Помоги проекту - поделись книгой:
Главным образом, благодаря именно этому свидетельству – несмотря на поразительную и необычную доброту остальных местных жителей, – миссис Матерсоул была признана виновной и приговорена к смерти. Через неделю после суда она и еще пятеро или шестеро несчастных были повешены в Бери Сент Эдмунд.
Сэр Мэтью Фелл, в то время помощник шерифа, присутствовал при казни. Влажным, дождливым мартовским утром со стороны Северных ворот вверх по неровному травянистому склону холма туда, где стояли виселицы, поднималась телега. Другие приговоренные казались безучастными либо разбитыми горем, миссис же Матерсоул и в смертный час не изменила своему характеру. Ее «отвратительная ярость», как излагал происходящее тогдашний репортер, «так подействовала на присутствующих – в том числе и на палача, – что все они без исключения утверждали, что она – дьявол во плоти. Тем не менее она не стала оказывать сопротивление представителям закона, но посмотрела на них с таким зловещим лицом, что – как один из них впоследствии заверял меня – воспоминание о ней терзало его голову шесть месяцев».
Однако она произнесла, как сообщил корреспондент, казалось, ничего не значащие слова: «Будут еще гости в усадьбе!» Эту фразу она повторила несколько раз, словно на что-то намекая.
Сэр Мэтью Фелл вовсе не остался равнодушным к тому, как обошлись с женщиной. После судебного разбирательства он говорил об этом с приходским викарием. Он не очень-то хотел выступать на суде, так как не был ярым участником охоты за ведьмами, но заявил тогда, как повторял и после, что иного свидетельства по делу дать не мог, потому что ошибиться в том, что видел, был не в состоянии. Все происходящее представлялось ему невыносимым – ведь ему хотелось оставаться в хороших отношениях с соседями, – но свой поступок он оценивал как долг, который ему пришлось выполнить. Такова была суть его размышлений, и викарий, как и всякий рассудительный человек, их одобрил.
Через несколько недель, майской ночью в полнолуние, викарий и сквайр вновь встретились в парке и вдвоем двинулись к Холлу. Мать сэра Мэтью, леди Фелл, была опасно больна, поэтому сэр Мэтью оставался дома один; таким образом, викарий, мистер Кроум, с легкостью согласился остаться на ужин в усадьбе.
В тот вечер сэр Мэтью был не очень хорошим собеседником. Разговор касался преимущественно семейных и приходских забот; правда, к счастью, сэр Мэтью сделал некоторые записи, где выказал свои пожелания и намерения относительно поместья, что впоследствии оказалось чрезвычайно полезным.
Когда мистер Кроум решил уходить – примерно в половине десятого, – они с сэром Мэтью пошли по усыпанной гравием дорожке позади дома. Дойдя до первого поворота, откуда был виден ясень, сэр Мэтью (именно этот инцидент поразил мистера Кроума) спросил:
– Что там бегает по стволу ясеня вверх и вниз? Это не белка. В это время они уже спят.
Викарий бросил туда взгляд и увидел, как двигается какое-то существо, но при лунном свете не смог определить его цвет. Но острые очертания, которые он видел лишь мгновение, ему запомнились, и, по его словам, он мог поклясться, хотя это звучит и глупо, что белка то была или нет, но у нее было больше чем четыре ноги.
Но определить, что это, было невозможно, и они расстались Вероятно, впоследствии они бы и встретились, правда, через много-много лет.
На следующий день сэр Мэтью не спустился вниз, как обычно, в шесть часов утра, не спустился он и в семь, и в восемь. Поэтому слуги постучали ему в дверь. Я не стану тянуть, повествуя о том, с какой тревогой они прислушивались и колотили в дверь. В конце концов дверь взломали, хозяин был мертв и почернел. Об этом вы уже и сами догадались. Признаков насильственной смерти не оказалось, но окно было открыто.
Послали за священником, потом, следуя его указаниям, дали знать коронеру. Мистер Кроум как можно быстрее прибыл в Холл, его привели в комнату, где лежал усопший. Среди своих бумаг викарий оставил несколько заметок, которые свидетельствуют о том, какими искренними были уважение и сожаление, которые он испытывал к сэру Мэтью. Дабы пролить свет на происходящее, а также на верования того времени, хочу привести один отрывок из его записей:
Всякие следы, свидетельствующие о том, что кто-то входил в комнату, отсутствовали, да окна было открыто, так как мой бедный друг всегда открывал его в это время года. Перед сном он выпивал небольшую порцию эля в серебряном кубке, емкостью в пинту, но в этот вечер он не выпил его. Врач из Бери, мистер Ходжкинс, исследовал питье, но, однако, не смог бы, как он доложил, признать под клятвой на дознании, что в питье присутствовал яд. Дело в том, что из-за того, что тело сильно распухло и почернело, по округе, что естественно, прошел слух об отравлении. Тело на кровати было так сильно скрючено, что возникало предположение, что мой достойный друг и хозяин испытывал несусветную боль и муку, испуская последний вздох. Непонятно, что послужило поводом столь жестокого, бессмысленного и зверского убийства. Я считаю, что это убийство, потому что – что еще более непонятно – женщины, которым было поручено убрать и обмыть покойника (обе они очень печальные особы и очень уважаемые среди представителен их скорбной профессии), пришли ко мне, жалуясь на боль и недомогание, причем сомнения их слова не вызывали. Они сказали, что больше не станут касаться груди голыми руками, так как ощущали более чем жгучую боль в ладонях, а руки позже распухли до локтя. И боль эта продолжалась так долго, что им пришлось временно оставить свои занятия. Но на коже, тем не менее, нет никаких следов.
Услышав это, я послал за врачом, который все еще находился в доме, и мы, как можно осторожнее, проверили с помощью хрустального увеличительного стекла состояние кожи на этой части тела, но ничего важного, за исключением крошечных пятнышек и точек, не обнаружили. Тогда, вспомнив кольцо папы Борджиа и другие известные образцы ужасного искусства итальянских строителей прошлого века, мы пришли к заключению, что эти пятна от вливания яда.
Это все, что можно сообщить о признаках отравления, присутствующих на теле. Хочу добавить о моем собственном опыте, и пусть потомство рассудит, имеется ли в нем какая-либо ценность. На столе рядом с кроватью лежала маленькая Библия, которой мой друг – точный в делах менее весомых, а это дело он почитал наиболее важным – пользовался по ночам, и когда просыпался, он читал твердо установленную ее часть. И, когда я взял ее, испустив слезу, коей он достоин, и, разглядывая сей символ, размышлял о его значимости, мне пришло на ум – ведь в минуты беспомощности мы склонны искать хоть какой-нибудь проблеск, коий в состоянии дать нам надежду на свет, воспользоваться старым и многим почитающимся методом прибегнуть к Библии как к Оракулу. В деле последнего священного Величества, благословенного мученика, короля Карла, и лорда Фолкленда этот способ применялся в качестве главной судебной инстанции. Вынужден добавить, что моему расследованию не была оказана большая помощь, но, так как впоследствии причина этих страшных происшествий может быть выяснена, я записываю результаты – возможно, более быстрому уму, чем мой, они помогут найти разгадку несчастья.
Я трижды открыл книгу и ткнул пальцем в первые попавшиеся слова.
Первые были из Луки, XIII, 7: «Сруби ее».
Вторые из Исайи, XIII, 20: «Не заселится никогда».
Третьи из Иова, XXXIX, 30: «Птенцы его пьют кровь».
Это то, что было необходимо процитировать из бумаг мистера Кроума.
Сэр Мэтью Фелл был должным образом положен в гроб и захоронен, а надгробная проповедь, прочитанная мистером Кроумом в воскресенье, была опубликована под названием «Непостижимый путь, или Опасные и злобные деяния Антихриста в Англии». Викарий да и большинство живущих по соседству были убеждены, что сквайр пал жертвой папского заговора.
Его сын – сэр Мэтью-второй – унаследовал и титул и поместье. На этом кончается первый акт кастрингемской трагедии. Хочу только упомянуть, что новый баронет решил не поселяться в комнате, где умер его отец, что и неудивительно. За время его царствования там вообще никто никогда не ночевал, даже случайный гость.
Он умер в 1733 году, и ничего достойного внимания в годы его правления не произошло, разве только что необъяснимый, все увеличивающийся падеж скота.
Тот, кого интересуют детали, может обратиться к письму, опубликованному в «Джентльмен’з Мегезин» в 1772 году. В нем баронет приводит статистический отчет и сообщает некоторые факты. Падеж прекратился после того, как он просто-напросто стал загонять скотину на ночь в сараи и в парке не оставалось ни одной овцы. Дело заключалось в том, что он обратил внимание, что с теми, кто проводит ночь в помещении, не происходит ровным счетом ничего. После этого болели лишь птицы и дикие животные. Но так как никто не оставил подробное описание симптомов болезни, а ночные сторожа тоже ничего не видели, я не стану подробно останавливаться на «кастрингемской эпидемии» – так звалась эта болезнь среди суффолкских фермеров.
Как я уже говорил, второй сэр Мэтью умер в 1735 году, его сменил соответственно его сын, сэр Ричард. Именно он сумел добиться фамильной скамьи в северной части приходской церкви.
Ради претензий сквайра пришлось потревожить несколько могил на неосвященном месте. Среди них оказалась могила (чье местоположение было точно известно благодаря то ли пометкам, то ли плану церкви и ее двора, сделанному мистером Кроумом) и миссис Матерсоул.
Когда по деревне прошел слух, что предстоит эксгумация трупа знаменитой ведьмы, оказалось, что ее кто-то еще помнит. Сами понимаете, каковыми были удивление и страх, когда обнаружилось, что в лишь слегка подгнившем гробу не оказалось ни тела, ни костей, ни даже праха. Это и в самом деле загадка, так как в те времена ни о каких мародерах и не помышляли, и найти вразумительное объяснение похищению тела крайне трудно. Разве только для нужд хирурга?
Этот казус воскресил в памяти все истории о судах над ведьмами и колдовских деяниях, которые не наблюдались вот уже сорок лет, и приказ сэра Ричарда сжечь гроб, хотя и был неукоснительно исполнен, многие восприняли как отчаянный поступок.
Сэр Ричард был определенно несносен в своих рационализаторских действиях. Прежде дом представлял собой чудесную постройку из прекрасного красного кирпича; но сэр Ричард, предпринявший путешествие по Италии, подпал под влияние тамошнего стиля, а так как деньгами он располагал в большем количестве, чем его предшественники, он вознамерился на месте английского дома возвести итальянский дворец. Таким образом, кирпич исчез за сдоем штукатурки и облицовкой из тесаного камня, на въезде в парк и в саду были установлены посредственные римские мраморные статуи, а на противоположном берегу пруда было возведено подобие храма Сивиллы в Тиволи.
И Касттрингем стал выглядеть совсем иначе – правда, на мой взгляд, менее привлекательно. Но в последующие годы дворяне, обитавшие по соседству, сильно восхищались им и воспринимали как образец.
Однажды утром (в 1754 году) он проснулся невыспавшимся. Погода стояла ветреная, и, несмотря на то, что труба усердно дымила, в комнате было так холодно, что ему приходилось постоянно поддерживать огонь. К тому же какой-то стук в окно не давал ему ни минуты покоя. А в тот день предвиделись гости, которые жаждали разнообразных увеселений. И напавший на него приступ хандры (который не прекратился даже во время веселья) был настолько силен, что он стал опасаться за свою репутацию устроителя развлечений. Но более всего он был раздражен из-за бессонной ночи и определенно решил не ночевать более в свой комнате.
Это было главной темой его размышлений за завтраком, после которого он стал обходить комнату за комнатой в поисках подходящей спальни. На это ушло довольно много времени. Наконец он нашел комнату с окнами на восток и на север, но мимо нее будут постоянно шнырять слуги, да и кровать оказалась ему не по нраву. Нет, нужна комната с видом на запад – тогда и солнце не будет бить ему по утрам в глаза, и никто не будет бегать взад и вперед по коридору. Но домоправительница почти исчерпала свои ресурсы.
– Вот что, сэр Ричард, – доложила она, – во всем доме есть только одна такая комната.
– Это которая? – заинтересовался сэр Ричард.
– Да сэра Мэтью… Западная комната.
– Вот и поместите меня туда – там я и стану спать, – объявил ее хозяин. – Куда идти? А, сюда. – И он поспешно двинулся к комнате.
– Но, сэр Ричард, там никто не спал вот уже сорок лет. После того как там умер сэр Мэтью, там даже не проветривали.
Сообщив это, она, шурша юбками, побежала вслед за ним.
– Давайте, миссис Чиддок, открывайте! Могу я наконец увидеть эту комнату?
Дверь была открыта; и воздух в комнате действительно оказался спертым и тяжелым. Сэр Ричард подошел к окну и тут же, что входило в его привычку, откинул занавески и распахнул створки. Этой части дома перемены почти не коснулись, ее скрывал огромный ясень, возвышавшийся прямо у окна.
– Проветрите хорошенечко комнату, миссис Чиддок, и перенесите сюда мою кровать. А в старой поместите епископа Килморского.
– Умоляю вас, сэр Ричард, – прервал его чей-то голос, – мне необходимо поговорить с вами, будьте любезны.
Обернувшись, сэр Ричард увидел в дверях человека в черном. Тот поклонился:
– Простите за вторжение, сэр Ричард. Вы, наверное, вряд ли меня помните. Я – Уилльям Кроум, мой дед был викарием при вашем прадеде.
– Что ж, сэр, – ответил сэр Ричард, – имя Кроума всегда служит пропуском в Кастрингаем. Я рад возобновить знакомство, продолжающееся вот уже два поколения. Чем могу помочь вам? Столь ранний визит и, если не ошибаюсь, ваш костюм свидетельствуют о том, что вы спешили.
– Вы абсолютно правы, сэр. Я тороплюсь из Норвича в Бери-Сент-Эдмунд и заехал по пути к вам, чтобы ознакомить вас с некоторыми документами, которые я недавно нашел среди бумаг деда. Мне кажется, вы найдете кое-что касающееся вашей семьи.
– Вы необыкновенно любезны, мистер Кроум, и, ежели вы соблаговолите последовать за мной в кабинет и угоститься вином, мы сможем вместе просмотреть бумаги. А вы, миссис Чиддок, как я уже просил, проветрите помещение… Да, именно здесь умер мой прадед… Да, возможно, из-за дерева тут сыровато… Нет, больше ничего не желаю слушать. Прошу вас, не возражайте. Вы получили указания – ступайте. Пойдемте, сэр?
И они отправились в кабинет. В пакете, который молодой мистер Кроум – он только что стал членом совета Клэр-Холла в Кембридже и позднее публиковался в таком серьезном издании, как «Полинуса», – привез с собой, были и записки старого викария, касающиеся смерти сэра Мэтью Фелла. Так впервые сэр Ричард столкнулся с таинственным «Гаданием на священной книге», о которым вы уже слыхали.
– Что ж, – заметил он, – Библия прадеда дает-таки благоразумный совет: «
В кабинете имелась семейная библиотека, которая еще лишь ожидала прибытия книг, закупленных сэром Ричардом в Италии, и была не слишком многочисленна.
Сэр Ричард перевел взгляд на книжный шкаф.
– Интересно, – сказал он, – остался ли этот старый предсказатель в целости и сохранности? Кажется, я его вижу.
И он вынул из шкафа унылого вида Библию, на форзаце которой, как и полагается, имелась дарственная надпись: «
– Может, снова погадать на нем, мистер Кроум? Держу пари, наткнемся на какое-нибудь имя в Паралипоменоне. Гм! так что тут у нас? «И станут поутру искать меня, но не найдут». Ну, ну! Ваш дед увидел бы в этом настоящее предзнаменование. Ладно, хватит прорицаний! Все это – сказки. Хорошо, мистер Кроум, я крайне благодарен вам за эти записи. Как я понимаю, вы, увы, торопитесь. Прошу вас, еще бокал.
И, соблюдя правила гостеприимства, которое было искренним (сэру Мэтью пришлись по нраву такт и манера поведения молодого человека), он распрощался с посетителем.
А днем прибыли гости: епископ Килморский, леди Мери Херви, сэр Уилльям Кентфилд и другие. В пять часов обед, вино, карты, ужин, и наконец все отошли ко сну.
На следующее утро сэр Ричард отказался идти на охоту с остальными. Охоте он предпочел беседу с епископом Килмортским. Этот прелат, в отличие от большинства ирландских епископов своего времени, подолгу проживал в своей епархии. В то утро они оба гуляли вдоль террасы и обсуждали вопрос улучшения поместья. Епископ, указав на окно Западной Комнаты, сказал:
– Ни один бы человек из моей ирландской паствы никогда бы не согласился жить в этой комнате, сэр Ричард.
– Почему, мой лорд? Вообще-то это моя комната.
– По ирландским поверьям, сон близ ясеня приносит несчастье, а в двух ярдах от вашего окна растет высокий ясень. Очень может быть, – улыбнулся епископ, – что вы уже почувствовали на себе его влияние – не очень-то бодро вы выглядите после ночного отдыха.
– Из-за него ли или из-за чего другого, но я действительно не мог заснуть до четырех утра. Но завтра дерева уже не будет, так что оно не сможет мне больше помешать.
– Я приветствую ваше решение. И вряд ли чистый воздух в состоянии проникнуть в вашу комнату сквозь такую густую листву.
– И тут вы правы, ваша светлость. Правда, ночью я не открывал окно. Мне мешал спать какой-то шорох – наверное, ветки царапали окно.
– Вряд ли, сэр Ричард. Вот… посмотрите отсюда. Нижние ветви даже не касаются окна… если только в бурю, но ночью таковой не наблюдалось. Им не хватает до окна фута.
– Да, действительно. Тогда интересно, что там скреблось и шуршало… на пыльном подоконнике остались какие-то следы.
В конце концов они пришли к выводу, что, должно быть, крысы пролезли сквозь плющ. Эта идея пришла в голову епископу, сэр Ричард согласился.
День прошел спокойно, наступил вечер, компания разбрелась по комнатам, пожелав сэру Ричарду хорошо провести ночь.
Заглянем же в его спальню: свет погашен, сквайр в постели. Комната расположена прямо над кухней, ночь стоит тихая и теплая, поэтому окно распахнуто настежь.
Что происходит в кровати, почти не видно. Но вот какое-то странное движение – создается впечатление, что сэр Ричард быстро мотает головой из стороны в сторону, издавая еле слышный звук. А теперь кажется, так обманчив этот полумрак, что у него несколько голов, круглых и коричневатых, которые двигаются взад и вперед, а порой оказываются даже у него на груди. Какой кошмарный обман зрения. А может?.. Слышите! Что-то мягко, будто котенок, прыгает с кровати и мгновенно исчезает за окном; вот еще один прыжок… четыре… и снова тишина.
И станут поутру искать меня, но не найдут.
И сэр Ричард, как и сэр Мэтью, лежит в кровати мертвый и почерневший!
Как только новость распространилась, под окном собрались бледные притихшие гости и слуги. Итальянские отравители, папские шпионы, ядовитый воздух… выдвигались и другие догадки, один епископ Килморский смотрел на дерево. В развилке его ствола сидел белый кот и глядел вниз в дупло – за много лет дерево стало полым внутри до самых корней. Кота явно интересовало что-то происходящее внутри.
Вдруг он встал и склонился над дуплом – подгнивший край обломился, и кот свалился внутрь. Услышав шум, все подняли головы.
Мы все знаем, как умеют кричать коты, но я надеюсь, что мало кому доводилось слышать вопль, какой раздался из ствола огромного ясеня. Кот вскрикнул два или три раза – точно свидетели не помнят, – затем послышался приглушенный звук борьбы… и тишина. Но леди Мери Херви немедленно упала в обморок, а домоправительница, заткнув уши, помчалась прочь и бежала до тех пор, пока не упала на террасе.
Остались лишь епископ Килморский и сэр Уилльям Кентфилд. Но даже они были неимоверно потрясены, хотя слышали всего лишь крик кота. И сэр Уилльям дважды сглотнул, прежде чем произнес:
– Что-то с этим деревом не то, мой лорд. Я считаю, надо его сейчас же осмотреть.
На том и порешили. Принесли лестницу, и садовник полез наверх, но, посмотрев вниз, он ничего, кроме чего-то шевелящегося, разглядеть не смог. Тогда был доставлен фонарь, к которому привязали веревку.
– Необходимо посмотреть, что там на дне, мой лорд. Могу поклясться, что секрет ужасных смертей таится там.
И снова садовник полез наверх и осторожно спустил фонарь внутрь.
Когда он склонился над дуплом, желтый свет упал на его лицо, и, прежде чем он закричал страшным голосом и упал с лестницы – на счастье, его успели поймать, – двое мужчин увидели в его глазах выражение недоумения, ужаса и отвращения. Фонарь же упал в дерево.
Садовник был без сознания, потребовалось какое-то время, чтобы услышать от него хоть слово.
Но к тому моменту им уже было на что смотреть. Фонарь, упав на дно, по всей вероятности, разбился, и от его пламени внутри ясеня загорелись сухие листья и прочий мусор. Через несколько минут из ствола повалил густой дым, потом показалось пламя – короче говоря, дерево горело.
Присутствующие окружили дерево кольцом на расстоянии нескольких ярдов, сэр Уилльям и епископ послали слуг за оружием и инструментом – мало ли что могло вылезти из своего логовища.
Оно и вылезло. Сначала на развилке неожиданно возникло круглое, величиной с голову, охваченное огнем тело, но оно упало обратно. Пять или шесть раз оно пыталось выбраться наружу, затем этот шар, подпрыгнув в воздухе, свалился на траву, где и остался лежать, не двигаясь. Епископ отважился подойти поближе и увидел… останки огромного паука, жилистого и сухого! Чем сильнее разгорался пожар, тем больше кошмарных чудовищ вылезало из ствола, и все они были покрыты сероватой шерстью.
Ясень горел целый день. И все это время мужчины оставались рядом и уничтожали удиравших тварей. Наконец наступил момент, когда никто уже не вылезал наружу, и люди, осторожно приблизившись к тому, что осталось от дерева, стали внимательно разглядывать его корни.
«Под стволом, – рассказывал епископ Килморский, – была круглая яма в земле, в ней лежали два-три тела этих тварей, которые просто задохнулись от дыма, но, что самое странное, у стены этой норы лежала скрюченная мумия или скелет человеческого существа, череп его совсем высох, остались лишь черные волосы, которые, как заявили те, кто его изучал, принадлежали женщине, умершей пятьдесят лет назад».
Номер 13
Среди городов Ютландии Виборг считается одним из самых значимых, и справедливо. Он является центром епархии и известен своим красивейшим, хотя и новым собором, очаровательнейшим садом, великолепнейшим озером и огромным количеством аистов. Поблизости находится одно из чудеснейших местечек в Дании – Халд, к которому прилегает Финдеруп, где в 1286 году маршал Стиг убил короля Эрика Глиппинга в день святой Сесилии. Когда в семнадцатом веке могилу Эрика вскрыли, то обнаружили на его черепе пятьдесят шесть вмятин от удара железной булавой с квадратной «головкой». Впрочем, я пишу не путеводитель.
Лучшие гостиницы Виборга «У Прейслера» и «Феникс» могут предложить вам все что пожелаете. Но мой кузен, о чьих приключениях я собираюсь вам поведать, посетив Виборг, остановился в «Золотом льве». С тех пор он там больше не появлялся, и на последующих страницах вы, вероятно, найдете причину подобного воздержания.
«Золотой лев» – один из немногих домов, которые остались в целости после великого пожара 1726 года. Тот пожар чуть ли не полностью уничтожил собор, согнскую церковь, ратушу и другие, не менее любопытные здания. Гостиница представляет собой большой дом из красного кирпича – вернее, фасад у него из кирпича, – со ступенчатым фронтоном и с текстом из Библии на двери. А стены внутреннего двора, куда въезжает омнибус, представляют собой «решетку» из белой штукатурки и черных деревянных балок.
Когда мой кузен подошел к двери, солнце уже садилось и внушительное здание было освещено ярким светом. Кузен пришел в полный восторг – так ему понравился этот старинный дом, – и он решил, что в гостинице, столь типичной для старой Ютландии, ему будет жить удобно и приятно.
В Виборг мистера Андерсона привело не дело в обычном понимании этого слова. Он занимался историей датской церкви, и ему стало известно, что в Государственном архиве Виборга хранятся спасенные от огня документы, касающиеся последних дней истории Римско-католической церкви в Дании. Таким образом, он решил посвятить определенное время (две-три недели) изучению и копированию этих документов, надеясь, что в «Золотом льве» найдется комната подобающего размера, которая могла бы служить ему одновременно и спальней, и кабинетом.
Он изложил свои пожелания хозяину гостиницы, последний после некоторого раздумья предложил ему самому посмотреть комнаты и выбрать ту, которая придется по вкусу. Эта идея понравилась мистеру Андерсону.
Верхний этаж он отверг очень быстро – после долгого рабочего дня еще и наверх подниматься… на втором этаже не оказалось помещения требуемых размеров… но на первом все-таки нашлись две-три комнаты, которые прекрасно подходили ему.
Хозяин настаивал на Номере 17, но мистер Андерсон заметил, что его окна выходят на глухую стену соседского дома и посему днем в комнате будет темно. Лучше уж Номер 12 или 14, они оба глядели на улицу, и хотя будет и шумновато, зато светло, да и вид замечательный.
В конце концов, сошлись на Номере 12. Как и в соседних номерах, в нем было три окна – все по одной стороне, и комната казалась чуть высоковатой и необыкновенно длинной. Камин, разумеется, отсутствовал, но зато печка была красивой и очень старой – чугунная и с изображением Авраама, приносящего в жертву Исаака, над ним надпись «
Приближалось время ужина; умывшись, Андерсон вышел на лестничную площадку – до звонка колокольчика оставалось несколько минут. Тогда он решил изучить список постояльцев. Как принято в Дании, тот был написан на большой черной доске, каждая строка начиналась с номера комнаты. Список не поражал воображение. Немец-адвокат, или Sagförer[17], и коммивояжеры из Копенгагена. Единственным, что давало пищу для размышления, являлось отсутствие Номера 13, но и это для Андерсона новостью не оказалось – он и раньше обращал на это внимание, проживая в датских отелях. И его давно занимал вопрос, действительно ли неприязнь именно к этому числу – совершенно обычному – столь распространена, что найти постояльца в подобный номер крайне трудно; поэтому он решил разузнать у хозяина, встречал ли тот или его коллеги клиентов, которые отказывались жить в тринадцатой комнате.
О том, как прошел ужин, он мне не рассказал (а я излагаю историю так, как слышал ее от него), вечер тоже не отличался событиями: Андерсон раскладывал одежду, книги и бумаги. В одиннадцать он решил лечь спать. А как и большая часть людей в наши дни, перед тем как заснуть, он читал, но, как теперь припоминает, книжка, которую мой кузен читал в поезде и которая годилась для подобного занятия, осталась в кармане его пальто, висевшего на вешалке рядом со столовой.
Сбежать вниз и забрать пальто было делом одной минуты, и, хотя в коридорах было, разумеется, темно, он без труда нашел свою комнату. По крайней мере, он так полагал, потому что, когда дернул за ручку, дверь открываться отказалась, и он услышал, что кто-то быстро ходит по комнате. Он наверняка ошибся дверью. Где же его комната – справа или слева? Взглянул на номер – 13. Значит, его комната слева, и он оказался прав. И только лежа в кровати и прочитав три-четыре страницы, потушив свет и приготовившись спать, ему внезапно пришло на ум, что на доске Номер 13 отсутствовал. Ему стало обидно, что он не достался ему. Может быть, таким образом он бы оказал хозяину небольшую услугу – тот впоследствии всем рассказывал бы, что англичанин знатного происхождения жил там целых три недели и остался ею доволен. Хотя, вероятно, эта комната предназначена для слуг или еще для чего.
Да и вряд ли она такая же большая и удобная, как его. И он обвел комнату сонным взглядом. Уличный фонарь слегка освещал ее. «Любопытно», – подумал он. При неясном свете помещения всегда кажутся больше, а это же будто уменьшилось в длину и, соответственно, стало выглядеть выше. Да ладно! Спать гораздо важнее, и он отошел ко сну.
На следующий день Андерсон набросился на Виборгский городской архив. Его приняли с радостью – как и везде в Дании – и с легкостью предоставили доступ ко всем документам, какие он желал посмотреть. Оказалось, что документов гораздо больше, чем он предполагал, да еще и очень интересных. Помимо официальной документации имелось большое собрание переписки епископа Йоргена Фрииса, последнего епископа Римско-католической церкви. Переписка содержала много удивительных и так называемых «интимных» деталей его частной жизни и давала представление и о характере епископа. Упоминался и дом, которым владел епископ, хотя он там и не жил. Его обитатель, насколько можно было судить, считался позором и камнем преткновения для реформаторов. Он навлек бесчестие на город, писали они, занимался колдовством и продал душу врагу. Типичный образчик грубой развращенности и религиозных предрассудков папистов, которые кричали, что этот змей и кровожадный Troldman[18] находится под опекой и покровительством епископа. Упреки в свой адрес епископ встретил с отвагой:
он высказал протест в связи с обвинением в колдовстве и потребовал у оппонентов передать дело в суд – разумеется, церковный – и досконально его изучить. Он более, чем кто-либо, готов признать Николаса Франкена виновным, если в результате свидетельских показаний окажется, что тот повинен в тех преступлениях, которые ему приписываются неофициально.
Архив закрывался, и Андерсон успел лишь мельком заглянуть в следующее письмо лидера протестантов Расмуса Нильсена, но главный его смысл, как он понял, заключался в том, что христиане больше не зависели от решений римских епископов и что епископский суд больше не был, да и не мог быть достойным и правомочным в решении столь серьезного и важного дела.
Покинув архив, мистер Андерсон вместе с директором архива – пожилым джентльменом – решили прогуляться, ну, и само собой речь зашла о документах, о которых я только что рассказывал.
Герр Скавениус, виборгский архивариус, хорошо знал документы, имевшиеся в его владении, правда, в основном те, которые пользовались широким спросом. Специалистом же периода Реформации он не являлся. Его крайне заинтересовал рассказ Андерсона. И он сказал, что с большой радостью будет ждать публикацию Андерсоном этих единиц хранения. «Я никак не могу узнать, – добавил он, – где находился этот дом епископа Фрииса. Я тщательно изучил топографию старого Виборга, но, к несчастью, из поземельной книги владений епископа, большая часть которой хранится в архиве, лист с указанием его владений в городе утрачен. Но ничего. Возможно, мне повезет и когда-нибудь я найду его».
Поделиться книгой: