная жестяная кружка — лучше, чем ведро, продавленная миска, корыто или помятый бидон. Эта кружка обычно украшала собой Магдин коврик — в то время, когда ее не катали по полу.

Собаки могут быть одержимы собиранием коллекции. Совсем как люди…

Уличный

Выхожу из магазина, а охранник говорит:

— Осторожнее, он кусается.

Я огляделся вокруг. Он сидел около самой двери, боком, и собирался кусаться. И выражение лица у него было злое и презрительное. Он хотел сказать: «Мне холодно, больно и есть хочется, а вы все — отрава!»

Ему было очень немного времени от роду. И он был очень некрасивый щенок.

Мне потом многие люди говорили: «Ну надо же, какой щенок противный! Башка большая, шерстка редкая, уши мотаются, пузо раздутое — и сразу видно по морде, что злой и недоверчивый! Зачем такую гадость домой брать?» А потом он вырос, живот у него болеть перестал, потому что ел он теперь вкусно и правильно, фигура сделалась спортивная и поджарая, черно-рыжая шуба с пышным волчьим воротником заблестела — и все начали спрашивать: «Это у вас породистая овчарка? Какой великолепный парень! Удивительный красавец». Стало заметно, что похож на немецкую овчарку, красивую, здоровую и сильную. Теперь.

А я сразу увидел, что Марк — великолепный парень. Вообще-то, они все такие. Просто некоторые с детства хорошенькие, а этот — мыкался, голодал, болел и страшно на всех злился.

Если ты живешь на помойке — сниматься для глянцевых открыток тебя не пригласят.

Но глаза у него были чудесные, умные и отважные; по глазам легко догадаться, что сердце тоже отважное. И он на меня немедленно оскалился: «Я тебя укушу!»

Я к нему наклонился и сказал: «Давай знакомиться. Пойдешь ко мне жить?»

Удивился Марк ужасно, даже рычать перестал. Я дал ему руку понюхать. Он тут же хамкнул, щелкнул зубами в сантиметре от пальцев: «Много вас тут таких. Я гордый». Тогда я присел на корточки. Сейчас, думаю, попытается за нос укусить, не иначе — тогда домой не возьму. А он потянулся и лизнул. Привалился к моему колену, боком, погреться: «Ладно. Верю».

Марк был очень холодный, ему хотелось поджать все лапы сразу — стоял январь, а у него на животе сквозь редкую шерстку просвечивала розовая кожа. Я закутал Марка в куртку и взял в охапку — он совершенно не возражал.

Домой мы поехали на автобусе. С тех пор Марк очень любит автобусы. Увидит — и сразу смотрит на меня снизу вверх вопросительно: «Поедем кататься, да? Этот тоже домой идет?» И сидит на задней площадке, на каждой остановке выглядывает в двери: ждет, когда приедем.

Одному плохо, особенно когда ты маленький. Если кто-то хочет быть с тобой вместе — он настоящий друг. Марк решил дружить со мной — но кое-кого из людей так и не простил.

Мне говорили: «Он нервный, злой… будет на всех кидаться. Укусит кого-нибудь — что станешь делать?» Люди часто несправедливы.

Марк знает, что кусаться — очень плохо. Когда кусаешься — делаешь больно. По старой памяти ему иногда очень хочется брать зубами, он щиплется за палец, осторожно, или захватывает в пасть ладонь и жует. Тогда стоит сказать: «Неужели ты кусаешься, Марк? Не может быть!» — и ему делается стыдно, он ахает, позевывает, жмурится и отворачивается: «Это не я. Я случайно».

На улице он отчаянно не любит пьяных людей и сварливых теток, которые громко ругаются. Дыбит шерсть на хребте, рычит, показывает зубы — хочет облаять. Я говорю: «Марк, не обращай внимания, они уйдут, брось. Ты же хороший пес», — а он фыркает: «Терпеть не могу таких!» Может быть, похожие люди кричали на него, когда он был мал и одинок? Или обижали?

Марк проходит мимо пьяного, встопорщившись и презрительно усмехаясь. Ему хочется быть интеллигентным и гордым.

Сюсюканье ему ненавистно. Подачки отвратительны. Если чужой протянет колбасу или конфету — Марк рычит очень страшно: «Ну да! Когда я мерз и голодал, вы вот так же сюсюкали и тянули свои дурацкие конфетки! Спасибо, я сыт!» Только у близких друзей он из чистой вежливости берет угощение, относит в сторонку и оставляет. Мимо куска, валяющегося на земле, Марк проходит, не повернув носа и гордясь собой: «Я больше не помоечник!»

Но так красиво не всегда получается.

Белый боксер из дома напротив морщится и лает: «Ты, дворняга, боишься, небось?!» — и Марк не может стерпеть, чтобы не ответить: «От такого и слышу, морда в складку! Кто тебя боится?! Да я тебя порву!» Этот боксер в прошлый раз прокусил Марку ухо, а Марк укусил его за шею — и так они и не решили, кто во дворе самый страшный. «Марк, — говорю я, — как тебе не стыдно? Ведешь себя, как хулиган», — Марк смущается, отворачивается, чихает: «Пусть первый не лезет…»

Марк любит играть, но если кто-то хочет драться — никогда не уступает и не показывает пузо. Со своим лучшим другом Зигфридом, черной немецкой овчаркой, они отрабатывают приемы боя: Марк научил Зигфрида делать подножки и толкать плечом, а Зигфрид научил Марка хватать за загривок и валить на землю. Игра у них — как занятия в спортивном кружке: один показывает, другой повторяет, по очереди. Марк возвращается с прогулки развеселый, виляя хвостом: «Ну теперь-то мы покажем этому боксеру!» Надеюсь, что мы с этим боксером больше не встретимся — теперь мы ходим гулять за дом.

Марк хорошо ладит с собаками, но кошки его просто очаровывают.

Киса совершенно не восхитилась, когда Марк поселился рядом с ней. Она собак не любит — громадные звери, вон, какие зубы! Вдруг все-таки укусит, кто его знает! Поэтому с самого начала решила показать, кто хозяин в доме: когда щенок бесцеремонно и радостно полез нюхаться, уколола его когтями в нос и высказала много нелестного. И потом, сидя на шкафу, шипела сверху: «Ты — пес и больше ничего! На диван тебе нельзя! На шкаф ты лазать не умеешь! И только попробуй сунуться в мою миску!»

Марк нос облизал, вздохнул, но относиться к кошке хуже не стал.

Когда Киса спит, он на цыпочках подкрадывается, чтобы ее понюхать. Из ее миски не ест. Всей душой сочувствует, когда на Кису находит романтическое мартовское настроение.

В такие моменты Киса благодушна и разговорчива. В таком расположении духа она выводит длинные рулады низким джазовым голосом — и Марк, кажется, слышит в них жалобы на жизнь, одиночество и отсутствие достойных приключений. Из сострадания к Кисе он вылизывает ее с головы до ног — она спохватывается: «Фу, гадкий лизун!» — и уходит чиститься на шкаф.

Марк необыкновенно сентиментален и сострадателен.

От своих дальних родичей — немецких овчарок он унаследовал вечную тревогу и беспокойство. Ночью встает поглядеть, все ли с хозяином в порядке. Будит: тык мокрым носом в глаз: «Спишь, что ли? Ну, тогда и я пошел спать». Если у кого-то рядом голова болит или еще с чем-то нехорошо — жалеет и сочувствует.

Моя приятельница, у которой подрос малыш, подарила Марку несколько резиновых зверушек для игры. Вообще-то он резиновые игрушки не любит, разве только приносить, когда кинут — он любит пластиковые бутылки из-под лимонада, пробки с них откручивать — но одной игрушкой очень заинтересовался.

Желтый резиновый медведик с синим бантиком. Нажимаешь на него — пищит тоненько и жалобно, как живой котенок: «Пи-ии!» — долго так. Марк это услыхал, отобрал у меня медведика, унес к себе на место, очень осторожно, не сжимая, и принялся вылизывать. А медведик больше не пищит и вообще не живой.

Теперь Марк знает, что этот медведь — не настоящий, игрушка. Но все равно, если кто-нибудь нажмет ему на живот, Марк подбежит, отнимет, унесет и спрячет: «Ну не пищи — жалко, на нервы действует!»

Никогда он не обижал никаких маленьких существ. Совсем у Марка нет охотничьего инстинкта. Сторожить, охранять, защищать, сражаться на равных с большим и сильным — другое дело, но хватать, кусать маленькое и живое — ни в коем случае. Драчун глубоко, проникновенно добр к тем, кто слабее.

У Марка благородный собачий характер. Чем дворняга хуже породистого пса? На выставку не возьмут? Но друзей-то заводят не для этого…

Жадина

Солька — собачка крохотная. В две ладони умещается. И лысенькая.

Не только потому, что чёрная шёлковая шёрстка на ней коротенькая, а животик совсем голый. Ещё и потому, что родимое пятнышко у неё на лбу, совсем без шерсти. Плешка. Как раз между рыжими круглыми бровками. А ещё у неё громадные уши, как крылья у бабочки, глазки-бусины и хвостик закорючкой. И ножки тоненькие.

Одна сердитая бабушка на улице сказала: «Слова доброго не стоит». Только это неправда.

На самом деле Солька — не игрушка, а настоящая собака, храбрая, весёлая, верная. Только очень маленькая. Хоть и называется: «той-терьер» — игрушечный терьерчик.

Малютка, а никого не боится.

Громадного Марка не боится, в нос его нюхает и лижет в щёку. Марк — умный и добрый, не обижает маленьких, вот и дружит Солька с кудлатым рыжим псом, у которого голова больше, чем маленькая собачка целиком.

Кошку Тиму не боится, хотя кошка и больше, и сильнее, и когти у неё такие страшные, что даже больших собак оторопь берёт.

Даже пылесоса не боится, хотя — опасная же вещь, все знают.

Немного боится только автомобилей — поэтому, когда со двора выходим на улицу, просит, чтобы взяли на ручки. И ещё чужих людей Солька не любит: если чужой протянет руку — рычит, как плюшевый мишка с моторчиком.

Замечательная собака. Только страшная жадина.

К себе в домик тащит всё, что попадётся под лапу. Не успеешь оглянуться — там уже беспорядок, столько всего, что Сольке и поместиться негде. Надо чистить.

Начинаешь чистить — Солька суетится рядом: хозяйство разоряют! Отдай, отдай этого резинового зайца! Это я у Марка утащила! Он его снова себе заберёт! И картонку от туалетной бумаги отдай! Знаешь, как было трудно из мусорного ведра достать! И тапок отдай! У тебя ещё один есть! И сухарь отдай! Моё!

Если ей позволить — снова всё в домик занесёт и сложит, как было. А если не позволять — сильно огорчится. Потому что это всё были ценные запасы. Жалко.

И вот досталась как-то Сольке сушка с маком.

Для Марка сушка — совсем не событие: ам — и нет её. А для крошки-Сольки — сегодня целый день грызть и на завтра ещё останется. Зубы у Сольки меняются — вместо молочных постоянные растут, всё время хочется грызть. Скоро будет шикарная ухмылка, а пока — щербатая спереди, как у первоклассницы.

И вот утащила Солька сушку на диван — и принялась её грызть. Разгрызла на кусочки — и старается дальше. И тут пришла Тима.

С чего кошку вдруг заинтересовала сушка — неизвестно. Сушка — собачья пустяковина, не еда, а ерунда какая-то. Вот если бы там кусочек курятины был — тогда понятно. Но в этот раз почему-то захотелось Тиме именно сушку попробовать на зуб.

И Солька моментально вышла из себя и пришла в ярость:

— Ты что! Оставь! Это моё!

Тима сбоку потянулась, осторожно:

— Я — только понюхать…

Солька от негодования задохнулась:

— Знаем мы! Один такой нюхал! Раз — и сушки нет!

Облизнулась Тима, вздохнула, села рядом. А Солька не унимается:

— Ты чего тут расселась?! А ну вали с дивана, глаз да глаз за вами!

Обиделась Тима и ушла. Осталась Солька победительницей — только, вроде, сушку грызть уже не очень и хочется. Так, дело принципа. Спрятала она остатки к себе в домик и стала думать, чем ещё заняться. И забежала в кухню.

А там Тима ест телячий паштет с блюдечка. Пахнет паштетом — аж слюнки потекли у собачки. Невероятная вкуснятина.

Солька облизнулась и подошла поближе. И хвостом виляет:

— Тимоша, это… привет!

Посмотрела на неё кошка высокомерно. Ничего не сказала — и снова за паштет принялась.

Пахнет — с ума можно сойти.

Солька опять облизнулась и потянулась к блюдцу:

— Можно попробовать?

Тима как обернётся, как сверкнёт глазами, как рыкнет:

— Псс-сса! Ты мне сушки пожалела, а потом угощения просишь? А лапой по лбу?

Сольку аж отбросило в сторону. А уйти никак нельзя: паштет так пахнет, что привязал бедолагу к кошачьему блюдцу, как верёвкой.

Солька и потянулась, и почесалась, и щелочку в полу поковыряла — а кошка уписывает паштет, как ни в чём не бывало. Вон у неё сколько! Какая у крохотных собачек жизнь тяжёлая!

Подползла Солька к блюдцу чуть не на пузике. Лизнула с самого краешка.

Посмотрела на неё кошка — и не стала больше гнать.

Села рядом, лапу между пальцами чистит, глядит, как Солька паштет ест — самым деликатным манером, чтобы Тимошка не обиделась и не выгнала.

И весь вид у кошки говорит: «Ну что мне с тобой делать… Ладно уж, я-то — не жадина!»

Разговоры

Вообще-то, звери говорить не умеют. И от этого многие думают, что звери глупые. Мол, человек на планете Земля — самый главный, потому что у него речь, а звери — бессловесные, бессмысленные существа. Лают, мяукают, рычат, а почему — непонятно. Вполне может оказаться, что просто так. По глупости.

На самом деле — ничего подобного.

Говорить словами, вслух — это, конечно, звери не могут. Это многие птицы могут, попугаи, к примеру, или вороны. И не просто «попка-дурак», а с толком и смыслом, потому что умные и наблюдательные. Если попугаю корм насыпать и приговаривать «семечки, семечки» — он важное слово «семечки» нипочём просто так орать не станет, а только когда проголодается. Да и вообще — с приличным попугаем беседовать можно, и он многое может о человеке сказать, порой — так, что человек особенно не обрадуется.

Но птицам просто повезло. Шикарно у них там для звуков всё устроено: не только слова, а много чего можно запомнить и изобразить. Знавал я пару попугаев-амазонов, которые умели скрипеть, как дверь, звенеть будильником, лаять, как соседский барбос, а кроме того, чирикали по-воробьиному. После такого выучить человеческие слова — пара пустяков.

У кошек и собак таких возможностей нет. Правда, жила, по достоверным сведениям, когда-то в городе Питере сиамская кошка, которая, подбегая к холодильнику, громко кричала: «Мне! Мне!» Потом у той кошки завелись котята, и она начала просить еды: «Нам! Нам!» — и я это «Нам!» слышал своими собственными ушами. Но случай это редкий, можно даже сказать, удивительный — даже удивительнее, чем пёс, который говорил «мама».

У меня звери с такими способностями никогда не жили. А обыкновенные — они не из разговорчивых. Только это всё равно: умный зверь и так может очень и очень многое понятно объяснить. В конце концов, на свете есть люди, которые не могут говорить: они показывают всё жестами — и окружающие отлично их понимают.

Вот, скажем, Марк — рыжая дворняга. Дворняги — они вообще удивительно сообразительные ребята, а Марк ещё и на овчарку чем-то похож. Ума у него — палата. И разговаривать жестами, как все, кто слова произносить не может, он научился ещё в детстве.