Помоги проекту - поделись книгой:
За стеной участка приходилось взбираться на крутой холм – каменный выступ, чуть припорошенный землей, – на вершине которого стояла церковь в окружении высоких темных деревьев. Любопытное здание для глаза англичанина – низкие неф и приделы, внутри много скамей и галерей. А в западной галерее стоял красивый старый орган веселенькой окраски с серебряными трубами. Плоский потолок художник семнадцатого века украсил странным и кошмарным «Последним судом» – огненные языки пламени, рушащиеся города, пылающие корабли, стенающие души и смуглые веселящиеся демоны. С потолка свисали красивые медные паникадила; кафедра, расписанная херувимами и святыми, походила на кукольный домик; к кафедре крепился столик, на котором стояло трое песочных часов. Таких церквушек в Швеции видимо-невидимо, но эта служила безупречным дополнением к основному зданию. На восточном конце северного придела создатель имения возвел фамильный склеп. Он представлял собой огромное восьмигранное здание с овальными окошками и куполообразной крышей, верхушка которой напоминала тыкву со шпилем – обожаемая форма шведских архитекторов. Крыша была сплошь из меди и выкрашена в черный цвет, в то время как стены, как и подобает в церквях, сияли белизной. В склеп прохода из церкви не было. Дверь и ступеньки вели в него с северной стороны.
Тропинка, тянущаяся мимо церковного двора, шла к деревне, и через три-четыре минуты вы оказывались у входа в гостиницу.
В первый день своего пребывания в Рёбеке мистер Уорэксолл побывал в церкви и сделал описание ее интерьера, которое я только что и привел.
В склеп, тем не менее, ему проникнуть не удалось. А через замочную скважину он сумел лишь разглядеть, что там прекрасные мраморные статуи, медные саркофаги и обилие геральдического орнамента, это привело его в волнение, и ему очень захотелось рассмотреть все внутри хорошенько.
Архив в имении оказался именно таким, какой требовался ему для книги. Он состоял из семейной переписки, дневников и бухгалтерских книг ранних обладателей поместья. Документы были в прекрасном состоянии, написаны четким почерком и содержали любопытные и живописные детали. Де ла Гарди-первый, как явствовало из архива, был сильным и деловым человеком. Вскоре после возведения имения в округе наступил бедственный период, и крестьяне взбунтовались, напали на несколько замков и нанесли им некоторый урон. Владелец Рёбека принял основное участие в подавлении восстания и казни зачинщиков, и суровые наказания были совершены отнюдь не щадящей рукой.
Портрет этого Магнуса де ла Гарди был одним из лучших в доме, и после дня работы мистер Уорэксолл уделил ему большое внимание. Подробного его описания он не оставил, но я догадываюсь, что портрет поразил его больше своей силой, чем красотой или добротой; на самом деле он пишет, что граф Магнус отличался просто феноменальным уродством.
В этот же день мистер Уорэксолл поужинал с хозяевами поместья и посему возвратился к себе поздно, хотя было еще совсем светло.
«Надо не забыть, – писал он, – попросить церковного сторожа впустить меня в склеп. Наверняка он имеет туда доступ – я видел вечером, как он стоял на ступеньках и, по-видимому, то ли запирал, то ли открывал дверь».
На следующий день рано поутру мистер Уорэксолл имел беседу с хозяином гостиницы. Описание этого разговора занимает столько места, что сперва меня это удивило, но потом я понял, что текст, который я читаю, по крайней мере, его начало, является материалом для его книги и представляет собой что-то вроде опуса, написанного в якобы журналистской манере, что допускает привнесение разговорного стиля.
Он объясняет, что хотел узнать, ограничивается ли предание о графе Магнусе де ла Гарди описанием его деятельности и каковым было общее мнение о нем: благосклонным или нет? Он выяснил, что граф определенно не пользовался успехом. Если его арендаторы в положенные дни опаздывали на работу, их привязывали к «кобыле» или пороли и клеймили во дворе поместья. В нескольких случаях, когда люди поселялись на землях, вышедших за пределы хозяйского владения, их дома зимними ночами таинственным образом сгорали вместе с их обитателями. Но главное, что, казалось, прямо-таки засело у владельца гостиницы в голове – он несколько раз упомянул об этом, – было то, что граф совершил Черное Паломничество и что-то или кого-то привез с собой.
У вас, как и у мистера Уорэксолла, естественно, возникнет вопрос: а что такое Черное Паломничество? Но ваше любопытство на время останется неудовлетворенным, как, впрочем, произошло и с любопытством мистера Уорэксолла. Хозяин явно не желал отвечать на этот вопрос, и когда его отозвали на минуту, то заторопился с откровенной готовностью, а через несколько минут, высунув голову из-за двери, сообщил, что отправляется в Скару и вернется лишь вечером.
Таким образом, мистеру Уорэксоллу пришлось идти в имение, не получив ответа. Документы, которые он изучал, скоро перевели его мысли в другое русло – он просматривал переписку Софии Альбертины из Стокгольма и ее замужней кузины Ульрики Леоноры в Рёбеке за 1705–1710 годы. Письма представляли собой исключительный интерес в том смысле, что они проливали свет на культуру Швеции тех лет – об этом может судить каждый, кто прочитает их полное издание, опубликованное Шведской комиссией по историческим рукописям.
Покончив к полудню с перепиской и вернув коробки, в которых хранились документы на полку, он, разумеется, взял тома, стоящие рядом, дабы выбрать занятие на следующий день. Как оказалось, на полке стояли главным образом бухгалтерские книги, которые когда-то вел граф Магнус-первый. Но среди них обнаружилась книга, которая ничего общего с бухгалтерскими счетами не имела: алхимические трактаты и другие труды какого-то автора шестнадцатого века. Будучи плохо знакомым с литературой по алхимии, мистер Уорэксолл потратил слишком много времени, которое он смог бы сберечь, на ознакомление с названиями и начальными абзацами следующих трактатов: «Книга Феникса», «Книга тридцати слов», «Книга Жабы», «Книга Мириам», «Turba philosophorum»[25] и так далее. Затем он с восторгом сообщает, что совершенно случайно обнаружил в середине книги чистый лист, на котором содержались записи самого графа Магнуса под заголовком «Liber nigrae peregrinationis»[26]. Правда, там было написано всего несколько строк, но становилось ясно, что в то утро хозяин гостиницы имел в виду, совершенно очевидно, что он и сам верил в древнее суеверие времен графа Магнуса.
Ниже приводится перевод вышеупомянутых записей:
Ежели некто желает достичь долголетия, дождаться заслуживающего доверия вестника и увидеть кровь врагов своих, ему следует для начала войти в город Харазин и приветствовать князя…
Последнее слово было стерто, но не тщательно, и мистеру Уорэксоллу удалось прочитать «
Нельзя отрицать тот факт, что подобная находка проливала довольно мрачный свет на пристрастия и верования графа, но мистеру Уорэксоллу, живущему почти тремя веками позже и пришедшему в восторг при мысли, что к его общим знаниям добавилась еще и алхимия, а к алхимии и магия, граф стал казаться еще более поразительной личностью. И, когда после долгого созерцания портрета в холле мистер Уорэксолл двинулся к гостинице, голова его была полна одним графом Магнусом. Он даже не обращал внимание на окружающую природу, не замечал ни аромат вечернего леса, ни закат на озере, и когда он вдруг остановился, то, к крайнему своему удивлению, обнаружил, что находится у ворот в церковный двор в нескольких минутах ходьбы от своего обеда. Взгляд его упал на склеп.
– А, граф Магнус, – сказал он, – вот вы где. Как бы мне хотелось вас повидать.
«Как всякий анахорет, – пишет он, – я обладаю привычкой разговаривать вслух с самим собой и, в отличие от некоторых греческих и латинских отшельников, не жду ответа. Разумеется и вероятно, к счастью, никакой голос в ответ не раздался и не было никого, кто меня видел, за исключением женщины, которая, как я полагаю, мыла пол в церкви – она уронила что-то металлическое, и этот звук меня напугал. Граф же Магнус, я надеюсь, спит достаточно глубоким сном».
Тем же вечером хозяин гостиницы, которому мистер Уорэксолл сообщил, что хочет познакомиться с причетником или дьяконом (так он зовется в Швеции) паствы, представил его этому должностному лицу. Посещение склепа де ла Гарди было назначено на следующий день, затем последовал небольшой разговор.
Мистер Уорэксолл, вспомнив, что в обязанности скандинавских дьяконов входит обучение готовящихся к конфирмации, решил, что тот поможет ему освежить память по одному библейскому вопросу.
– Вы не знаете что-нибудь о Хоразине? – поинтересовался он.
Дьякон удивился, но с готовностью напомнил ему, каким образом вышеупомянутая деревня была повергнута остракизму.
– Я полагаю, – спросил мистер Уорэксолл, – от нее сейчас остались лишь руины?
– По-видимому, – ответил дьякон. – От старых священников я слыхивал, что там родился Антихрист. И существуют предания…
– Да! Какие предания? – воодушевился мистер Уорэксолл.
– Предания… я хотел сказать, что я их забыл, – сказал дьякон и вскоре, пожелав спокойной ночи, удалился.
Хозяин, на радость мистера Уорэксолла, на сей раз был один, и последний отнюдь не собирался его упускать.
– Герр Нильсен, – начал он. – Я кое-что узнал о Черном Паломничестве. Вы вполне можете рассказать то, что знаете. Что именно граф привез с собой?
Возможно, шведы всегда медлят с ответом, а может, хозяин просто являлся исключением из правил – я не уверен. Только мистер Уорэксолл отметил, что он по крайней мере минуту глядел на него, прежде чем произнес вообще что-либо в ответ. Затем, подойдя к своему постояльцу близко-близко, он, явно собравшись с силами, заговорил:
– Мистер Уорэксолл, я расскажу вам одну небольшую историю, но больше я ничего говорить не стану… ни слова. И вопросов потом не задавайте. Во времена моего прадеда… это было… девяносто два года назад… два человека сказали: «Граф умер, и бояться его нечего. Пошли-ка ночью в лес и поохотимся вволю». Этот лес на холме за Рёбеком. Так вот, а те, кто их слышали, сказали им: «Нет, не ходите – еще встретитесь с теми, с кем встречаться не следует. Они должны отдыхать, а не бродить по лесу». А мужчины эти засмеялись. Лесников тогда не было, потому что никто там и не охотился. Семья в усадьбе в то время не жила. И эти люди могли делать, что им хочется.
Ну, вот, и пошли они ночью в лес. А мой прадед сидел здесь, в этой комнате. Было лето, ночь стояла светлая. Окно на улицу было открыто, и ему был виден лес, да и слышать он все мог.
Вот сидел он там, и с ним еще двое или трое, и все они слушали. Сначала они совсем ничего не слышали, потом кто-то – вы знаете, как это далеко, – кто-то закричал, причем так, словно душу из него вынимали. Сидящие в комнате вцепились друг в друга и сидели так три четверти часа. Потом они еще кого-то услыхали, совсем близко – в трех локтях. Он громко смеялся, и это были не те двое; на самом деле смеялся вообще не человек. А дальше они услышали, как где-то с грохотом хлопнула дверь.
Как только рассвело, они пошли к священнику. И сказали они ему: «Святой отец, наденьте ваше облачение с плоеным воротником и пойдемте хоронить Андерса Бьёрнсена и Ханса Торбьёрна».
Вы, конечно, понимаете, они были уверены, что эти двое умерли. И пошли они в лес – прадед мой никогда не мог этого забыть. Он говорил, что они сами были как мертвые.
И священник тоже был совсем бледный. Он сказал им: «Ночью я слышал, как кто-то кричал, а потом кто-то смеялся. Если я не смогу этого позабыть, то не буду спать никогда».
Так вот, пошли они в лес и нашли этих людей на опушке. Ханс Торбьёрн стоял, прислонившись спиной к дереву, и все время отталкивал кого-то… отталкивал того, кого не было. Итак, он был живым. И они увели его и увезли в дом в Нючёпинге, там он умер, не дожив до зимы, только все отталкивал кого-то. Андерс Бьёрнсен тоже был там, только мертвый. А я должен вам сказать, что этот Андерс Бьёрнсен был очень красивым, но теперь у него не было лица – оно было содрано до костей. Вам понятно? Прадед мой никогда не мог этого позабыть. И положили они его на носилки, которые взяли с собой, и закрыли лицо покрывалом. Священник шел рядом. И стали они петь для мертвого псалмы так хорошо, как только могли. И только спели они первый стих, как один из них упал – тот, что нес носилки впереди, – остальные оглянулись и увидели, что покрывало съехало и глаза Андерса Бьёрнсена глядят вверх, потому что прикрыть их было уже нечем. И этого они вынести не смогли. И тогда священник прикрыл его покрывалом и послал за лопатой, и они похоронили его прямо на этом месте.
На следующий день, как пишет мистер Уорэксолл, после завтрака за ним зашел дьякон и повел его в церковь и в склеп. Мистер Уорэксолл заметил, что ключ от склепа висит на гвозде рядом с кафедрой, и тут же сообразил, что, так как церковь всегда открыта, ему не составит труда посетить памятник старины вторично самому, если, конечно, найдет там что-либо интересное.
Склеп показался ему внушительным. Памятники – главным образом семнадцатого и восемнадцатого веков – можно было назвать величественными, если не напыщенными: эпитафий и геральдики было в изобилии. В самом центре под куполообразной крышей размещались три медных саркофага, покрытые чудесно выгравированным орнаментом. На крышке двух, как это принято в Дании и Швеции, возвышались большие металлические кресты.
На третьем, принадлежавшем, как выяснилось, графу Магнусу, вместо креста был выгравирован портрет, а по краям тянутся орнамент и различные изображения. Первое представляло собой поле боя: пушку, изрыгающую дым; обнесенный стеной город и войска копейщиков. На второй картинке была изображена казнь. А на третьей среди деревьев на полной скорости несся человек с горящими волосами и простертыми вперед руками. Его преследовало нечто. Хотел ли художник изобразить в данном случае мужчину, только ему это плохо удалось, или же он специально придал ему черты чудовища, понять было трудно. Если судить по мастерству, с каким были выполнены остальные гравировки, мистер Уорэксолл склонился к последней мысли. Фигура была несоразмерно низкого роста, а большая ее часть была завернута в одеяние с капюшоном, волочившееся по земле. Единственное, что торчало из этого покрытия, совершенно не напоминало руки.
Мистер Уорэксолл сравнивает это с щупальцем ската и продолжает: «Увидев это, я сказал самому себе: „Очевидно, передо мной какая-то аллегория – злой дух преследует чью-то душу, – возможно, это история о графе Магнусе и его таинственном вестнике.
Посмотрим, как выглядит егерь: несомненно, это демон, трубящий в рог“». Но, как выяснилось, егерь ничего сенсационного собой не представлял – всего лишь подобие человека в плаще, стоящего на бугре; он опирался на палку и наблюдал с интересом за охотой, которую гравер постарался изобразить в присущей ему манере.
Мистер Уорэксолл отметил массивные, прекрасной работы, стальные замки – в количестве трех штук, – держащие под стражей саркофаг. Один из них отвалился и лежал на полу. Потом, не желая более задерживать дьякона и терять свое собственное время, мистер Уорэксолл пошел в имение.
«Любопытно, – пишет он, – как можно быть поглощенным собственными мыслями – ничего не замечаешь вокруг. Сегодня вечером я снова совершенно не соображал, куда я иду (а хотел зайти в склеп и скопировать эпитафии), как вдруг, придя в себя, я обнаружил (как и прежде), что сворачиваю в церковный двор, причем напевая что-то вроде „Вы проснулись, Магнус-граф? Или спите, Магнус-граф?“ и какие-то еще слова, которые не могу вспомнить. И по всей видимости, столь нелепо я вел себя уже давно».
Ключ от мавзолея он нашел там, где и ожидал, и списал почти все, что хотел. В мавзолее он оставался, пока не стало смеркаться.
«Я, должно быть, ошибался, – пишет он, – упоминая ранее, что на земле лежит всего один замок от саркофага графа – там их два. Подняв их, я попытался повесить замок на место, но не получилось, и я положил их на подоконник. Оставшийся же висеть каким-то образом раскрылся – надеюсь, что сломалась пружина. Меня крайне удивляет интерес, который я испытываю к этому, боюсь, жестокому и злобному старому аристократу».
Следующий день оказался последним днем пребывания мистера Уорэксолла в Рёбеке. Он получил несколько деловых писем, которые требовали его возвращения в Англию. Архив он уже изучил вполне, и путешествие явно затягивалось. Таким образом, он решил отдать прощальный визит, просмотреть еще раз свои записи и отбыть.
Тем не менее прощальные визиты и просмотр записей занял куда больше времени, чем он предполагал. Гостеприимное семейство настояло на прощальном обеде, а обедали они в три, и, когда мистер Уорэксолл оказался у железных ворот Рёбека, было уже половина седьмого. Минуя озеро, он останавливался на каждом шагу – при мысли о том, что он видит все вокруг в последний раз, у него возникло желание попрощаться с этими красивыми местами. И, добравшись до вершины церковного холма, он долго любовался бескрайними лесами, темнеющими на фоне светло-зеленого неба. Когда наконец он решил уходить, ему вдруг пришла в голову мысль, что хорошо бы попрощаться и с графом Магнусом, да и с остальными покоившимися де ла Гарди. Церковь была под рукой, а в ней висел ключ от усыпальницы. Вскоре он стоял перед огромным медным гробом и, как обычно, говорил вслух сам с собой. «Вы, вероятно, были и негодяем, Магнус, – произнес он, – но все равно мне бы очень хотелось взглянуть на вас или хотя бы…»
«В ту же секунду, – продолжает он, – что-то ударило меня по ноге.
Я быстро ее отдернул, и что-то с грохотом упало на пол. Это был третий – последний – замок, висевший на саркофаге. Я наклонился, чтобы поднять его, и тут… Бог свидетель, я говорю чистую правду… прежде чем я успел выпрямиться, заскрежетали металлические петли и крышка гроба – я видел это совершенно отчетливо – стала открываться. Вероятно, поведение мое можно назвать трусливым, но оставаться там я был не в состоянии и на секунду. В одно мгновение я оказался снаружи этого мрачного сооружения – быстрее, чем я могу об этом написать, быстрее, чем я могу об этом рассказать, – и что самое страшное, что пугает меня до сих пор, я был не в состоянии повернуть ключ в замке.
И сейчас, когда я сижу у себя в комнате и записываю это (а случилось это двадцать минут назад), я задаю себе вопрос, а не продолжают ли скрежетать металлические петли, и ответа у меня нет. Знаю лишь одно, что там было что-то еще, что испугало меня, но звук ли, видение, не помню. Что же я натворил?»
Бедный мистер Уорэксолл! На следующий день он, как и собирался, отправился в путь и добрался до Англии в целости и сохранности, но, насколько я могу судить по тому, как менялся его почерк по ходу продолжения записок, совершенно сломленным.
Одна из нескольких записных книжечек, которые попали ко мне с его бумагами, дает лишь намек на то, что он пережил. Большую часть пути он проплыл на судне. Шесть раз он мучительно пытался перечислить и описать других пассажиров – его попутчиков. Привожу пример его записей:
24. Деревенский пастор из Сионе. Типичное черное пальто и мягкая черная шляпа.
25. Коммерсант из Стокгольма, плывущий до Трольхеттана. Черное пальто, коричневая шляпа.
26. Мужчина в длинном черном пальто, шляпе с широкими полями, очень старомодными.
Эта запись выделена, и к ней добавлены следующие слова:
Вероятно, тот же человек, что и под номером 13. Никак не разгляжу его лицо.
Под номером 13 я обнаружил римского священника в сутане.
И каждый раз подсчет имел один и тот же результат. Двадцать восемь пассажиров, один из них в длинном черном пальто, широкополой шляпе, а другой «низкорослый в длинном черном плаще с капюшоном». Но при этом в столовой всегда появлялось лишь двадцать шесть пассажиров: человек в пальто, кажется, отсутствует, а низенький отсутствует точно.
Доплыв до Хариджа, мистер Уорэксолл решил незамедлительно скрыться с глаз какого-то человека или нескольких человек, личность которых он так и не установил и которых явно считал своими преследователями. Поэтому, не доверяя железной дороге, он нанял иное средство передвижения – закрытый одноконный экипаж – и, проехав всю страну, остановился в деревне Белшемп Сент-Пол.
Он подъехал к этому месту в девять часов лунным августовским вечером. Он сидел спереди и обозревал изо окна пробегавшие мимо поля и леса – любоваться больше было нечем. Вдруг он оказался на перекрестке. Там недвижимо стояли две фигуры, обе в черных плащах; высокий в шляпе, низкий в капюшоне. Он не успел разглядеть их лица, а они так и не пошевелились. Но лошадь резко дернулась и понеслась галопом, мистер Уорэксолл, словно в отчаянии, откинулся на сиденьи. Он и прежде видел этих людей.
В Белшемпе Сент-Пол ему удалось снять приличную комнату с мебелью, и последующие двадцать четыре часа он прожил сравнительно спокойно. Последние его записи касались именно этого дня. Они слишком бессвязны и эмоциональны, чтобы приводить их полностью, но суть их абсолютно ясна. Он ожидает своих преследователей. Как и когда они явятся, ему неизвестно, и он постоянно вскрикивает: «Что я наделал?» и «Неужели нет никакой надежды?» Знакомые ему врачи объявят его сумасшедшим, а в полиции лишь посмеются над ним. Священник далеко. Остается одно – запереться и молить Господа!
Жители Белшемпа Сент-Пол до сих пор вспоминают, как однажды августовским вечером в деревне появился необычный джентльмен, а на следующее утро его нашли мертвым, и было дознание, и те, кто осматривал тело, упали в обморок (семеро их было), и никто из них так никогда и не признался в том, что он видел. И заключение звучало как «наказание Божье». А владельцы дома в ту же неделю выехали из него и вообще покинули эти места. Но никто из жителей деревни, как мне кажется, и не предполагает, что на тайну происшедшего может быть пролит свет.
Так случилось, что в прошлом году я получил этот дом в наследство. Он стоял пустой с 1863 года, сдать его в аренду возможности не представлялось никакой, и я сломал его. А в заброшенном шкафчике под окном лучшей спальни я обнаружил документы, отрывок из которых и предоставил вашему суду.
«Ты свистни, тебя не заставлю я ждать…»[27]
– Теперь, когда семестр закончился, вы, я полагаю, сразу уедете, – сказал не имеющий отношения к данной истории человек профессору онтографии. Они сидели рядом за столом на банкете, устроенным в Колледже Сент-Джеймс.
Молодой стройный профессор был педантичен в выборе слов.
– Да, – ответил он, – в прошедшем семестре мои друзья убедили меня заняться гольфом, и я собираюсь на неделю или дней на десять уехать на Восточное побережье – точнее, в Бернстоу (вряд ли вам знакомо это место), – чтобы потренироваться. Надеюсь, отбыть завтра.
– Ах, Паркинс, – обратился к нему коллега, сидящий напротив, – раз вы будете в Бернстоу, не откажите в любезности, осмотрите развалины приории тамплиеров и сообщите мне, стоит ли там проводить раскопки.
Как вы уже поняли, человек, обратившийся с просьбой к Паркинсу, занимался археологией, но, так как он появляется лишь в прологе, нет смысла давать ему имя.
– Разумеется, – ответил профессор Паркинс. – Если вы дадите мне точное указание, где находится эта приория, я по возвращении постараюсь наилучшим образом описать участок. А если вы дадите мне свой адрес места, я напишу вам прямо из Бернстоу.
– Спасибо, но лучше не морочьте себе голову. Просто я с семьей хочу отдохнуть где-нибудь неподалеку от этого места, ну, вот я и подумал, что смогу с пользой провести свой отпуск, если займусь составлением плана этих развалин, а то ведь их так мало.
Эта идея показалась профессору такой смешной, что он чуть не фыркнул.
Его же собеседник продолжал:
– Община находится прямо на берегу, почти рядом с морем, только подозреваю, что над землей ничего не осталось. В этих местах морс сильно наступает на сушу. Судя по карте, она примерно в трех четвертях мили от гостиницы «Глобус» в северном конце города. Где вы собираетесь остановиться?
– Вообще-то, именно в «Глобусе», – ответил Паркинс. – Я снял там комнату. Больше было негде: зимой почти все пансионы закрыты. Сначала я хотел снять одноместный номер, но у них были свободны только двухместные, а лишнюю кровать они отказались убрать, потому что ее негде хранить. А мне нужна очень большая комната, ведь я везу с собой книги для работы; и хотя в комнате, которую я хотел приспособить под кабинет, кровать – не говоря уж о двух – не сильно мне нужна, я постараюсь вытерпеть ее присутствие.
– Неужели лишнюю кровать приходится терпеть, Паркинс? – воскликнул грубовато-добродушный человек напротив. – А знаете, приеду-ка я к вам ненадолго и займу ее – компанию вам составлю.
Профессор содрогнулся, но ему удалось вежливо засмеяться:
– Ну, конечно, Роджерс, буду очень рад. Только боюсь, вам со мной будет неинтересно – вы ведь не играете в гольф?
– Нет, слава Богу! – возвестил неучтивый мистер Роджерс.
– Видите ли, свободное от работы время я, скорее всего, буду проводить на поле для гольфа, и я опасаюсь, что вам будет скучно.
– Ну, не знаю! Наверняка я там встречу какого-нибудь знакомого, но если вам нежелательно мое присутствие, Паркинс, то так и скажите, я нисколько не обижусь. Правда, как вы всегда сами и говорите, обидеть не может.
Надо заметить, что Паркинс был до щепетильности вежлив и на безупречность правдив. И я подозреваю, что мистер Роджерс временами пользовался этими его чертами характера. В душе у Паркинса назревал конфликт, и секунды две ответить он был не в состоянии. По истечении этого времени он произнес:
– Что ж, если вам нужна правда, Роджерс, так вот что я вам скажу. Я размышлял о том, сможем ли мы разместиться в этой комнате так, чтобы чувствовать себя удобно, это во-первых, а также (учтите, я не стал бы говорить вам об этом, но вы сами настояли) не помешаете ли вы мне работать.
Роджерс громко расхохотался.
– Молодчина, Паркинс! – доложил он. – Все правильно, не волнуйтесь. Обещаю вам не мешать. Не хотите – не приеду. Только я умею держать призраков на расстоянии. – Тут он, кажется, подтолкнул своего соседа и подмигнул ему. А Паркинс покраснел. – Простите, Паркинс, – продолжал Роджерс. – Не стоило этого говорить. Я забыл, что вы серьезно относитесь к вопросам подобного рода.
– Хорошо, – ответствовал Паркинс, – раз уж вы заговорили на эту тему, я честно признаюсь, что да, я действительно не люблю беспечную болтовню о том, что вы зовете «призраками». Человек моей профессии, – продолжал он, чуть повысив голос, – не должен, как я считаю, придерживаться общепринятых суеверий. И, как вам известно, Роджерс, а вам это должно быть хорошо известно, потому что я никогда не скрываю своих взглядов…
– Да, не скрываете, старина, – вставил Роджерс sotto voce[28].
– …я нахожу, что делать вид, будто подобное существует, равносильно отречению от всего, что я считаю святым. Но боюсь, мне не удалось завладеть вашим вниманием.
– Вашим нераздельным вниманием – так на самом деле сказал доктор Блимбер[29], – прервал его Роджерс, всем своим видом показывая, что стремится лишь к точности. – Но извините, Паркинс, я вас прервал.
– Нисколько, – возразил Паркинс. – Я не помню, кто такой Блимбер; наверное, он работал до меня. Но я уже все сказал. И не сомневаюсь, вы понимаете, что я имею в виду.
– Да, да, – несколько поспешно ответил Роджерс, – именно так. Мы обсудим эту тему более обстоятельно в Бернстоу или где-нибудь еще.
Я привел этот диалог, чтобы дать читателю представление о характере Паркинса. Мне он напоминал чем-то старую клушу. Он был – увы! – начисто лишен чувства юмора, но в то же время бесстрашен и чистосердечен в своих убеждениях, что заслуживает глубочайшего уважения. К какому бы заключению ни пришел бы читатель, таковым уж был Паркинс.
На следующий день Паркинс, как и предполагал, покинул колледж и приехал в Бернстоу.
В «Глобусе» его приняли радушно и поместили в большой двухместный номер, о котором вы уже слышали. Прежде чем предаться отдыху, он разложил (в безупречном порядке) материалы для работы на просторном столе, стоявшем в эркере в дальнем конце комнаты, где с трех сторон окна выходили на море, то есть центральное глядело прямо на море, а в распоряжении левого и правого были виды на северную и южную часть берега в указанном порядке. На юге виднелась деревня Бернстоу. На севере дома отсутствовали – лишь берег да чуть подалее низкая скала. Прямо под центральным окном тянулась небольшая лужайка, заваленная старыми якорями, кабестанами и тому подобным, за ней виднелась широкая тропа, а далее пляж. Каковым бы ни было прежде расстояние от «Глобуса» до моря, теперь их разделяли шестьдесят ярдов.
Остальные постояльцы гостиницы состояли, главным образом, из игроков в гольф и мало заслуживают детального описания. Самой заметной фигурой являлся ancien militaire[30], секретарь лондонского клуба. Он обладал неслыханно звучным голодом и взглядами, несомненно присущими ярому протестанту, это выяснилось после того, как он побывал у викария, почтенного джентльмена, явно тяготеющего к пышным обрядам, которые он храбро продолжал совершать из уважения к традициям Восточной Англии.
Профессор Паркинс, чьим основным принципом жизни являлась отвага, прибыв в Бернстоу, большую часть следующего дня провел за тем, что он называл «улучшением своей игры». Занимался он этим в компании с полковником Уилсоном, и во время игры – виновато ли в том было «улучшение», я не знаю – настроение полковника столь испортилось, что даже Паркинс отказался от мысли возвращаться с поля для гольфа домой вместе с ним. Украдкой бросив взгляд на ощетинившиеся усы и побагровевшее лицо полковника, Паркинс решил, что пусть лучше чай и табак приведут Уилсона в чувство до обеда, когда их встреча станет неминуемой.
«Вечером прогуляюсь вдоль берега, – думал Паркинс, – да. И, если будет еще светло, погляжу на руины, о которых рассказывал Дисни. Правда, непонятно, где они находятся, но наверняка я натолкнусь на них».
Должен доложить, что ему это удалось прямо-таки в буквальном смысле: пробираясь с поля к каменистому пляжу, он зацепился ногой за утесник и большой камень и упал. Когда Паркинс встал и огляделся, выяснилось, что он находится на участке осыпающейся под ногами земли с небольшими ямками и насыпями, каковые при ближайшем рассмотрении оказались обычными каменными кучками, покрытыми известью и поросшими дерном. Тут он пришел к заключению, что это и есть развалины приории. Стоило вооружиться лопатой – по всей видимости, фундамент обители пролегает неглубоко. Насколько он помнил, тамплиеры имели обыкновение возводить храмы круглой формы, а ямки и насыпи, как ему показалось, образовывали подобие круга. Редко кто в подобной ситуации воздержится от соблазна заняться исследованием, к тому же всегда хочется доказать самому себе, что любая область науки тебе по плечу, если заняться ею серьезно. К тому же наш профессор хотел оказать услугу Дисни. Поэтому он измерил шагами вышеуказанный круг и занес его размеры в записную книжку. Затем Паркинс принялся за тщательное изучение продолговатого возвышения в восточной части круга, оно напоминало ему основание то ли платформы, то ли алтаря. На одном его конце – северном – кто-то сбил ногой пучок дерна: может, какой-нибудь мальчишка, а может, иное существо ferae naturae[31], и плохо бы взять землю на пробу – посмотреть, нет ли там следа от кладки. И он вытащил нож и стал ковырять землю. И тут произошло еще одно небольшое открытие: почва поддалась и стала проваливаться, образуя крохотное углубление. Он начал зажигать одну спичку за другой, дабы выяснить характер грунта, продолжая вовсю работать ножом. Скоро он пришел к выводу, что углубление в кладке искусственного происхождения. Оно было четырехугольным, со стенками, дном и верхом, хотя и незацементированным, ровным и правильной формы. Наверняка оно пустое. Нет! Вытаскивая нож, он услышал металлический звук. Он засунул внутрь руку и наткнулся на цилиндрический предмет. Само собой он вынул его наружу, к свету – уже смеркалось, – и увидел произведение явно человеческих рук: металлическую трубочку, в четыре дюйма длиной и, очевидно, старинную.
Поделиться книгой: