Помоги проекту - поделись книгой:
Старая, давным-давно неезженая дорога была потрескавшейся и ухабистой. Выбоины поперек словно ручьи. Газик швыряло из стороны в сторону. У Мартемьяна Колонкова от тряской езды болела голова. Но все же ему было не так тяжело, как Сидору Гремину, который сидел сзади на жестком сиденье, оцепившем прямоугольником кузовок газика. Сидор Гремин морщился, вздыхал, то и дело жалобно говорил: «Не гони… Не дрова везешь. Дорога-то…»
Дорога… Проселочная, таежная. Заросла густой пахучей полынью и бегун-травой. Только по едва различимой колее и поймешь, что бежит она, бежит, как встарь.
Чудилось Мартемьяну Колонкову: вон из-за того крутоярья выйдет сейчас старый карым с короткоствольной берданкой через плечо, скажет:
— Мартемьянушка, во добром здравии будем нонесь — зверь пошел…
Суров был отец, а душа добрая. Порол нещадно Мартемьянушку и любил неистово. С семи лет начал его брать на охоту. «Учись. Я подохну, куда пойдешь? Другого промысла тут нету. А без меня кто тебе поможет? Нет такого меж людьми, чтоб помочь. Всяк в свою сторону гнет». И Мартемьянушка учился и зверье бить, и себя не жалеть.
— Не хнычь, технорук, — обернувшись к Сидору Гремину, бросил Мартемьян Колонков. — Скоро доползем. — Помолчал, сказал: — Отец у меня промысловиком был. Злой до охоты, как и до всего прочего. И хорошо, может, а? Как же без злости? Ничего путного не сделаешь.
Духота в газике — стекла не открываются. Вспотел Мартемьян Колонков, попросил шофера:
— Останови-ка…
Шофер — человек подневольный, ему что ехать, что стоять, все равно, лишь бы время шло.
Мартемьян Колонков и Сидор Гремин вышли из машины. А потом долго стояли, глазели по сторонам и с наслаждением вдыхали свежий лесной воздух.
Неожиданно они увидели: между деревьями что-то промелькнуло. И не успели еще сообразить, что к чему, как на дорогу вышел, воровато озираясь, длинный, будто жердь, парень.
— Лешка, — догадался Мартемьян Колонков.
— Он, — подтвердил Сидор Гремин.
Лешка заметил начальство, замедлил шаг, затем махнул рукой и подошел ближе.
Через плечо у Лешки — кожаная сумка. Сумка оттягивает плечи. Видно, набита чем-то тяжелым.
— Ты чего здесь делаешь? — поинтересовался Мартемьян Колонков.
— Прогуливаюсь, — сказал Лешка. — Прогуливаюсь, товарищ начальник.
— А здесь что? — показывая на сумку, хмуро спросил Мартемьян Колонков. Лешка смутился, на шее выступили розовые пятна. Но что-то подсказывало ему: не бойся, беды не случится, начальник — свой в доску, а Сидор Гремин и того лучше.
— Сумка. Обычная. А разве не видно?
Потемнел Мартемьян Колонков в лице — Лешкино нахальство для него — нож к горлу.
— Потреплись у меня. Живо утащу к леснику.
Но угроза была призрачная — ни Лешка, ни сам Мартемьян Колонков в нее не верили.
— Не пугайте, — сказал Лешка. — Я не из робких. Меня на пушку не возьмешь. Да и кто у вас лямку тянуть будет, если вы нынче меня, после — другого… Э, так и погореть можете, Мартемьян Пантелеич: на сплаву-то — топляки сплошные.
— Замолчи! — сказал Мартемьян Колонков.
— Избу буду строить, — будто не услышав, вдруг решил сыграть начистоту Лешка.
— Глянь-ка на него, — удивился Мартемьян Колонков.
— Много ли у вас заработаешь? — разоткровенничался Лешка. — А тут добро под боком — все равно пропадет. У Ераса силенок не хватит собрать. Урожайно… — и, помедлив, добавил: — Облепиха сейчас в городе в цену входит. Ништяк, что зелено.
Мартемьян Колонков растерялся — слова не вымолвит. Глядел он, глядел на Лешку, наконец, тоскливо выдохнул:
— Так… — и махнул рукой.
Уже больше часа Ерас Колонков и Филька лопатили землю. А земля тяжелая, пахучая. Суглинок… И саженцы в руках легкие, подрагивают на ветру листочками. Вытаскивает саженцы из сумки Филька, передает леснику, а тот их во взрыхленный суглинок — раз за разом, раз за разом…
У Ераса Колонкова разламывается спина, отяжелели руки. Но не дает он себе роздыху. Торопится. Боится, расшалится погода, разгуляется. А саженцы этого не любят. И Ерас Колонков — тоже. Давно приметил, светлее у него на душе, когда вёдро…
— Для саженцев, Филька, сейчас самое время. И жары большой нет, и солнце хорошее. Быстро примутся.
Скоро сумка опустела, вышли саженцы, расшумелись лепесточками по земле. Вольным-вольно… Филька облегченно вздохнул:
— Все, дядь…
Ерас Колонков выпрямил спину.
— Как все? — не поверил.
— Саженцы кончились, — устало бросил Филька.
— Быстро. Я и не заметил.
Ерас Колонков опустился на землю, вытянул ноги. Сегодня он мог бы и не ходить на разметье. Воскресенье. Но — пришел. «Останься-ка дома, и все об одном будешь: глаз да глаз нужен, когда принимается облепиха. Любой ветерок страшен — погнет, пообломает. А потом — что? Потом пиши пропало — все по новой надо». Оттого и пришел на разметье.
Посидел, успокаивая дыхание. Филька тем временем сбегал на стоянку, в ворохе вещей отыскал бурдюк с водой. Отпил несколько глотков. Вернулся обратно. Филька не терпит табачного дыма, и поэтому не сел рядом с Ерасом Колонковым, который закурил папиросу, а устроился поодаль от него и стал глядеть на облепиховые кусты, отяжеленные незрелыми ягодами. Нравилось — роса на листьях. Время-то уже к полудню, а роса. Капельками блестящими, издали похожими на бусы. Сколько их, перечтешь разве? Внезапно Филька увидел надтреснутые ветки. Сразу пересохло в горле. Приподнялся, вглядываясь, и закричал испуганно:
— Дядь, а дядь, сломки!
Ерас Колонков вздрогнул, услышав. Вскочил на ноги:
— Очумел?
— Опять сломки, — жалобно сказал Филька. У него запершило в горле.
Ерас Колонков увидел, сник и будто ростом меньше стал.
— Я знаю, кто, — тихо сказал Филька. — Он похвалился, Лешка, что живого места на разметье не оставит. Парни мне сказывали.
У Фильки потемнело в глазах. И словно не было привычной робости… Сорвался с места, кинулся к росстани, где вертляво и юрко, как юла, бежал проселок.
— Куда? — крикнул Ерас Колонков, но Филька уже был далеко.
А скоро стало тихо-тихо. Только трава под ногами — вширк-вширк. И кусты облепихи обеспокоенно шумели. Кружил Ерас Колонков по разметью коршуном. Растерянность прошла. Удивление осталось. «Откуда такая дикость?» — думал он. Вспомнил: «Удрал Филька. Как бы чего не натворил сдуру». Вышел с разметья на проселок, столкнулся лицом к лицу с Мартемьяном Колонковым и Сидором Греминым.
— Здрасте…
Заметил — начальник лесопункта вроде не в себе — робкий какой-то, отводит глаза… Хотел было идти дальше, да остановил Мартемьян Колонков.
— Погоди, — сказал он. — Разговор есть. — Слушаю…
— С леспромхозу приказано, — сказал Мартемьян Колонков, — на новые деляны переходить. Так ты нарежь.
— А где их взять, новые-то? — насторожился Ерас Колонков.
— За… облепиховым разметьем, — сказал Мартемьян Колонков. — Технорук покажет. Он уже был здесь.
— Чего? — задохнулся от волнения Ерас Колонков. — За разметьем? Не-ет. Ты сюда не лезь.
— Непонятное что-то говорите. — поморщился Сидор Гремин. — Лезь — не лезь. Впрочем, если вы не желаете, мы позвоним в контору, оттуда и вышлют человека, чтоб нарезал.
— Да, конечно, — сказал Мартемьян Колонков.
— Вон как! — сказал Ерас Колонков и широко зашагал по проселку.
Ястребом влетел Филька в барак. Полусумрак резанул по глазам. Зажмурился. Постоял, обвыкаясь. Услышал:
— А, лесников племяшок заявился. По какой надобности?..
Это — леспромхозовские бабы, на кухне возились, мужей поджидали. Филька повернулся к ним, отчужденно и холодно заблестели оленьи глаза. И опять услышал:
— Сам какой уж есть. Теперь не изменишь. Но парня-то зачем на свой лад, а?
Филька презрительно оттопырил губы, отыскал глазами дверь с захватанной до ржавого блеска ручкой, пересек узкий коридор и уже собирался войти в комнату, как наперерез кинулась простоволосая девчурка. Филька вспомнил: из недавно приехавших. Колючая, как черт. Лешкина симпатия. В клубе не раз примечал, как жалась она к Лешке. Бывало, удивлялся: «И чего в нем нашла? Оглобля да оглобля, только и различия, что голова над оглоблей возвышается».
— Ты куда? — спросила девчурка, схватив Фильку за руку. Ладонь у нее теплая, влажная. Филька смутился. Но вспомнил, зачем пришел, и легонько оттолкнул от себя девчурку. Та отступила и вдруг пронзительно закричала — уши у Фильки звоном зашлись.
— Леша! К тебе лесников племяш!
Подождала и спокойно направилась на кухню. Филька открыл дверь и оказался в небольшой — три на четыре — комнате. У стены стояла кровать, незаправленная, одеяло свесилось до пола, у окна — тумбочка. И — все… Лешка лежал на кровати, закинув ноги в кирзовых сапогах на спинку. Усмехался.
Филька закипел:
— Ты?..
Лешка лениво поднялся с кровати, сказал, догадливый:
— Может, я, а может, нет. Потому ведь и доказательств тоже нет.
— Ты, — сказал Филька. — Я знаю.
— Не треплись.
Филька пошарил глазами по комнате.
— Ты, — сказал. — Я знаю. Только зачем? Неужели не жалко? Мы столько бились… Я бы тебе сам дал, если бы ты попросил по-хорошему.
— Чего дал? — Лешка недоуменно уставился на Фильку.
— Ну ее, облепиху. Только не теперь, а позже, когда бы она вся пошла в спелость.
Лешка рассмеялся. Обидно. Филька вспомнил: «Лешкина краля предупреждала, поди. Он и успел все припрятать». Взгляд его упал на кровать. Покрывало до полу. В голове — догадка…
— Отойди-ка, — сказал он.
— Я тебе отойду, — Лешка ссутулился.
Но Филька и глазом не повел. Подошел к Лешке, оттолкнул его, отдернул покрывало, наклонился, увидел — сумка в полынной засыпи. Выпрямился. Едва не бросился на Лешку. Но перегорел, видно: такую усталость почувствовал — рукой не пошевелишь. Только и сказал: «Эх, ты!..» Глаза у Фильки большие, смущенные. Им вроде стыдно чего-то. Стыдно и совестно. Лешка отворачивался, пытался не глядеть в них. Но глаза преследовали, не отпускали от себя. Злился: «Уж лучше бы…» Лег на кровать, закрыл лицо руками. А Филька вытащил из-под кровати сумку, закинул ее за спину и — к двери. Увидел — бабы у двери. Много… Вышел из барака. Жарко и душно. На сердце — тяжесть.
У Мартемьяна Колонкова после встречи с лесником испортилось настроение. Его раздражало нежелание Ераса Колонкова понять очевидную необходимость предстоящего дела. «Не хочет нарезать, а придется, — думал он. — Неужели не понимает, что придется?» Но когда проходили мимо облепихового разметья, вдруг почувствовал, что не будет Ерас Колонков нарезать и что это придется в самом деле поручить кому-то другому.
На облепиховом разметье тяжелым соком созревания наливались зеленые ягодки. Разлапистые кусты гнулись книзу. И у Мартемьяна Колонкова отчего-то стало на душе много лучше. «Ишь ты, — удивлялся он, — растет лапушка. И у нас растет». Удивлялся и пытался как-то отделить облепиховое разметье от Ераса Колонкова. Будто растет оно само по себе и нет в том ничего от лесника. Хотя знал — есть. И немало.
— Как считаешь, на сколько хватит новых лесосек? — спросил Мартемьян Колонков и покосился на технорука.
— Лет на десять, пожалуй, — сказал Сидор Гремин.
— На десять. А потом? — голос у Мартемьяна Колонкова непривычно мягкий. Грустноватый.
— Потом — выше. В гольцы, — сказал Сидор Гремин. — Работа у нас такая: бери — больше, иди — дальше.
— Да, работа…
— Что с вами, Мартемьян Пантелеич? — показалось Сидору Гремину, с начальником лесопункта что-то неладное. Словно не в своей тарелке. Чудно…
— Ничего.
— Не скажите, я вижу.
— Больно умный стал, — огрызнулся Мартемьян Колонков. — Не пора ли тебе на мое место?
Сидор Гремин густо покраснел. «Вот тебе раз, — подумал он. — Такого еще не было». Припомнил: приехал в Ехэ-Горхон и — прямо в конторку. А там ни души. Просидел до вечера без толку. Надоело. «Куда они к черту запропастились?» Выругался, чемодан в руки и на крыльцо. Да ко времени. К конторке подкатила конка. Из нее выпрыгнул мужик в сером картузе. Сидор Гремин к нему:
— Я из леспромхоза. Мне бы начальника.
— Ну, я за него.
— Меня к вам техруком, — осторожно сказал Сидор Гремин.
— А, техруком, — подобрел сразу в лице. — Это славно, сколько уж жду. — Взял под руку Сидора Гремина, привел в конторку. А потом сказал ему:
Поделиться книгой: