Помоги проекту - поделись книгой:
— И у нас не сахар. До сих пор бабы вместо хлебушка лебеду жрут. По первому сорту почитают. А на детишек-то и смотреть страшно — худущие и росту малого.
Мартемьян Колонков строго смотрел на него:
— Не жалобься. Этим не пособишь.
Отводили душу в беседах. На работу устраиваться не торопились. Деньги, привезенные с фронта, еще были.
Но долго ли так-то? Вызвали в контору леспромхоза, мужик здоровый, сказали, фронтовик, грамотный, принимай лесопункт. Отнекиваться причины не было — работа почетная. Согласился.
А Ерас — в лесники… Мол, весь род у нас бродяжий. И я — тоже.
С тех пор реже стали видеться. Работы по горло у Мартемьяна Колонкова — закрутился. Сегодня — одно, завтра — другое. Где уж тут успеть-то? Но успеть надо, иначе хрен с редькой, а не начальник лесопункта. Однажды услышал, взял Ерас Колонков к себе в дом племяша. Обрадовался за дружка-приятеля: теперь тот не один будет — двое, а это что-нибудь да значит! И снова зачастил к Ерасу Колонкову. Вместе обхаживали племяша, угождали… Прочили ему всяк свое.
— Я его по лесорубскому делу определю, — говорил Мартемьян Колонков.
— Нет, паря, — не соглашался Ерас Колонков. — Филька в лесники пропишется.
— Из леспромхоза? — поднялся Мартемьян Колонков с кровати. — Иду…
Звонил главный инженер. А кто же еще?..
— Слушаю, — сказал Мартемьян Колонков тоном человека, который заранее знает, о чем думает и о чем будет говорить тот, кто находится на другом конце провода.
— Были в урочище? — спросил главный.
— Были, — ответил Мартемьян Колонков.
— Когда переходите?
— Сразу, как будет распоряжение.
Мартемьян Колонков умеет говорить с теми, кто выше… За долгие годы работы начальником лесопункта научился этому в общем-то несложному искусству.
— Будет… — сказал главный. — С лесничеством согласовано. Отведут деляны.
— А людей на сплав?.. — начал было Мартемьян Колонков, но… звонки. Короткие, отрывистые. Все.
Постоял, бормоча зло: «Где хочешь занимай, а начальству дай…» Затем положил трубку, снова поднял ее, услышал недовольный девичий голос.
— Сима, ты? — спросил. Сказал: — Вызови Гремина.
Донеслось недоуменное:
— Да-к, ночь…
Взорвался.
— Вызови, говорят.
Увидел возле себя Зиночку, смутился, прищурил глаза…
Вызвали Сидора Гремина. Велел ему прийти. Бросил трубку, прошел к себе в комнату, тяжело опустился на кровать — обеспокоенно скрипнули пружины.
В дверях вырос Сидор Гремин. Лицо заспанное, а глаза все те же — шальные. «Красив, зараза», — одобрительно подумал Мартемьян Колонков о техноруке и подозвал его к себе.
Раненько поднялась с постели Нюра Турянчикова. Походила по комнате, разминая отекшие с ночи ноги. Собралась было затопить печку, да передумала. Заняться больше было нечем, и Нюра Турянчикова, накинув на плечи халат, вышла из барака.
Еще не погасли звезды. Бледные, светились лениво. Петухи хриплыми голосами затевали перекличку. Лениво скрипели створы ворот. Подле барака лежал поселковый бугай, положив голову в пахучую траву. Глаза у бугая чуть прикрыты, острые, буравчиками.
Нюра Турянчикова, по натуре не боязливая, осторожно обошла бугая. «Кто знает, — подумала, — что ему взбредет в голову? А вдруг, как в прошлый раз, задурит и кинется?..» Но бугаю, видно, не до того было. Он даже не взглянул в сторону Нюры Турянчиковой.
Возле рослого добротного дома начальника лесопункта Нюра Турянчикова увидела Сидора Гремина и Зиночку. Сидели те на лавке, поеживаясь: прохладно с утра… «Тьфу, — сказала под нос. — Полуночники. Ни сна им, ни покоя… Стыда нету…» Вскинула голову, прошла мимо не глядя больше в их сторону.
Ераса Колонкова в избе не было. Увел пеганку на Болян-реку.
— Здравствуй, — сказала Нюра Турянчикова ерасовскому племяшу.
Филька не ответил. Его отношение к Нюре Турянчиковой не то что для других — для него самого было загадкой. Он и доволен бывал, если она приходила, и сердился. Знал, не одобряют в этом вопросе ехэ-горхонцы Ераса Колонкова: мол, своих вдов с войны еще много, колонковских… И тут верти не верти…
Филька углубился в нелегкие, по-мужски неясные размышления. А Нюра Турянчикова — легка на подъем — увидела: не прибрано в квартире, р-раз — веник в руки и… Заправила кровать, сбегала в кутушок, нарезала мелкими ломоточками тугое, улежавшееся с прошлой зимы сало, приметила в буфете початую бутыль араки. Поколебавшись и с сожалением осмотрев измочаленную пробку, поставила бутыль на стол. И только после этого присела на любимый табурет Ераса Колонкова, обитый сверху войлоком.
Заискивающе спросила:
— Филя, а ты… не с той ноги нынче встал?
Фильке всегда-то нравилось, когда Нюра Турянчикова интересовалась его настроением. И теперь — тоже…
— Я-то? Я — нет… — просиял Филька.
Во дворе глухо, два раза тявкнул старый охотничий пес Ераса Колонкова. В представлении промысловиков-любителей не пес — мечта, во всем Ехэ-Горхоне такого не сыщешь. На косулю или на зверя — идет.
Скоро на пороге вырос Ерас Колонков, увидел Нюру Турянчикову. «Рановато», — сказал, будто недовольно, а лицо подобрело, не скроешь.
— Иди завтракать, — по-хозяйски предложила Нюра Турянчикова и пересела с ерасовского табурета на лавку, поближе к Фильке.
Завтракали. Чай горячий обжигает горло, и Ерас Колонков часто рукавом рубахи утирал со лба пот. Морщился.
— Ты чего? — нарушила молчание Нюра Турянчикова. Привыкла к Ерасу Колонкову, догадалась и теперь — тот в раздумье.
— Слышала, — сказал Ерас Колонков. — Сидор Гремин к Байкалу ходил новые деляны искать. Мол, иначе нельзя — не то прикроют лесопункт. И пусть бы… — Выругался. Нюра Турянчикова стыдливо повела плечами. Филька опустил голову.
— Завтра с племяшом пойду опять на разметье, — сказал Ерас Колонков. — Огляжу. Да и другое надо кое-что…
— Правильно, — одобрила Нюра Турянчикова, хотя и не уяснила до конца, что произошло и зачем Ерасу Колонкову надо быть завтра на разметье.
В воскресенье Мартемьян Колонков накинул на плечи старый пиджачишко, в котором щеголял в первые дни после войны, снял со стены дробовик, опоясался патронташем и прикрыл за собою дверь дома.
А потом шел по улице Ехэ-Горхона, стучал в окна, собирал вокруг себя любителей побродяжить по лесу, пострелять… В последнюю очередь заглянул в барак, сорвал с постели Лешку. Оглядел окружавших его мужиков, сказал:
— Кажется, все в сборе, — и повел свою ватажку в лес.
Это уже стало обычным: бродяжить по тайге. Но не одному, с ватажкою. Одному скучно. Бывает, жалуются бабы: «Мой-то опять сорвался в лес с начальником. А дома — о-хо-хо! Совсем от рук отбился». Жалуются, а в душе довольны: дескать, мой-то не лыком шит. С самим начальником. И не важно, что по большей части «пустым» возвращается. Зато на виду…
Что «пустым», это верно. Вот нынче — тоже… Ходили по лесу, зайчишку даже не встретили. Устали. Решили перекусить. Отыскали лужайку и — на землю. Отдохнули. А потом россказни пошли. Из охотничьей жизни. Но были и связанные с прошедшей войной. И, как всегда, больше всех говорил Мартемьян Колонков. И он же громче всех смеялся собственным шуткам.
Неожиданно из кустов вынырнул запыхавшийся Лешка (он по строгой необходимости отлучался) и таинственно зашептал:
— След видел. Широкий, разлапистый. Никак медведь?
Загорелось на душе у ехэ-горхонцев. Разом собрали котелки. Ружья за спину и — за Леткой.
Но прошли они немного. Услышали — хрустнуло впереди. Насторожили ружья. Потом опять хруст и… кашель. А скоро из чащи вышли Ерас Колонков и Филька.
— Уберите ружья.
Ерас Колонков приблизился к начальнику лесопункта, сказал:
— Опять шастаете?
Вышло непривычно строго и сухо.
— А что вам делать? — Это Лешка. Поглядел на Ераса Колонкова, ухмыляясь.
— Ну, ты… — сказал Филька — Не очень-то…
Не понравилось Фильке — тоже нашелся — насмехается над дядей черт долговязый. Взять бы да скрутить как следует.
Ерас Колонков покосился на племяша, догадался: нехорошо у него на душе. Отчего-то и у самого на сердце муторно стало.
— Так что возвращайтесь, Мартемьян Пантелеич, — сказал. — И ватажку свою не забудь прихватить. А то неровен час — натворит всякого — не расхлебаешь.
— А мы сами своей головой, — сказал Лешка, — соображаем что к чему. При чем тут Мартемьян Пантелеич?
— А это не твоего ума дело, — огрызнулся Ерас Колонков.
— Сезон открыт, — отозвался Мартемьян Колонков, досадуя.
— Открыт, но не на все… Говорил уже, идите до дому. — Разглядел медвежий след: — Вон как… — Рассмеялся: — А его нету. Удрал. И давно. Так-то, охотнички!
Мартемьян Колонков поглядел на лесника, потом на Фильку, подумал: «Племяш-то скорешенько вымахал. Я и не заметил даже. Под стать Ерасу. И в лице что-то одинаковое у обоих. И в плечах схожесть. Крепки. Эх, мне бы такого парня!..»
Неожиданно из ивовых кустов выкатился темно-бурый трепещущий комочек. Наклонился Ерас Колонков, взял в руки комочек, сказал ласково:
— Ишь ты, кедровочка. Окаймлен хвостик-то, светлый. В путаньке увязла, дурочка, — освободил лапки от колючей травы, посадил птаху на ладонь, свистнул: — Вш-и-и-ть! — Кедровка сорвалась с ладони, взвилась вверх.
— Кедровку пожалел, — сказал Лешка. — Ишь, добренький какой.
— Чего? — удивился Ерас Колонков и невольно сделал шаг в сторону Лешки. Но тот за чью-то спину: мол, подальше от греха…
Мартемьяну Колонкову не хочется спорить:
— Ребята, — сказал он. — Поворачивай обратно.
Солнце было высоко, когда Ерас Колонков с Филькою подошли к облепиховым зарослям. Кустарниковое разметье широко: куда глаз ни кинь повсюду завязи еще неспелых желтоватых ягод.
Остановился Ерас Колонков подле разметья, глаза горят: радости-то сколько! Свое все, эх, свое!.. Смеялись ехэ-горхонцы: «Наш-то очумелый — это об Ерасе Колонкове — вздумал сад развести. А как ему быть, саду? Земля у нас дикая, неласковая. И облепиха, хотя и без особых прихотей, но не пойдет — не привычна к нашему краю». Пожимали плечами: «Назем из деревни возит. Но ее не уговоришь, землю. Это не на Темнике! Это — здесь. Разница…»
И Мартемьян Колонков тоже не верил. «Брось, — говорил он. — Иди лучше ко мне. Я тебя сразу мастером. Больше толку будет». Но разве убедишь Ераса Колонкова? У него свой резон — он решил уговорить землю.
И… пошла облепиха. Нынче полагается быть первому урожаю.
— Садись, племяш, — сказал Ерас Колонков. — Отдохнем, покурим.
И сам на траву. Филька — рядом. А трава густущая, пахучая. Это от облепихи. У нее такая особенность: ей самой влаги много не надо, а извлечь из земли и преподнести как на блюдечке: нате, мол, пейте! — это она может.
— Филька, — сказал Ерас Колонков, закуривая. — А урожайно на ягоду. Лист тяжелый, книзу давит.
— Урожайно, — согласился Филька.
— Постой, — неожиданно сказал Ерас Колонков. — Ты как-то спрашивал: стоило ли Лешку так строго?.. Я сам сомневался. А теперь все, не буду больше мучать себя, отпусти-ка, дай-ка волю. — Обернулся к племяшу: — Помнишь, говорил, кустарник поломатый. Где? Покажи.
— Пойдем.
Пробирались сквозь колючий кустарник. Нашли… Несколько облепиховых кустов пригнуто к земле, трава вокруг исхожена. Примята… Надломленные ветки безвольно опущены. У Ераса Колонкова потемнело в глазах, сказали бы теперь — племяш это сделал, и на племяша бы кинулся, запросто.
— Вот видишь, — вздохнул Филька. — Кто бы?
Не ответил Ерас Колонков. Горько было, поэтому и не ответил. Только подумал: «Что они делают? Зачем? Хуже зверья…» Постоял, прикрыв ладонью глаза, словно стыдясь за кого-то… Почувствовал, как стало все безразлично. Но Фильке он сказал:
— Ты погоди меня. Я схожу огляжу…
А что оглядывать? Уже на тысячу рядов все пересмотрено. Но надо было прийти в себя, успокоиться, да и неудобно стало перед Филькой за свою слабость.
Шел по тропке. Уже давно осталось позади облепиховое разметье. Сосны осанистые, как на подбор. Любо-дорого, приходи — бери! Этакое добро!..
А меж сосен березы — стволы белые-белые. И листья узорчатые перешептываются. И мох по земле стелется. Мягкий. И вода в распадках после недавнего дождя искрится — не ушла еще, не исчезла.
Но — сгинула тропка, нырнула под увал и — сгинула. Море… Тихое, спокойное. Остановился Ерас Колонков, долго глядел, как белые барашки ложились на берег. А потом присел на серый, чуть припушенный мхом валун да и застыл, глядя на море. Сине-сине, ни души вокруг. «Эх, — подумал Ерас Колонков. — Хорошо-то!..»
Поделиться книгой: